Генри Каттнер Кэтрин Мур 
Лучшее. Том 1. Робот-зазнайка

«Лучшее. Том 1. Робот-зазнайка»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб., М.; 2016
ISBN 978-5-389-09960-9
Аннотация

В созвездии авторов, составивших Золотой век американской фантастики, Генри Каттнер — одно из самых ярких светил. Его творчество уникально, неповторимо. «Мы — Хогбены, других таких нет», — так начинается знаменитый рассказ о Хогбенах и «прохвессоре», которого из-за его дурацких вопросов пришлось держать в бутылке на подоконнике. То же самое можно сказать о создателе этого удивительного семейства: «Он – Каттнер, другого такого нет».
В двухтомник рассказов Каттнера, который мы представляем читателю, вошло лучшее из малой прозы писателя в лучших из существующих переводов — это блестящие переводы Нинель Евдокимовой, ставшие классикой переводческого искусства в жанре фантастики (цикл о Хогбенах, «Робот-зазнайка», «Авессалом»), это переводческие работы Ирины Гуровой, Светланы Васильевой, Владимира Скороденко, Олега Битова, Владимира Баканова, Игоря Почиталина и других не менее замечательных переводчиков.
Мы делали двухтомник с любовью, чтобы читатели, еще не знающие этого автора, его полюбили. Ну а те, кто знает, любит его давно.

Генри Каттнер
Лучшее. Том 1. Робот-зазнайка

Идеальный тайник

Гэллегер играл без нот и не глядя на клавиатуру. Это было бы совершенно естественно, будь он музыкантом, но Гэллегер был изобретателем. Пьяницей и сумасбродом, но хорошим изобретателем. Он хотел быть инженером-экспериментатором, и, вероятно, достиг бы в этом выдающихся успехов, поскольку моментами его осеняло. К сожалению, на систематические исследования ему не хватало средств, поэтому Гэллегер, консерватор интеграторов по профессии, держал свою лабораторию для души. Это была самая кошмарная лаборатория во всех Штатах. Десять месяцев он провел, создавая устройство, которое назвал алкогольным органом, и теперь мог, лежа на удобном мягком диване и нажимая кнопки, вливать в свою луженую глотку напитки любого качества и в любом количестве. Только вот сделал он этот орган, пребывая в состоянии сильного алкогольного опьянения, и разумеется, теперь не помнил принцип его действия. А жаль... 
В лаборатории было всего понемногу, причем большинство вещей — ни к селу, ни к городу. Реостаты были намотаны на фаянсовых статуэтках балерин в пышных пачках и с пустыми улыбками на личиках. Большой генератор бросался в глаза намалеванным названием "Чудовище", а на меньшем висела табличка с надписью "Тарахтелка". В стеклянной реторте сидел фарфоровый кролик, и только Гэллегер знал, как он там оказался. Сразу за дверью караулил железный пес, предназначавшийся поначалу для украшения газонов на старинный манер или, может быть, для адских врат; сейчас его пустые глазницы служили подставками для пробирок. 
— И что ты намерен делать дальше? — спросил Ваннинг. 
Гэллегер, растянувшийся под алкогольным органом, впрыснул себе в рот двойное мартини. 
— Что? 
— Ты хорошо слышал. Я мог бы дать тебе отличную работу, если бы ты умел пользоваться своим сумасшедшим мозгом или по крайней мере начал следить за собой. 
— Пробовал, — вздохнул Гэллегер. — Не выходит. Я не могу работать, если сосредоточусь. Разве что какую-нибудь механическую рутину. Зато у моего подсознания очень высокий коэффициент интеллекта. 
Ваннинг, невысокий коренастый мужчина со смуглым лицом в шрамах, постукивал каблуками по "Чудовищу". Временами Гэллегер его беспокоил. Этот человек не отдавал себе отчета в своих возможностях и в том, как много могут они значить для Хораса Ваннинга, коммерческого консультанта. Разумеется, "коммерция" была совершенно легальной — ведь современное коммерческое право оставляло множество лазеек, в которые умный человек вполне мог протиснуться. Честно говоря, Ваннинг давал клиентам советы, как ловчее обойти закон, и это хорошо оплачивалось. Отличное знание законов было редкостью в те времена. Инструкции и указы образовывали такой лабиринт, что изучение законов требовало многолетних трудов. Но Ваннинг имел великолепный персонал, огромную библиотеку, содержащую всевозможные инструкции, судебные решения и постановления, и за приличный гонорар мог сказать доктору Криппену, например, как уклониться от уплаты налогов. Самые щекотливые дела он улаживал в полной тайне, безо всяких помощников. К примеру, насчет нейроружья... 
Гэллегер изобрел его, понятия не имея, что это исключительное оружие. Однажды вечером у него испортился сварочный аппарат, и он собрал новый, соединив части пластырем. Гэллегер дал это устройство Ваннингу, но тот, хоть и недолго держал ружье у себя, заработал тысячи кредитов, одалживая его потенциальным убийцам и этим причиняя немало хлопот полиции. 
Например, к нему приходил человек и говорил: 
"Я слышал, вы можете помочь, даже если кому-то грозит приговор за убийство. Если бы, к примеру..." 
"Задний ход, приятель! Я не желаю заниматься такими делами". 
"Гммм. Но..." 
"Я думаю, что теоретически идеальное убийство возможно. Допустим, изобрели новый вид оружия, и образец находится в камере хранения, скажем, на Пассажирском Ракетодроме в Ньюарке". 
"Гммм?" 
"Это всего лишь допущения. Сейф номер 79, шифр тридцать-ну-скажем-восемь. Такие мелкие детали хорошо помогают представить ситуацию, правда?" 
"Вы хотите сказать..." 
"Разумеется, если бы наш убийца добрался до этого теоретического оружия, он мог бы оказаться достаточно хитер, чтобы иметь наготове абонированный ящик... например: сейф 40 в Бруклин-Порте. Он мог бы положить оружие в посылочный ящик и избавиться от улики в ближайшем почтовом отделении. Но все это, конечно, только теория. Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Гонорар за разговор — три тысячи кредитов. Секретарша примет у вас чек". 
Обвинительный приговор был бы в таком случае невозможен. Прецедент: вердикт суда 875-М по делу штата Иллинойс против Добсона. Необходимо установить причину смерти, не исключая возможность несчастного случая. Как отметил судья Верховного суда Дуккет во время процесса Сандерсона против Сандерсона, где речь шла о смерти свекрови обвиняемой... 
"Безусловно, прокурор со своим штабом экспертов-токсикологов должен согласиться, что... 
Короче говоря, ваша честь, я ходатайствую о прекращении дела ввиду недостатка улик и невозможности выяснить причину смерти..." 
Гэллегер так никогда и не узнал, что его сварочный аппарат оказался таким опасным оружием, а Ваннинг время от времени навещал его запущенную лабораторию, внимательно следя за плодами научных забав приятеля. Не раз он получал таким образом весьма полезные приспособления. Однако, все дело было в том, что Гэллегер не хотел работать по-людски! 
Он еще раз глотнул мартини, тряхнул головой и поднял свое худое тело с дивана. Потом лениво подошел к заваленному каким-то хламом столу и принялся перебирать обрывки проводов. 
— Что ты делаешь? 
— Не знаю. Играю, наверно. Я просто складываю вместе различные вещи, и порой из этого что-то получается... Только я никогда не знаю, что это будет. — Гэллегер бросил провода и вернулся на диван. — А, к черту все это! 
"Вот чудак", — подумают Ваннинг. Гэллегер был типом в принципе аморальным, совершенно неуместным в сложном современном мире. С первобытным весельем смотрел он на мир со своей личной колокольни и... делал весьма полезные вещи. Но только для собственного удовольствия. 
Ваннинг вздохнул и оглядел лабораторию — его педантичная натура страдала при виде такого бардака. Машинально подняв с пола мятый халат, он поискал глазами какой-нибудь крючок и, конечно, не нашел. Гэллегер, вечно страдающий от недостатка проводящих металлов, давно повырывал из стен все крючки. 
Ваннинг подошел к металлическому шкафу, стоящему в углу, и открыл его. Внутри не было никаких вешалок, поэтому он сложил халат и положил на дно, а сам снова присел на "Чудовище". 
— Выпьешь? — спросил Гэллегер. 
Ваннинг покачал головой. 
— Нет, спасибо. Завтра у меня дела. 
— Ерунда, примешь тиамин. Бр-р, дрянь. Я работаю гораздо лучше, если голова обложена надувными подушками. 
— А я нет. 
— Это дело опыта, — буркнул Гэллегер. — А опыта может набраться каждый, если только... На что ты там уставился? 
— Этот шкаф... — сказал Ваннинг, удивленно хмуря брови. — Ну-ка, что там такое... 
Металлическая дверь была закрыта неплотно и медленно приоткрывалась. А от халата, который Ваннинг только что туда положил, не было и следа. 
— Это краска такая, — сонно объяснил Гэллегер. — Что-то вроде пропитки. Я обработал внутренность шкафа гамма-лучами. Но он ни к черту не годится. 
Ваннинг передвинул лампу, чтобы лучше видеть. Шкаф не был пуст, как он решил в первый момент. В нем, правда, не было халата, зато находилось что-то маленькое, бледно-зеленое и почти сферическое. 
— Он что, растворяет вещи? — спросил Ваннинг, вытаращив глаза. 
— Ага. Вытащи его и увидишь. 
Ваннинг не торопился засовывать руку внутрь. Найдя длинный штатив для пробирок, он подцепил им шарик и тут же отвернулся, потому что разболелись глаза. Зеленый шарик менял цвет, форму и размер, и вскоре превратился во что-то бесформенное. Внезапно штатив стал удивительно тяжелым. 
И ничего странного: на нем висел халат. 
— Вот такие штуки он и вытворяет, — равнодушно объяснил Гэллегер. 
— Но должна же быть причина. Вещи, которые я засовываю в шкаф, становятся маленькими, но стоит их вынуть, как они обретают нормальные размеры. Может, продать его какому-нибудь фокуснику? — с сомнением предположил он. 
Ваннинг сел, сжимая в руках халат и поглядывая на металлический шкаф. Это был смолисто-черный параллелепипед размерами три на три и на пять футов, покрашенный изнутри серой краской. 
— Как ты это сделал? 
— Что? Сам не знаю. Как-то само получилось. — Гэллегер меланхолично потягивал свою гремучую смесь. — Может, дело тут в растяжимости измерений. Моя пропитка могла изменить свойства пространства-времени внутри шкафа. Интересно, что это может значить? — буркнул он в сторону. — Такие словеса порой пугают меня самого. 
— Это значит... ты хочешь, сказать, что этот шкаф внутри больше, чем снаружи? 
— Парадокс, не так ли? Я думаю, его внутренность находится вообще не в нашем пространстве-времени. Попробуй сунуть туда стол и убедишься. — Гэллегер даже не приподнялся, а лишь махнул рукой в сторону упомянутого стола. 
— Ты прав. Этот стол больше шкафа. 
— Ну, так суй его как-нибудь бочком. Смелее! 
Ваннинг некоторое время возился со столом. Несмотря на небольшой рост, он был силен, как многие коренастые люди. 
— Положи шкаф, легче будет. 
— Я... уф... Ну, и что дальше? 
— Суй туда стол. 
Ваннинг искоса посмотрел на приятеля, пожал плечами и попытался. Разумеется, стол не хотел входить в шкаф. Вошел только угол, а остальное застряло, чуть покачиваясь. 
— И что дальше? 
— Подожди чуток. 
Стол шевельнулся и медленно пополз вниз. У Ваннинга отвалилась челюсть, когда он увидел, как стол постепенно входит внутрь, словно в воде тонет не очень тяжелый предмет. Однако ничто его не всасывало, он просто растворялся. Неизменным оставалось лишь то, что торчало снаружи, но постепенно в шкаф ушло все. 
Ваннинг заглянул в шкаф, и вновь у него заболели глаза. Внутри некое нечто меняло форму, съеживалось и в конце концов превратилось в колючую неправильную пирамиду темно-красного цвета. 
В самом широком месте в ней было не более четырех дюймов. 
— Не верю, — выдохнул Ваннинг. 
Гэллегер улыбнулся. 
— Как сказал герцог Веллингтон: "Это была очень маленькая бутылка, сэр". 
— Погоди минутку. Как, черт возьми, можно засунуть восьмифутовый стол в пятифутовый шкаф? 
— Благодаря Ньютону, — ответил Гэллегер. — Сила тяжести, сечешь? Налей в пробирку воды, и я тебе покажу. 
— Сейчас... Вот, готово. И что теперь? 
— Полную налил? Хорошо. В коробке с надписью "Предохранители" лежит сахар. Положи кусок поверх пробирки, так чтобы одним углом он касался воды. 
Ваннинг сделал, как было сказано. 
— Ну и что? 
— Что ты видишь? 
— Ничего. Сахар напитывается водой и растворяется. 
— Вот именно, — с нажимом сказал Гэллегер. 
Ваннинг задумчиво посмотрел на него и повернулся к пробирке. Кусок сахара медленно растворялся и исчезал. Вскоре его не стало вовсе. 
— Воздух и вода — это совершенно различные физические среды. В воздухе кусок сахара может существовать в виде куска сахара, а в воде только в виде раствора. Та его часть, которая достает до воды, подчиняется условиям, присущим воде, и значит, изменяется в физическом смысле. Остальное дело силы гравитации. 
— Говори яснее. 
— Аналогия и так проще некуда, балбес. Вода — это как бы особые условия внутри шкафа. А сахар — это стол. Ты же видел: сахар постепенно напитался водой, а сила тяжести втянула растворяющийся кусок в пробирку. Допер? 
— Пожалуй. Стол впитался... его впитал элемент, находящийся внутри шкафа, так? Элемент, который заставил стол съежиться... 
— In partis, а не in toto. Понемногу. Например, человеческое тело можно запихнуть в небольшой сосуд с серной кислотой — тоже по кусочку. 
— О-о! — протянул Ваннинг, исподлобья глядя на шкаф. А можно вытащить этот стол обратно? 
— Пожалуйста. Сунь туда руку и вынь его. 
— Сунуть туда руку? Я не хочу, чтобы она растворилась! 
— Не бойся. Процесс этот не мгновенный, ты же сам видел. Прежде чем начнется изменение, должно пройти несколько минут. Ты без опаски можешь сунуть руку в шкаф, при условии, что будешь держать ее там не больше минуты. Сейчас я тебе покажу. 
Гэллегер нехотя поднялся, огляделся, взял пустую бутылку и сунул ее в шкаф. 
Изменение действительно не было мгновенным, а шло постепенно — бутылка меняла размер и форму и наконец превратилась в перекошенный куб размером с кусок сахара. Гэллегер вынул его и положил на пол. 
Куб начал расти и вскоре вновь стал бутылкой. 
— А теперь стол. Смотри. 
Гэллегер вынул небольшую пирамидку, и та через минуту обрела первоначальную форму. 
— Видишь? Держу пари, что компания, занимающаяся складированием, много дала бы за это. Там можно разместить мебель со всего Бруклина, но будут сложности с изъятием нужных вещей. Сам понимаешь: изменение физической природы... 
— Нужно просто составлять план, — рассеянно сказал Ваннинг. — Сделать рисунки находящихся внутри предметов и обозначить их. 
— Сразу видно юриста, — заметил Гэллегер. — А я бы чего-нибудь выпил. 
Он вернулся на диван и присосался к мундштуку. 
— Я дам тебе за этот шкаф шесть кредитов, — предложил Ваннинг. 
— Можешь забирать. Все равно он занимает тут слишком много места. Жаль, что его самого нельзя сунуть внутрь его самого. — Гэллегер засмеялся. — Забавно звучит... 
— Ты так считаешь? Держи. — Ваннинг вынул из бумажника деньги. — Куда их положить? 
— Сунь их в "Чудовище", там у меня банк... Спасибо. 
— Готово... Слушай, объясни мне получше эту хохму с куском сахара. Не одна же сила тяжести втягивает кусок в пробирку, правда? 
— Точно. Еще и осмос. Или нет, осмос как-то связан с яйцами. Может, это овуляция? Проводимость, конвекция, абсорбция? Жаль, что я не изучал физику, тогда бы я знал нужные слова. А так я полный осел. — Гэллегер снова потянул из мундштука. 
— Абсорбция... Дело не только в том, что сахар поглощает воду. В данном случае стол как бы пропитался условиями, царящими внутри шкафа... Как губка или промокашка. 
— Что, стол? 
— Нет, я, — коротко ответил Гэллегер, и воцарилась тишина, прерываемая бульканьем — это он вливал себе в горло алкоголь. 
Ваннинг вздохнул и повернулся к шкафу. Прежде чем поднять его своими мускулистыми руками, он старательно закрыл дверцу на ключ. 
— Уже уходишь? Спокойной ночи. Всего хорошего... всего хорошего... 
— Спокойной ночи. 
— Все-го хо-ро-ше-го! — пропел Гэллегер, заваливаясь спать. 
Ваннинг еще раз вздохнул и вышел в ночной холод. На небе сверкали звезды, и лишь на юге их перекрывало зарево Нижнего Манхеттена. Горящие белым огнем небоскребы слагались в рваный узор. Огромная реклама превозносила достоинства вамбулина: 
"Вамбулин тебя воскресит!" 
Машина Ваннинга стояла у тротуара. Он сунул шкаф внутрь и кратчайшим путем направился в свой офис. Ему вдруг вспомнился По. 
"Украденное письмо", лежавшее на самом верху, просто вывернутое наизнанку и переадресованное, изменилось до неузнаваемости. Господи, какой отличный сейф выйдет из этого шкафа! Ни один вор не будет его взламывать по той простой причине, что он не будет закрыт. Ваннинг мог бы наполнить сейф деньгами, и те тут же стали бы неузнаваемы. Идеальный тайник. 
Но на каком принципе он действует? 
Гэллегера спрашивать было бесполезно, он творил по наитию и не знал, что примула, растущая на берегу реки, обычная примула, зовется primula vulgaris. Понятие силлогизма для него не существовало, он делал выводы, не прибегая ни к общим, ни к частным предпосылкам. 
Ваннинг задумался. Два предмета не могут одновременно занимать одно и то же место, значит, в шкафу все-таки есть какое-то пространство... 
Однако это были только догадки, а должен быть и точный ответ. Пока Ваннинг его не нашел. 
Он добрался до центра и направил машину к зданию, в котором занимал целый этаж. На грузовом лифте он поднял шкаф наверх, однако не стал ставить в своем кабинете — зачем привлекать внимание? — а поместил в небольшую кладовку. 
Вернувшись в кабинет, Ваннинг задумался. А может... Негромко звякнул звонок. Задумавшись, Ваннинг не услышал его, а когда звук все-таки проник в его мозг, подошел к видеофону и нажал кнопку. Серое, мрачное и бородатое лицо адвоката Хэттона заполнило экран. 
— Добрый день, — сказал Ваннинг. 
Хэттон кивнул. 
— Я пытался застать вас дома, но не успел и потому звоню в офис... 
— Не думал, что вы сегодня позвоните. Дело разбирается завтра. Не поздновато ли для разговоров? 
— "Дугон и сыновья" хотели, чтобы я с вами поговорил. Кстати, я был против. 
— Вот как? 
Хэттон нахмурил густые темные брови. 
— Как вам известно, я представляю истца. Есть очень много улик против Макилсона. 
— Это вы так говорите, но доказать что-то невероятно тяжело. 
— Вы против применения скополамина? 
— Разумеется, — ответил Ваннинг. — Я не допущу, чтобы моему клиенту кололи эту дрянь! 
— Присяжным это не понравится. 
— Ничуть не бывало. Дело в том, что Макилсону скополамин противопоказан. У меня есть медицинская справка. 
Голос Хэттона стал еще резче. 
— Ваш клиент растратил эти облигации, и я могу это доказать. 
— Стоимостью в двадцать пять тысяч, верно? Большая потеря для "Дугана и сыновей". А что вы скажете о моем предположении? Скажем, двадцать тысяч найдутся... 
— Это частный разговор? Вы не записываете? 
— Разумеется. Вот смотрите... — Ваннинг поднял вверх шнур с разъемом. — Строго между нами. 
— Это хорошо, — ответил адвокат Хэттон. — Тогда я могу объявить вам, что вы вульгарный мошенник... 
— Фу! 
— Это старый трюк, во-от с такой бородой. Макилсон стянул пять кусков в облигациях, обмениваемых на кредиты; ревизоры уже проверяют это. Потом он пришел к вам, и вы убедили его взять еще двадцать тысяч, а затем предлагаете их вернуть, если "Дуган и сыновья" закроют дело. И делите эти пять тысяч со своим клиентом, что не так уж и мало. 
— Ничего подобного я не признаю. 
— Конечно, не признаете, даже в разговоре по частной линии. Но это само собой разумеется. Только трюк этот давно устарел, и мои клиенты не собираются с вами возиться, а передают дело в суд. 
— И вы позвонили, только чтобы мне это сказать? 
— Нет, я хочу обсудить вопрос с присяжными. Вы согласны на применение к ним скополамина? 
— Вполне, — ответил Ваннинг. Присяжные его не интересовали. Испытание скополамином избавит от многих дней, а может, и недель судебной возни. 
— Хорошо, — буркнул Хэттон. — Предупреждаю: от вас и мокрого места не останется. 
Ваннинг ответил грубым жестом и выключил видеофон. Предстоящая схватка в суде вытеснила из головы мысли о шкафе и четвертом измерении. Ваннинг вышел из конторы. У него еще будет время детально изучить возможности, которые таит в себе этот тайник, а сейчас он не хотел забивать голову. Дома он распорядился приготовить себе выпить и повалился на постель. 
Назавтра Ваннинг выиграл дело, применяя сложные юридические крючки и используя двусмысленные прецеденты. Свое доказательство он построил на том, что облигации не были обменены на деньги. Сложные экономические таблицы доказали это за Ваннинга. Обмен облигаций даже на пять тысяч кредитов вызвал бы подвижку на рынке ценных бумаг, а ничего подобного не произошло. Эксперты Ваннинга завели присяжных в совершенно непроходимые дебри. Чтобы доказать вину, требовалось показать или буквально, или косвенным путем, что облигации существовали с двадцатого декабря, то есть с даты последней ревизии. Прецедентом послужило дело Донована против Джонса. 
Хэттон тут же вскочил с места. 
— Ваша честь, Джонс позднее признался в растрате! 
— Что никак не влияет на первоначальное решение, — тут же парировал Ваннинг. — Закон не имеет обратной силы. Вердикт не был изменен. 
— Прошу защиту продолжать. 
И защита продолжала, возводя сложное здание казуистической логики. 
Хэттон выходил из себя. 
— Ваша честь, я!.. 
— Если мой почтенный оппонент представит суду хотя бы одну облигацию — всего одну из вышеупомянутых — я сдамся. 
Председатель иронически улыбнулся. 
— Действительно, если такое доказательство будет представлено, обвиняемый окажется в тюрьме сразу же после оглашения приговора. Вам это хорошо известно, мистер Ваннинг. Пожалуйста, продолжайте. 
— Охотно. Итак, согласно моей версии, эти облигации никогда не существовали. Это просто результат ошибки при счете. 
— Но ведь подсчет выполняли на калькуляторе Педерсона? 
— Такие ошибки случаются, и сейчас я это докажу. Пригласите моего следующего свидетеля... 
Свидетель, специалист по вычислительной технике, объяснил, как может ошибаться калькулятор Педерсона, и привел примеры. На одном Хэттон его поймал. 
— Протестую, ваша честь. В Родезии, как всем известно, локализованы объекты экспериментального характера. Свидетель не уточнил, о какой именно продукции идет речь. Не потому ли, что Объединенные Предприятия Гендерсона занимаются главным образом радиоактивными рудами? 
— Свидетель, вам задан вопрос. 
— Я не могу на него ответить. В моих документах нет такой информации. 
— Довольно красноречивый пробел! — рявкнул Хэттон. Радиоактивность выводит из строя хрупкий механизм калькулятора Педерсона. Но в конторах фирмы "Дуган и сыновья" нет ни радиоактивных элементов, ни продуктов их распада. 
Встал Ваннинг. 
— Я хотел бы спросить, окуривались ли в последнее время эти конторы? 
— Да. Этого требует закон. 
— Использовался определенный тип соединения хлора? 
— Да. 
— Прошу пригласить моего следующего свидетеля. 
Свидетель, физик и одновременно работник Ультрарадиевого Института, объяснил, что гамма-лучи сильно воздействуют на хлор, вызывая ионизацию. Живые организмы могут ассимилировать продукты распада радия и передавать их дальше. Некоторые клиенты фирмы "Дуган и сыновья" подвергались воздействию радиоактивности... 
— Это смешно, ваша честь! Спекуляция чистейшей воды... 
Ваннинг изобразил обиду. 
— Хочу напомнить дело Дэнджерфилда против "Астро Продактс", Калифорния, тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Все сомнения трактуются в пользу обвиняемого. Я настаиваю, что калькулятор Педерсона, которым считали облигации, мог быть неисправен. Если так оно и было на самом деле, следовательно, облигации не существовали, и мой клиент невиновен. 
— Пожалуйста, продолжайте, — сказал судья, жалея, что он не Джеффрис и не может послать всю эту чертову банду на эшафот. 
Юриспруденция должна опираться на факты, это вам не трехмерные шахматы. Впрочем, это неизбежное следствие политических и экономических сложностей современной цивилизации. Вскоре стало понятно, что Ваннинг выиграет дело. 
Он его и выиграл. Присяжные были вынуждены признать правоту ответчика. Под конец отчаявшийся Хэттон выступил с предложением использовать скополамин, но это предложение было отклонено. Ваннинг подмигнул своему оппоненту и с шумом захлопнул папку. 
Он вернулся в контору, а в половине пятого начались неприятности. Едва секретарша успела сообщить о некоем мистере Макилсоне, как ее отпихнул худощавый мужчина средних лет, тащивший замшевый чемодан гигантских размеров. 
— Ваннинг, мне позарез нужно с тобой поговорить!.. 
Адвокат нахмурился, встал из-за стола и кивком отослал секретаршу. Когда дверь за ней закрылась, он бесцеремонно спросил: 
— Что ты здесь делаешь? Я же сказал, чтобы ты держался от меня подальше. Что у тебя в чемодане? 
— Облигации, — неуверенно объяснил Макилсон. — Что-то не получилось... 
— Идиот! Приволочь сюда облигации!.. — Одним прыжком Ваннинг оказался у двери и старательно запер ее на ключ. Как только Хэттон наложит на них лапу, ты вмиг окажешься за решеткой! А меня лишат диплома! Убирайся немедленно! 
— Ты сначала выслушай, ладно? Я пошел с этими облигациями в Финансовое Объединение, как ты и сказал, но... но там меня уже поджидал фараон. К счастью, я вовремя его засек. Если бы он меня поймал... 
Ваннинг глубоко вздохнул. 
— Я же велел тебе оставить облигации на два месяца в тайнике на станции подземки... 
Макилсон вытащил из кармана бюллетень. 
— Правительство начало замораживать рудные акции и облигации. В одну неделю все будет кончено. Я не мог ждать деньги оказались бы заморожены до второго пришествия. 
— Покажи-ка этот бюллетень. — Ваннинг полистал его и тихо выругался. — Откуда он у тебя? 
— Купил у мальчишки перед тюрьмой. Я хотел проверить курс рудных акций. 
— Гмм... понятно. А не пришло тебе в голову, что бюллетень может быть фальшивым? 
У Макилсона отвисла челюсть. 
— Фальшивым? 
— Вот именно. Хэттон догадался, что я хочу вытащить тебя из тюрьмы, и держал его наготове. А ты купил этот номер, дал полиции улики, а меня подвел под монастырь. 
— Но я... 
Ваннинг сморщился. 
— Как, по-твоему, почему ты увидел того фараона в Финансовом Объединении? Они могли сцапать тебя в любой момент, но решили испугать настолько, чтобы ты приперся ко мне, и одним выстрелом убить двух зайцев! Для тебя — камера, а для меня — прощание с адвокатурой. Проклятье! Макилсон облизал губы. 
— А может, мне уйти через черный ход? 
— Сквозь кордон полиции, который там, конечно, торчит? Вздор! Не прикидывайся большим идиотом, чем ты есть! 
— А ты... ты не можешь их спрятать? 
— Где? Они просветят мой стол рентгеновскими лучами. Нет, я просто... — Ваннинг вдруг замолчал. — Гмм, спрятать, говоришь... Спрятать!.. 
Он повернулся к диктофону. 
— Мисс Хартон? У меня очень важная встреча. Ни под каким предлогом меня не отвлекать. Если вам предъявят ордер на обыск, потребуйте подтверждения через центр. Ясно? О'кей. 
Макилсон слегка ожил. 
— Э... все в порядке? 
— Заткнись! — взорвался Ваннинг. — Подожди меня здесь, я скоро вернусь. — Он подошел к боковой двери и исчез, но очень быстро вернулся, таща металлический шкафчик. — Помоги мне... уф... Ставь вон туда, в угол. А теперь убирайся. 
— Но... 
— Давай-давай, вали! — поторопил Ваннинг. — Я сам знаю, что нужно делать. И молчи громче. Тебя арестуют, но без улик долго держать не смогут. Придешь, как только выпустят. 
Он толкнул Макилсона к двери, открыл ее и вышвырнул гостя. Потом вернулся к шкафу и заглянул внутрь. Пусто. Итак, замшевый чемодан... 
Тяжело дыша, Ваннинг запихнул его в шкаф. Это потребовало времени, поскольку чемодан был больше шкафа. Однако, в конце концов он съежился, изменил форму и наконец превратился во что-то вроде вытянутого яйца цвета медного цента. 
— Фью, фью! — сказал Ваннинг. Он заглянул в шкаф. Внутри что-то шевелилось — какое-то гротескное создание ростом не более четырех дюймов. Это было что-то удивительное — оно состояло из одних кубов и углов, было ярко-зеленым и явно живым. 
В дверь постучали. 
Маленькое существо возилось с медным яйцом, как муравей с дохлой гусеницей пытаясь поднять его и переместить. Ваннинг сунул руку в шкаф. Существо из четвертого измерения уклонилось, но недостаточно быстро. Ваннинг схватил его, почувствовал в кулаке шевеленье и крепко стиснул пальцы. 
Шевеленье прекратилось. Ваннинг выпустил мертвое существо и торопливо вынул руку из шкафа. 
Дверь тряслась от ударов. 
— Минуточку! — крикнул он, закрывая шкаф. 
— Ломайте! — распорядился кто-то за дверью. 
Однако нужды в этом не было. Ваннинг скроил болезненную улыбку и открыл дверь. Вошел Хэттон в сопровождении тучного полицейского. 
— Мы взяли Макилсона, — сообщит он. 
— Да? А на каком основании? 
Вместо ответа Хэттон сделал знак рукой, и полицейские начали обыскивать комнату. Ваннинг пожал плечами. 
— Думаю, вы слишком торопитесь, — сказал он. — Посягательство на неприкосновенность частной собственности... 
— У нас есть ордер! 
— И в чем меня обвиняют? 
— Разумеется, речь идет об облигациях, — голос Хэттона звучал устало. — Не знаю, где вы спрятали чемодан, но рано или поздно мы его найдем. 
— Какой чемодан? — продолжал допытываться Ваннинг. 
— Тот, с которым Макилсон вошел сюда. И без которого он вышел. 
— Игра закончена, — печально сказал Ваннинг. — Я сдаюсь. 
— Что? 
— А если я скажу, что сделал с чемоданом, вы замолвите за меня словечко? 
— Ну... пожалуй... А где он? 
— Я его съел, — ответил Ваннинг, укладываясь на диван и явно собираясь вздремнуть. 
Хэттон послал ему взгляд, полный ненависти. 
Полицейские прошли мимо шкафа, мельком заглянув внутрь. Рентгеновские лучи не обнаружили ничего ни в стенах, ни в полу, ни в потолке, ни в мебели. Остальные помещения офиса тоже обыскали, но безрезультатно. 
Наконец Хэттон сдался. 
— Утром я подам жалобу, — пообещал ему Ваннинг. — А в отношении Макилсона воспользуюсь принципом Habeas corpus. 
— Иди ты к черту! — буркнул Хэттон. 
— До свидания. 
Ваннинг подождал, пока непрошенные гости уберутся, потом, тихонько посмеиваясь, подошел к шкафу и открыл его. 
Медное яйцо исчезло. Ваннинг пошарил внутри, но без толку. 
Значение этого дошло до него не сразу. Он повернул шкаф к окну и снова заглянул туда — с тем же результатом. 
Шкаф был пуст. 
Двадцать пять тысяч кредитов в облигациях пропали. 
Ваннинга прошиб холодный пот. Схватив металлический шкаф, он встряхнул его, но это не помогло. Потом перенес в другой угол комнаты, а сам вернулся на прежнее место и принялся внимательно осматривать пол. 
— Проклятье! 
Неужели Хэттон? 
Нет, невозможно. Ваннинг не спускал со шкафа глаз, пока здесь была полиция. Один из полицейских открыл шкаф, заглянул внутрь и снова закрыл. После этого шкаф все время оставался закрытым. 
Но облигации исчезли. 
Так же, как и странное существо, которое Ваннинг раздавил. Все это вместе означало, что... Вот именно: что? 
Он метнулся к видеофону и вызвал Гэллегера. 
— Что случилось, а? Чего тебе? — На экране появилось худое лицо изобретателя, еще более осунувшееся от пьянства. — У меня похмелье, а тиамин кончился. А как твои дела? 
— Послушай, — сказал Ваннинг, — я положил кое-что в твой чертов шкаф и потерял. 
— Шкаф? Забавно... 
— Да нет, то, что в него положил... чемодан. 
Гэллегер покачал головой. 
— Никогда заранее не знаешь... Помню, однажды я сделал... 
— К черту воспоминания! Мне нужен мой чемодан! 
— Фамильные драгоценности? — спросил Гэллегер. 
— Нет. Там были деньги. 
— С твоей стороны это было неразумно. Ты знаешь, что с сорок девятого года не разорился ни один банк? Вот уж не думал, Ваннинг, что ты так скуп. Хотел иметь деньги при себе, чтобы перебирать их своими загребущими лапами, да? 
— Ты снова пьян! 
— Нет, только стараюсь напиться, — уточнил Гэллегер. Со временем у меня выработался иммунитет к алкоголю, и чтобы напиться, мне нужно ужасно много времени. Из-за твоего звонка я отстал на две с половиной порции. Нужно приделать к органу удлинитель, чтобы разговаривать и пить одновременно. 
— Мой чемодан! Что с ним случилось? Я должен его найти! 
— У меня его нет. 
— А ты можешь сказать, где он? 
— Понятия не имею. Выкладывай подробности, посмотрим, что можно сделать. 
Ваннинг последовал совету, правда, из осторожности несколько сократил рассказ. 
— О'кей, — неохотно сказал Гэллегер. — Ненавижу выдвигать теории, но в исключительных случаях... Мой диагноз обойдется тебе в пятьдесят кредитов. 
— Что?! Послушай... 
— Пятьдесят кредитов, — упрямо повторил Гэллегер. — Или разбирайся сам. 
— А откуда мне знать, что ты сможешь вернуть чемодан. 
— Приходится допустить возможность, что у меня ничего не выйдет. Однако шанс есть... Я должен буду воспользоваться счетными машинами, а это стоит дорого. 
— Ладно-ладно, — буркнул Ваннинг. — Иди, считай. Без чемодана мне конец. 
— Меня больше интересует тот карапуз, которого ты придушил. Честно говоря, это единственная причина, по которой я вообще занимаюсь твоим делом. Жизнь в четвертом измерении... — продолжал Гэллегер, вяло поводя руками. Потом лицо его исчезло с экрана, и Ваннинг выключил видеофон. 
Он еще раз обыскал шкаф, но так и не нашел в нем ничего. Замшевый чемодан словно испарился. 
Ваннинг надел пальто и отправился в "Манхеттен Руф", где съел ужин, обильно сдобренный вином. Ему было очень жалко себя. 
Назавтра его жалость к себе усугубилась. Он раз за разом пытался связаться с Гэллегером, но в лаборатории никого не было, так что Ваннинг попусту переводил время. Около полудня ввалился Макилсон. Он был сильно взволнован. 
— Не очень-то ты спешил вытащить меня из тюрьмы, — с ходу набросился он на Ваннинга. — И что теперь? У тебя найдется что-нибудь выпить? 
— Зачем тебе? — буркнул Ваннинг. — Судя по твоему виду, ты уже напился. Езжай во Флориду и жди, пока вce успокоится. 
— Хватит с меня ожидалок. Я еду в Южную Америку, и мне нужны бабки. 
— Подожди, пока можно будет реализовать облигации. 
— Я забираю половину. Как и договорились. 
Ваннинг прищурился. 
— И попадешь прямо в лапы полиции. Ясно, как дважды два. 
Макилсон был явно не в себе. 
— Согласен, я совершил ошибку. Но теперь... нет, теперь я буду умнее. 
— Значит, подождешь. 
— На крыше в вертолете ждет мой приятель. Я отдам ему облигации, а потом спокойно уйду. Полиция ничего у меня не найдет. 
— Я сказал, нет, — повторил Ваннинг. — Дело слишком рискованное. 
— Рискованное оно сейчас. Если они найдут облигации... 
— Не найдут. 
— Где ты их спрятал? 
— Это мое дело. 
Макилсон занервничал. 
— Возможно. Но они в этом здании. Вчера ты не мог их никуда сплавить до прихода фараонов. Не стоит искушать судьбу. Они искали рентгеном? 
— Ага. 
— Я слышал, что Хэттон с целой бандой экспертов изучает планы здания. Он найдет твой сейф, и я хочу убраться отсюда раньше, чем это произойдет. 
Ваннинг отмахнулся. 
— Прекрати истерику. Я тебя вытащил, верно? Несмотря на то, что ты едва не провалил дело. 
— Это правда, — признал Макилсон, дергая себя за губу. — Но я... — он принялся грызть ногти. — Проклятье, я сижу на кратере вулкана, да еще и на термитнике. Не хочу торчать здесь и ждать, пока они найдут облигации! А от страны, куда я собираюсь смыться, они не смогут потребовать выдачи. 
— Нужно ждать, — настаивал Ваннинг. — Это твой единственный шанс. 
В руке Макилсона невесть откуда появился пистолет. 
— Гони половину облигаций, да поживее. Я тебе не верю. Думаешь, можно бесконечно водить меня за нос? Ну, отдашь или нет? 
— Нет, — ответил Ваннинг. 
— Я не шучу! 
— Знаю. Но у меня нет этих облигаций. 
— Как это "нет"? 
— Ты когда-нибудь слышал о возможностях четвертого измерения? — спросил Ваннинг, не сводя глаз с пистолета. — Я спрятал чемодан в особый сейф, который не могу открыть раньше определенного времени. 
— Гммм... — задумался Макилсон. — А когда... 
— Завтра. 
— Хорошо. Значит, завтра ты отдашь мне облигации? 
— Если тебе так уж невтерпеж. Но советую тебе подумать. Гораздо безопаснее подождать. 
Вместо ответа Макилсон только усмехнулся через плечо. Когда он вышел, Ваннинг долго сидел не двигаясь. Он был не на шутку перепуган. 
Дело было в том, что Макилсон был склонен к маниакально-депрессивному психозу и вполне мог убить. Сейчас он испытывал сильный стресс — ему нечего терять. Ну что ж... Следует принять меры предосторожности. 
Ваннинг еще раз позвонил Гэллегеру, но и на этот раз никто не отозвался. Он оставил для него сообщение и еще раз осторожно заглянул в шкаф. Он был по-прежнему пуст. 
Вечером Ваннинг явился к Гэллегеру сам. Изобретатель казался пьяным и усталым, впрочем, так оно и было. Он небрежно махнул рукой, указывая на стол, заваленный бумагой. 
— Ну и задал ты мне работенку! Если бы знал принцип действия этого устройства, я и пальцем бы его не тронул. Садись и выпей. Принес пятьдесят кредитов? 
Ваннинг молча вручил Гэллегеру деньги, и тот сунул их в "Чудовище". 
— Хорошо. А теперь... — Он сел на диван. — Начинаем решение задачи стоимостью в пятьдесят кредитов. 
— Я получу чемодан? 
— Нет, — решительно ответил Гэллегер. — Я, по крайней мере, не вижу никакой возможности. Он находится в ином фрагменте пространства-времени. 
— Но что это значит? 
— Это значит, что шкаф действует как телескоп, но не в видимой части спектра. Это что-то вроде окна. В него можно выйти или просто заглянуть. Это выход в Сейчас плюс х. 
Ваннинг поглядел на него исподлобья. 
— Ты мне ничего такого не говорил. 
— Все, что я до сих пор знаю об этом — чистая теория и, боюсь, ничего больше не будет. Так вот: сначала я ошибался. Предметы, попадавшие в шкаф, не появлялись в ином пространстве, потому что должна существовать некая пространственная постоянная. То есть они не уменьшались бы. Размер — это размер. Факт перенесения куба с гранью в один дюйм, скажем, на Марс не уменьшил бы его и не увеличил. 
— А как быть с плотностью окружающей среды? Разве предмет не был бы раздавлен? 
— Конечно, он был бы и остался таким. После извлечения из шкафа он не восстановил бы свои изначальные размер и форму. Х плюс Y никогда не равно XY. Но Х минус У... 
— Равно, что ли? 
— Именно тут собака и зарыта. — Гэллегер начал лекцию за пятьдесят кредитов. — Предметы, которые мы вкладывали в шкаф, путешествовали во времени, причем их скорость не менялась, чего нельзя сказать о пространственных условиях. Две вещи не могут находиться одновременно в одном и том же месте. Следовательно, твой чемодан отправился в другое время: Сейчас плюс х. А что в данном случае значит х, я понятия не имею, хотя подозреваю, что несколько миллионов лет. 
Ваннинг был ошеломлен. 
— Так значит, чемодан находится в будущем, отстоящем на миллион лет? 
— Не знаю, насколько далеко, но думаю, что очень. Слишком мало данных для решения такого сложного уравнения. Я делал выводы, главным образом, с помощью индукции, но результаты совершенно безумные. Эйнштейн был бы в восторге. Моя теория утверждает, что вселенная одновременно сжимается и увеличивается. 
— Но как это связано... 
— Движение — понятие относительное, — неумолимо продолжал Гэллегер, — это главный принцип. Разумеется, вселенная увеличивается, расползается, как газ, но вместе с тем ее составные части сжимаются. Это значит, что они не растут в буквальном смысле слова... во всяком случае, не солнца и не атомы. Они просто удаляются от центра, мчатся во всех возможных направлениях... Погоди, о чем это я говорил? Ах да, вселенная, взятая как единое целое, сжимается. 
— Хорошо, пусть себе сжимается. А где мой чемодан? 
— Я тебе уже сказал: в будущем. Я дошел до этого с помощью индуктивного рассуждения. Все просто и логично, но доказать ничего нельзя. Сто, тысячу, миллион лет назад Земля как и вся прочая вселенная — была больше, чем сейчас. И все продолжает сжиматься. Когда-нибудь в будущем она будет вполовину меньше, но мы этого не заметим, потому что и вселенная уменьшится пропорционально. 
Гэллегер зевнул и сонно продолжал: 
— Мы сунули в шкаф стол, который оказался где-то в будущем, потому что шкаф, как я уже говорил, это окно в другое время. И на стол подействовали условия, типичные для того времени. Стол съежился после того, как мы дали ему несколько секунд на поглощение энтропии или чего-то там еще. Только вот была ли это энтропия? А, бог ее знает!.. 
— Но он превратился в пирамиду. 
— Видимо, процесс сопровождается метрическим искажением. А может, это просто оптическая иллюзия. Может, мы просто не так все видим. Сомневаюсь, что в будущем вещи и вправду будут выглядеть иначе — кроме того, что станут меньше, — но сейчас мы пользуемся окном в четвертое измерение, как если бы мы смотрели через призму. Размер действительно меняется, а форма и цвет кажутся иными нашим глазам, смотрящим сквозь призму четвертого измерения. 
— Значит, мой чемодан попал в будущее, да? Но почему он исчез из шкафа? 
— А помнишь существо, которое ты раздавил? Может, у него есть приятель? Они могли быть невидимы вне очень узкого... как же его... — ага! — поля зрения. Представь: где-то в будущем — через сто, тысячу или миллион лет ни с того ни с сего появляется чемодан. Один из наших потомков начинает разбираться с ним, и тут ты его убиваешь. Приходят его друзья и забирают чемодан, вынося его за пределы шкафа. Если говорить о пространстве, чемодан может быть где угодно. а вот время здесь — величина неизвестная. Сейчас плюс х. На этом и основано действие сейфа. Ну, что скажешь? 
— Черт возьми! — взорвался Ваннинг. — И это все, что ты можешь сказать? Значит, о чемодане можно забыть?! 
— Ага. Разве что ты сам за ним отправишься. Но бог знает, где ты окажешься. За несколько тысяч лет состав воздуха, вероятно, изменится. А может, будут и другие перемены. 
— Ну, уж не настолько я глуп. 
Ну и дела! Облигации исчезли, и не было надежды получить их обратно. Ваннинг смирился бы с потерей, зная, что облигации не попадут в руки полиции, но оставалась еще проблема Макилсона, особенно после того, как пуля разбила стекло в конторе адвоката. 
Встреча с Макилсоном не дала положительного результата: растратчик не сомневался, что Ваннинг хочет его надуть. Когда адвокат выкидывал его из конторы, он ругался и грозил, что пойдет в полицию и признается... 
Ну и пусть идет, все равно улик никаких. Чтоб его черти взяли! Однако для верности Ваннинг решил засадить своего бывшего клиента за решетку. 
Впрочем, из этого ничего не вышло. Макилсон дал в зубы посыльному, принесшему вызов в полицию, и удрал. И сейчас Ваннинг подозревал, что тот где-то скрывался, вооруженный и готовый его пристрелить. Вот всегда так с типами, склонными к маниакально-депрессивному психозу. 
Ваннинг потребовал двух полицейских для охраны — ввиду угрозы для жизни он имел на это право. До поимки Макилсона Ваннинг будет пользоваться их услугами, а уж он позаботится, чтобы охраняли его двое самых крепких парней во всей манхеттенской полиции. Кстати, он имел случай убедиться, что им поручили и дело о замшевом чемодане. 
Ваннинг позвонят Хэттону и улыбнулся экрану. 
— Ну, как успехи? 
— Что вы имеете в виду? 
— Моих телохранителей и ваших шпиков. Они не найдут облигаций, Хэттон, так что лучше отзовите их. Два дела одновременно — слишком сложно для этих бедняг. 
— Достаточно, если они справятся с одним и найдут вещественное доказательство. А если Макилсон размозжит вам голову, я плакать не буду. 
— Встретимся в суде, — сказал Ваннинг. — Вы обвиняете Уотсона, так? 
— Так. А вы отказываетесь от скополамина? 
— В отношении присяжных? Конечно. Дело у меня в кармане. 
— Это вам так кажется, — сказал Хэттон и выключил связь. 
Весело смеясь, Ваннинг надел пальто, забрал своих телохранителей и отправился в суд. Макилсона не было и следа... 
Дело он выиграл, как и ожидал. Вернувшись в офис, он выслушал несколько несущественных новостей, которые передала ему девушка, обслуживающая коммутатор, и прошел в свой личный кабинет. Первое, что он увидел, открыв дверь, это замшевый чемодан, лежавший на ковре в углу комнаты. 
Ваннинг так и застыл с рукой на ручке двери. Позади слышались тяжелые шаги охранников. "Минуточку"... — сказал он через плечо, метнулся в кабинет, закрыл за собой дверь и еще услышал удивленный вопрос. 
Чемодан. Несомненно, тот самый. И так же несомненно за его спиной были два фараона, которые после краткого совещания принялись колотить в дверь, пытаясь ее выломать. 
Ваннинг позеленел. Он неуверенно шагнул вперед и увидел в углу шкаф. Идеальный тайник... 
Именно то, что надо! Если он сунет туда чемодан, тот станет неузнаваем. Неважно, если он снова исчезнет, главное — избавиться от улики. 
Дверь начала подаваться. Ваннинг подбежал к чемодану, поднял его с пола и тут краем глаза заметил какое-то движение. В воздухе над ним появилась рука. Это была рука гиганта с идеально белым манжетом, расплывающимся где-то вверху. Огромные пальцы тянулись к нему... 
Ваннинг заорал и отскочил, но недостаточно быстро. Рука схватила его, и напрасно адвокат молотил руками по ладони она тут же сомкнулась в кулак. Когда кулак раскрылся, из него, пятная ковер, выпало то, что осталось от Ваннинга. Рука исчезла, дверь сорвалась с петель, рухнула на пол, и охранники, спотыкаясь о нее, ввалились в комнату. 
Вскоре явился Хэттон со своими людьми. Впрочем, тут мало что можно было сделать, разве что прибрать. Замшевый чемодан, содержащий двадцать пять тысяч кредитов в облигациях, перенесли в безопасное место, тело Ваннинга собрали и отправили в морг. Фотографы сверкали вспышками, эксперты-дактилоскописты сыпали порошок, рентгенотехники суетились со своим оборудованием. Все было сделано быстро и умело; через час контора была пуста и опечатана. 
Потому-то никто и не видел второго явления гигантской руки, которая опять возникла ниоткуда, пощупала вокруг, словно чего-то искала, и исчезла... 
Единственным, кто мог пролить на это дело хоть какой-то свет, был Гэллегер, но его слова, произнесенные в одиночестве лаборатории, слышало только "Чудовище". 
— Так вот почему лабораторный стол появился здесь вчера на несколько минут. Гммм... Сейчас плюс х равно примерно неделе. А почему бы и нет? Все в мире относительно. Вот уж не думал, что вселенная сжимается с такой скоростью! 
Он поудобнее вытянулся на диване и влил себе в глотку двойное мартини. 
— Да, так оно и есть, — буркнул он. — Ваннинг, пожалуй, единственный человек, который оказался в середине будущей недели и... погиб! По такому случаю я, пожалуй, напьюсь. 
И напился. 

Этот мир — мой!

— Впусти меня! — пищало за окном создание, похожее на кролика. — Впусти меня! Этот мир — мой! 
Гэллегер автоматически скатился с дивана, встал, пошатываясь под бременем похмелья и огляделся. Знакомая лаборатория, угрюмая в сером свете утра, обрела более-менее определенные формы. Два генератора, украшенные станиолем, словно смотрели на него, оскорбленные своим праздничным нарядом. Откуда этот станиоль? Наверняка, после вчерашней попойки. Гэллегер попыталтся собрать разбегающиеся мысли. Похоже, вчера он решил, что уже Рождество. 
Пока он это обдумывал, вновь послышался тот же писклявый крик. Гэллегер осторожно, вручную повернул голову, потом повернулся весь. Сквозь плексиглас ближайшего окна на него смотрела морда: маленькая и жуткая. 
С похмелья лучше не видеть таких харь. Уши были огромные, круглые, поросшие шерстью, глаза гигантские, а под ними — розовая пуговка вместо носа, она непрерывно дрожала и морщилась. 
— Впусти меня! — вновь крикнуло существо. — Я должен завоевать ваш мир! 
— Ну и что? — буркнул Гэллегер, но доплелся до двери и открыл ее. 
Двор был пуст, если не считать трех невероятных существ. что рядком стояли перед ним. Их тела, покрытые белым мехом, были толстые, как подушки. Три розовых носика сморщились, три пары золотистых глаз внимательно разглядывали Гэллегера. Три пары толстых ног одновременно шагнули, и существа переступили через порог, едва не опрокинув при этом Гэллегера. 
Это было уже слишком. Гэллегер бросился к своему алкогольному органу, быстро смешал коктейль и влил его в себя. Стало лучше, но ненамного. Трое гостей то ли сидели, то ли стояли, но по-прежнему рядком, и смотрели на него, не мигая. 
Гэллегер брякнулся на диван. 
— Кто вы? — потребовал он объяснений. 
— Мы либли, — сказал тот, что расположился поближе. 
— Ага... — Гэллегер задумался. — А кто такие либли? 
— Это мы, — ответили все трое. 
Возник явный порочный круг, который, впрочем, был разрушен, когда груда одеял в углу зашевелилась, явив свету божьему морщинистое лицо орехового цвета. Появился мужчина худой, старый и быстроглазый. 
— Зачем ты их впустил, дурень? — спросил он. 
Гэллегер попытался что-нибудь припомнить. Старик, разумеется, был его дедом, явившимся со своей фермы в Мэйне погостить на Манхеттене. Вчера вечером... Кстати, что было вчера вечером? Как в тумане вспомнились ему похвальба деда насчет того, сколько он может выпить, и неизбежный результат этого — соревнование. Дед выиграл. Но что было еще? Об этом он и спросил. 
— А ты что, сам не помнишь? — спросил дед. 
— Я никогда не помню, — ответил Гэллегер. — Именно так я изобретаю: надерусь и... готово. Никогда не знаю, как. По наитию. 
— Ага, — кивнул дед. — Именно это ты вчера и сделал. Видишь? 
Он указал в угол лаборатории, где стояла высокая машина, чье назначение Гэллегер никак не мог определить. Машина тихо шумела. 
— Вижу. А что это такое? 
— Это ты ее сделал. Вчера вечером. 
— Я?! А зачем? 
— Откуда мне знать? — Дед со злостью посмотрел на него. — Начал орудовать инструментами и в конце концов смастрячил ее. Потом сказал, что это машина времени и включил ее, направив для безопасности на двор. Мы вышли посмотреть, но тут, откуда ни возьмись, выскочили эти трое, и мы быстренько смылись. Что мы будем пить? 
Либли принялись нетерпеливо ерзать. 
— На дворе всю ночь было холодно, — укоризненно сказал один из них. — Ты должен был нас впустить. Этот мир принадлежит нам. 
Лошадиное лицо Гэллегера вытянулось еще больше. 
— Ага. Если я построил машину времени, — хотя совершенно этого не помню, — значит, вы явились сюда из какого-то другого времени. Верно? 
— Конечно, — подтвердил один из либлей. — Пятьсот лет или около того. 
— Но ведь вы не... люди? Я хочу сказать, мы не превратимся в вас? 
— Нет, — самодовольно ответил самый толстый либль. Вам понадобилась бы не одна тысяча лет, чтобы сравняться с нами. Мы с Марса. 
— Марс... будущее... Но вы же говорите по-английски! 
— Почему бы и нет? В наше время на Марсе живут земляне. Мы читаем по-английски, говорим и все знаем. 
— И ваша раса доминирует на Марсе? 
— Ну-у, не совсем, — либль заколебался. — Не на всем Марсе. 
— Даже не на половине, — угрюмо добавил другой. 
— Только в Долине Курди, — сообщил третий. — Но Долина Курди — центр Вселенной. Очень высокая цивилизация. У нас есть книги о Земле и других местах. Кстати, мы хотим завоевать Землю. 
— В самом деле? — машинально спросил Гэллегер. 
— Да. Понимаешь, мы не могли сделать это в наше время земляне не разрешали нам, но теперь все будет просто. Вы все будете нашими рабами, — сказал либль. Роста в нем было сантиметров тридцать. 
— У вас есть какое-нибудь оружие? — спросил дед. 
— Нам оно ни к чему. Мы мудрые и знаем все. Наша память очень вместительна. Мы можем построить дезинтеграторы, тепловые излучатели, космические корабли... 
— Нет, не можем, — перебил его второй либль. — У нас нет пальцев. 
Это была правда: косматые лапки либлей ни на что путное не годились. 
— Но мы заставим землян сделать нам оружие, — сказал первый. 
Дед тяпнул виски и передернулся. 
— У тебя что, всегда так? — спросил он. — Знал я, что ты большой ученый, но думал, что ученые делают всякие колотушки для атомов. На кой черт тебе машина времени? 
— Она принесла нас, — сказал либль. — Ах, какой счастливый день для Земли! 
— Это как посмотреть, — заметил Гэллегер. — Но прежде, чем вы отправите ультиматум в Вашингтон, может, я вас чем-нибудь угощу? Блюдечко молока, а? 
— Мы не животные! — оскорбился толстый либль. — Мы пьем из чашек, честное слово! 
Гэллегер принес три чашки, подогрел немного молока и налил. Чуть поколебавшись, он поставил чашки на пол — для этих маленьких существ столы были слишком высоки. Пропищав "спасибо", либли взяли чашки задними лапками и принялись лакать длинными розовыми язычками. 
— Вкусно, — сказал один. 
— Не болтай с полным ртом, — оборвал его толстый. Похоже, он был у них за шефа. 
Гэллегер вытянулся на диване и взглянул на деда. 
— Эта машина времени... — проговорил он. — Я ничего не помню. Нужно будет отправить либлей домой, но разработка метода займет у меня какое-то время. Иногда мне кажется, что я слишком много пью. 
— Гони эти мысли прочь, — сказал дед. — Когда я был в твоем возрасте, мне не нужна была машина времени, чтобы увидеть тридцатисантиметровых зверушек. Для этого хватало пшеничной, — добавил он, облизывая сморщенные губы. — Ты слишком много работаешь, вот что. 
— Ну-у... — протянул Гэллегер, — от этого никуда не деться. А зачем я вообще ее делал? 
— Не знаю. Болтал что-то об убийстве собственного деда и о предсказании будущего. Я ничего не понял. 
— Минуточку! Я что-то припоминаю. Это хрестоматийный парадокс путешествия во времени — убийство собственного деда... 
— Как ты начал об этом болтать, я сразу за топор, сказал дед. — Мне еще рано протягивать ноги. — Он захохотал. — Я помню еще какую-то дрянь с привкусом бензина... но чувствую себя отлично. 
— А что было потом? 
— Из машины или откуда-то еще выскочили эти крошки. Ты сказал, что машина плохо настроена, и подправил ее. 
— Интересно, что же пришло мне в голову, — задумался Гэллегер. 
Либли допили молоко. 
— Готово. — сказал толстый. — Теперь пора завоевывать мир. С чего нужно начинать? 
Гэллегер пожал плечами. 
— Боюсь, что не смогу вам ничего присоветовать. Меня никогда к этому не влекло. Не представляю, как за это берутся. 
— Сначала мы разрушим большие города, — оживленно сказал самый маленький либль. — а потом захватим самых красивых девушек и потребуем выкуп. Все испугаются, и мы победим. 
— Как ты до этого додумался? — спросил Гэллегер. 
— Все это есть в книгах. Так всегда делают, мы точно знаем. Мы будем тиранами и будем всех мочить. Можно еще молока? 
— И мне тоже. — хором произнести двое других. 
Улыбаясь, Гэллегер налил им еще. 
— Похоже, вы не очень-то удивились, оказавшись здесь. 
— Это тоже есть в книгах. Хлюп-хлюп. 
— В смысле... то, что здесь сейчас происходит? 
— Нет, о путешествии во времени. В наши дни все романы пишут о науке и прочих таких вещах. Мы много читаем, а то в Долине почти нечего делать, — печально закончил либль. 
— Вы читаете только об этом? 
— Нет, мы читаем все: и научные книги, и романы. Как делать дезинтеграторы и тому подобное. Мы расскажем тебе. как нужно сделать оружие для нас. 
— Спасибо. И такие книги у вас всем доступны? 
— Конечно. А почему бы и нет? 
— Мне кажется, это опасно. 
— Мне тоже, — задумчиво сказал толстый либль. — Но почему-то ничего не случается. 
Гэллегер noмoлчал. 
— А вы можете рассказать мне, как делать тепловой излучатель? 
— Да. А потом разрушим большие города и захватим... 
— Знаю-знаю — захватите красивых девушек и потребуете выкуп. А зачем? 
— Мы знаем, как нужно себя вести, — ответил один из либлей. — Мы книги читаем, честное слово. — Молоко пролилось из его чашки, он посмотрел на лужу, и уши у него от огорчения поникли. 
Двое остальных утешающе похлопали его по спине. 
— Не плачь, — велел самый большой. 
— Но я должен, — сказал либль. — Так написано. 
— Ты все перепутал. Над разлитым молоком не плачут. 
— Нет, плачут. И я буду, — уперся первый и принялся рыдать. 
Гэллегер принес ему еще молока. 
— Так что с этим тепловым излучателем? 
— Это просто, — сказал толстый либль и объяснил, в чем дело. 
Действительно, это было просто. Дед, конечно, ни хрена не понял, но с интересом смотрел, как работает Гэллегер. Через полчаса все было готово. Это на самом деле оказался тепловой излучатель: он прожег дыру в дверце шкафа. 
— Фью! — присвистнул Гэллегер, глядя на дымок от обугленного дерева. — Надо же! — Он взглянул на металлический цилиндр, который держал в руке. 
— Человека этим тоже можно убить, — буркнул толстый либль. — Как того, во дворе. 
— Да, мож... Что?! Где? 
— Во дворе. Мы сначала сидели на нем, но потом он остыл. У него в груди дыра. 
— Это ваша работа, — обвиняюще сказал Гэллегер. 
— Нет. Он, наверное, тоже из другого времени. Тепловой излучатель прожег в нем дыру. 
— Кто... кто он? 
— Я его никогда раньше не видел, — ответил толстый либль, явно теряя интерес к этой теме. — Я хочу еще молока. — Он запрыгнул на рабочий стол Гэллегера и выглянул в окно. — Йо-хо! Этот мир — наш! 
В дверь позвонили. 
— Дед, посмотри, кто там, — сказал слегка побледневший Гэллегер. — Наверное, кредитор. Они привыкли уходить отсюда пустыми. О боже, я еще никого не убивал... 
— А я уже... — буркнул дед перед тем, как выйти, но не объяснил, что имеет в виду. 
Гэллегер в обществе маленьких либлей вышел во двор. Случилось непоправимое: посреди розовых кустов лежал труп мужчины, старого и бородатого, совершенно лысого. Труп был одет в странный наряд — что-то вроде эластичного цветного целлофана. В груди его зияла большая дыра, прожженная тепловым излучателем. 
— Он мне кого-то напоминает, — заметил Гэллегер. — Не знаю только, кого. Он выпал из времени уже мертвый? 
— Мертвый, но еще теплый. — ответил либль. — Это было приятно. 
Гэллегер содрогнулся — отвратительные маленькие чудовища. Но, видимо, они безвредны, иначе не получили бы доступа к опасной информации. Присутствие либлей беспокоило Гэллегера куда меньше, чем присутствие трупа. 
Откуда-то издалека донеслись протесты деда. 
Либли вдруг попрятались под кустами, а во двор вышли дед и еще трое мужчин. При виде голубых мундиров и сверкающих пуговиц Гэллегер бросил тепловой излучатель на грядку, для верности нагреб на него ногой земли и изобразил нечто вроде приветливой улыбки. 
— Привет, парни. Я как раз собирался звонить вам. Кто-то подкинул труп ко мне во двор. 
Как заметил Гэллегер, двое из визитеров были полицейскими — хорошо сложенные, недоверчивые и быстроглазые. Третьим был невысокий элегантный человечек со светлыми волосами, приклеенными к узкой голове, и тонкими усиками под носом. Он немного напоминал лису. 
На груди его красовался Знак Почетного Полицейского, а это могло значить и много, и мало, в зависимости от того, кто его носит. 
— Я не мог их удержать, — сказал дед. — Так что тебе конец, молодой человек. 
— Это он так шутит, — объяснил Гэллегер полицейским. 
— Честное слово, я уже собирался... 
— Довольно. Как вас зовут? 
Гэллегер представился. 
— Угу. — Полицейский присел, чтобы осмотреть тело. 
— Ого! Что вы с ним сделали? 
— Ничего. Когда я вышел утром, он уже лежал здесь. Может, выпал из какого-то окна. — Гэллегер указал на небоскребы вокруг. 
— Он не выпал — ни одна кость не сломана. Выглядит он так, словно вы проткнули его раскаленной докрасна кочергой, — заметил полицейский. — Кто это такой? 
— Не знаю. Я никогда его не видел. А кто вам сказал... 
— Никогда не оставляйте труп на виду, мистер Гэллегер. Кто-нибудь сверху — оттуда, например, — может его увидеть и позвонить в полицию. 
— Ага, понимаю. 
— Мы узнаем, кто его убил, — с иронией заметил полицейский, — пусть это вас не тревожит. И узнаем, кто он. А может, вы сами нам расскажете? 
— Доказательства... 
— Достаточно. — Огромные ладони хлопнули. — Я позвоню, чтобы приехал коронер. Где видеофон? 
— Дед, покажи ему, — устало сказал Гэллегер. 
Элегантный человечек со светлыми волосами сделал шаг вперед. 
— Гроарти, осмотрите дом, пока Баннистер говорит по видео. Я останусь здесь, с мистером Гэллегером. 
— Так точно, мистер Кэнтрелл. 
Полицейские ушли вместе с дедом. 
— Прошу прощения, — сказал Кэнтрелл, быстро шагнул вперед и присел. Воткнув тонкие пальцы в землю у ног Гэллегера, он вытащил тепловой излучатель и с легкой улыбкой принялся его разглядывать. Гэллегер затаил дыхание. 
— Интересно, откуда это здесь взялось? — пробормотал он, лихорадочно придумывая выход. 
— Это вы его спрятали, — ответил Кэнтрелл. — Я видел. К счастью, полицейский ничего не заметил. Пожалуй, я оставлю эту штуку себе. — Он сунул цилиндр в карман. — Вещественное доказательство, а? Рана в вашем трупе довольна необычна... 
— Это не мой труп! 
— Он лежит на вашем дворе. Мистер Гэллегер, меня очень интересует оружие. Что это за устройство? 
— Это... это просто фонарик. 
Кэнтрелл вынул цилиндр из кармана и направил на Гэллегера. 
— Понимаю. Если я нажму вот эту кнопку... 
— Это тепловой излучатель, — быстро сказал Гэллегер, отступая в сторону. — Ради бога, осторожнее! 
— Гмм... Его сделали вы? 
— Да... 
— И убили им этого человека? 
— Нет! 
— Советую вам не распространяться на эту тему, — сказал Кэнтрелл, снова пряча цилиндр в карман. — Как только полиция наложит на него лапы, вам крышка. Ни одно известное оружие не наносит таких ран, и им будет нелегко доказать, что это ваша работа. Мистер Гэллегер, я почему-то верю, что не вы убили этого человека. Сам не знаю, почему. Может, учитываю вашу репутацию. Известно, что вы довольно эксцентричны, но известно также, что вы неплохой изобретатель. 
— Спасибо, — сказал Гэллегер. — Но... это мой излучатель. 
— Может, мне представить его как вещественное доказательство номер один? 
— Он ваш. 
— Договорились, — с улыбкой сказал Кэнтрелл. — Я посмотрю, что можно для вас сделать. 
Как выяснилось, мог он не так уж много. Почти любой может получить Знак Почетного Полицейского, но политические связи не обязательно означают волосатую лапу в полиции. Однажды запущенную машину закона остановить было нелегко. К счастью, в те времена права личности были священны, что, впрочем, объяснялось развитием телекоммуникаций: ни один преступник просто-напросто не мог скрыться. Гэллегеру было предписано не покидать Манхеттен, и полиция не сомневалась, что едва он попытается это сделать, система видеотелефонов мигом сядет ему на хвост. Не требовалось даже выставлять охранников. Трехмерное фото Гэллегера уже попало в картотеки транспортных центров Манхеттена, и если бы он попытался купить билет на стратоплан или на ховер, его бы немедленно опознали, отчитали и отправили домой. 
Сбитый с толку коронер повез труп в морг, полицейские и Кэнтрелл удалились. Дед, трое либлей и Гэллегер остались в лаборатории, сидели, ошеломленно переглядываясь. 
— Машина времени, — сказал Гэллегер, нажимая кнопки алкогольного органа. — Надо же! И зачем я все это сделал? 
— Они ни в чем не могут тебя обвинить, — заметил дед. 
— Правосудие стоит дорого. Если я не найду хорошего адвоката, мне конец. 
— А разве суд не может дать тебе адвоката? 
— Может, только мне это не поможет. Юриспруденция в наши дни похожа на игру в шахматы: требуется сотрудничество множества специалистов, чтобы изучить все возможные подходы. Меня могут приговорить, если я пропущу хоть один крючок. Именно адвокаты контролируют политическую власть, дедушка. Есть у них и свои лоббисты. Вина и невиновность ничего не значат по сравнению с хорошим адвокатом. А это требует денег. 
— Деньги не понадобятся, — сказал толстый либль. — Когда мы завоюем мир, то введем свою денежную систему, 
Гэллегер не обратил на него внимания. 
— Дед, у тебя есть деньги? 
— Нет. В Мэйне мне немного нужно. 
Гэллегер окинул взглядом лабораторию. 
— Может, что-нибудь продать?.. Этот тепловой излучатель... хотя нет. Мне крышка, если кто-нибудь узнает, что он у меня есть. Надеюсь, Кэнтрелл никому его не покажет. Машина времени... — Он подошел к загадочному агрегату и осмотрел его. — Жаль, не помню, как она действует. И на кой черт... 
— Но ведь ты собрал ее сам, разве нет? 
— Ее собрало мое подсознание. Оно любит такие фокусы. Интересно, зачем тут этот рычаг? — Гэллегер проверил его. Ничего не произошло. — Все это так сложно. Если я не узнаю, как она действует, значит, не смогу на ней заработать. 
— Вчера вечером, — задумчиво произнес дед, — ты кричал о каком-то Хеллвиге, который что-то тебе заказал. 
Глаза Гэллегера вспыхнули, но ненадолго. 
— Помню, — сказал он. — Это полный нуль с манией величия. Он жаждет славы и сказал, что даст мне кучу денег, если я ему это обеспечу. 
— Ну, так валяй! 
— А как? — спросил Гэллегер. — Я мог бы изобрести что-нибудь и отдать ему, чтобы он выдал за свое, но ведь никто не поверит, что такой болван, как Руфус Хеллвиг способен на большее, чем сложить два и два. А может, даже это выше его сил. Впрочем... 
Гэллегер сел к видеофону, и вскоре на экране появилось жирное белое лицо. Руфус Хеллвиг был чудовищно толстым лысым мужчиной. Больше всего он походил на идиота в крайней стадии монголизма. Деньги обеспечили ему власть, но, к величайшему его сожалению, не позволили добиться всеобщего уважения. Никто им не восхищался, над ним просто смеялись, поскольку кроме денег у него за душой не было ничего. Некоторые магнаты относятся к этому спокойно, но Хеллвиг был не из таких. Сейчас он смотрел на Гэллегера волком. 
— Что-то придумали? 
— Да, работаю над одной вещью. Но это дорого стоит, и мне нужен аванс. 
— Ага... — сказал Хеллвиг неприятным тоном. — Аванс. Но вы уже получили один на прошлой неделе. 
— Может, и получил, — согласился Гэллегер. — Не помню. 
— Вы были пьяны. 
— Да ну?! 
— И цитировали Хайяма. 
— Что именно? 
— Что-то о весне, уходящей с розами. 
— Значит, точно был пьян, — печально признал Гэллегер. — На сколько я вас раскрутил? 
Хеллвиг назвал сумму, и конструктор убито покачал головой. 
— Деньги утекают у меня между пальцами, как вода. Ну ладно, дайте мне еще немного. 
— Да вы спятили! — рявкнул Хеллвиг. — Сперва покажите результаты, а потом заикайтесь насчет денег! 
— В газовой камере я только заикнуться и успею, — заметил Гэллегер, но богач уже отключился. 
Дед отхлебнул из стакана и вздохнул. 
— А что с этим Кэнтреллом? Может, он поможет? 
— Сомневаюсь. Я у него на крючке, а о нем самом не знаю ничего. 
— Тогда я, пожалуй, двину обратно в Мэйн, — сказал дед. 
Гэллегер вздохнул. 
— И ты меня бросаешь? 
— Ну, разве что у тебя есть еще немного водки... 
— Тебе все равно не уехать: ты теперь соучастник преступления. У тебя точно нет денег? 
Дед в этом не сомневался. Гэллегер еще раз взглянул на машину времени и жалобно вздохнул. Черти бы взяли это подсознание! Вот что получается, если знаешь о науке понаслышке, а не как следует. То, что Гэллегер был гением, не мешало ему постоянно впутываться в невероятные неприятности. Он вспомнил, что однажды уже построил машину времени, но она не действовала. 
— Интересно, зачем Кэнтреллу этот тепловой излучатель? — задумался Гэллегер. 
Либли, изучавшие своими золотистыми глазками и розовыми носами помещение лаборатории, рядком уселись перед Гэллегером. 
— Когда мы завоюем мир, тебе не о чем будет беспокоиться, — сказали они ему. 
— Спасибо, — ответил Гэллегер. — Вы мне очень помогли. Однако сейчас мне позарез нужны деньги. И много. Я должен нанять адвоката. 
— Зачем? 
— Чтобы меня не осудили за убийство. Это трудно объяснить, ведь вы не знаете законов нашего времени... — Гэллегер открыл рот. — О, у меня идея! 
— Какая? 
— Вы рассказали мне, как сделать этот тепловой излучатель. Может, расскажете еще о чем-нибудь? На чем можно быстро заработать? 
— Конечно, с удовольствием. Но лучше бы вам воспользоваться обратной мозговой связью. 
— В другой раз. Начинайте же. Или нет, лучше я буду спрашивать. Какие устройства есть в вашем мире? 
В дверь позвонили. Это явился детектив по фамилии Махони — высокий мужчина с ироничным взглядом и ухоженными черными волосами. Либли, не желавшие, чтобы их видели, пока они не разработают до конца план завоевания мира, поспешно спрятались. Махони приветствовал Гэллегера и деда сдержанным кивком. 
— Добрый день. У нас в участке возникла небольшая проблема. Так, ничего серьезного. 
— Это неприятно, — согласился Гэллегер. — Выпьете? 
— Нет, спасибо. Я хотел бы снять у вас отпечатки пальцев. И рисунок сетчатки, если можно. 
— Пожалуйста, пожалуйста. 
Махони кликнул техника. Пальцы Гэллегера прижали к особой ткани, а фотоаппарат со специальным объективом сделал снимок палочек, колбочек и кровеносных сосудов глаза. Махони хмуро следил за процедурой. Вскоре техник представил детективу результаты. 
— Ну и дела, — сказал Махони. 
— О чем это вы? — поинтересовался Гэллегер. 
— Этот труп с вашего двора... 
— Ну-ну? 
— У него те же отпечатки пальцев, что и у вас. И рисунок сетчатки тоже. Этого не объяснить даже пластической операцией. Что это был за парень, мистер Гэллегер? 
Конструктор вытаращился на него. 
— Черт возьми! Мои отпечатки? Но это же просто невозможно! 
— Совершенно верно, — согласился Махони. — Вы действительно не знаете, кто это? 
Техник, стоявший у окна, протяжно свистнул. 
— Эй, Махони, — позвал он, — подойди-ка на минутку. Хочу тебе кое-что показать. 
— Это может подождать? 
— При нынешней жаре не очень долго, — ответят техник. Во дворе лежит еще один труп. 
Гэллегер с дедом испуганно переглянулись. Они так и остались сидеть, когда детектив и техник поспешно выбежали из лаборатории. Со двора донеслись возбужденные крики. 
— Еще один? — спросил дед. 
Гэллегер кивнул. 
— Похоже на то. Пожалуй, надо... 
— Смываться? 
— И думать не моги. Надо посмотреть, что там такое на этот раз. 
Это и вправду оказался труп. И на сей раз причиной смерти было узкое отверстие, прожженное в жилете из пластикорда и, соответственно, в груди. Несомненно, выстрел из теплового излучателя. Вид убитого поверг Гэллегера в шок — и было от чего: конструктор смотрел на собственный труп! 
Впрочем, не совсем. Убитый выглядел лет на десять старше Гэллегера, лицо его было еще более худым, а в черных волосах поблескивала седина. Одежда его была весьма необычного покроя, однако сходство было несомненно. 
— Та-ак... — протянул Махони, разглядывая Гэллегера. 
— Ваш брат-близнец? 
— Я удивлен не меньше вас, — слабым голосом пробормотал конструктор. 
Махони скрипнул зубами, дрожащей рукой вынул сигару и прикурил. 
— Послушайте, — сказал он, — не знаю, что это за фокус, но он мне не нравится. Если и у этого парня отпечатки пальцев и сетчатки окажутся такими же, как у вас... Я вовсе не собираюсь сходить с ума. Ясно? 
— Это невозможно, — сказал техник. 
Махони загнал всех в дом и позвонил в участок. 
— Инспектор? Я насчет тела, которое привезли час назад... помните, дело Гэллегера? 
— Вы его нашли? — спросил инспектор. 
Махони замер. 
— Не понял... Я говорю о теле с непонятными отпечатками пальцев. 
— И я о нем же. Нашли вы его или нет? 
— Но оно же в морге! 
— Было, — сказал инспектор. — Еще десять минут назад. А потом его украли. Прямо из морга. 
Махони, облизывая губы, медленно переваривал сообщение. 
— Инспектор, — сказал он наконец, — у меня есть для вас тело. Но другое. Я только что нашел его во дворе у Гэллегера. Причина смерти та же. 
— Что-о?! 
— Дыра, прожженная в груди. Труп здорово похож на Гэллегера. 
— Похож на... А как с отпечатками пальцев, которые я велел вам проверить? 
— Я все сделал. Ответ положительный. 
— Но это же невозможно! 
— Подождите, вот увидите новый труп! — рявкнул Махони. — Пришлите сюда парней, ладно? 
— Уже отправляю. Что за сумасшедшее дело... 
Экран погас. Гэллегер раздал всем выпивку и брякнулся на диван. Голова у него кружилась. 
— Послушай, — сказал дед, — тебя нельзя отдать под суд за убийство того, первого, парня. Если его украли, нет corpus delicti. 
— Чтоб меня... ну, конечно! — Гэллегер вскочил. — Это так, Махони? 
Детектив прищурился. 
— В общем-то, да. Однако не забывайте о том, что я нашел во дворе. Вас вполне могут отправить в газовую камеру за второго. 
— О! — Гэллегер вновь опустился на диван. — Но я же его не убивал! 
— Это вы так говорите. 
— Разумеется. И дальше буду говорить. Разбудите меня, когда все закончится. Я должен подумать. — Гэллегер сунул мундштук органа в рот, настроил его на медленную подачу и расслабился, потихоньку глотая коньяк. Он закрыл глаза, задумался, но ответа так и не нашел. 
Вскоре комната вновь заполнилась людьми, и началась обычная в таких случаях рутина. Гэллегер отвечал на вопросы, используя только часть своего мозга. Наконец полиция уехала, забрав с собой второе тело. Подкрепленный алкоголем разум Гэллегера обострился, его подсознание помалу переводило управление на себя. 
— Кажется, я понял, — наконец сказал он деду.— Ну-ка, посмотрим... — Он подошел к машине времени и подергал рычаги. — Нет, не могу ее выключить. Похоже, она настроена на определенное событие. Я начинаю вспоминать, о чем мы говорили вчера вечером. 
— О предсказании будущего? — спросил дед. 
— Угу. Не было у нас спора насчет того, может ли человек предвидеть собственную смерть? 
— Был. 
— Вот тебе и ответ. Я настроил машину так, чтобы она предсказала мою собственную смерть. Она движется вдоль темпоральной линии, догоняет мое будущее in articulo mortis и переносит мой труп в наше время. То есть, мой будущий труп. 
— Спятил, — уверенно констатировал дед. 
— Нет, тут все правильно, — настаивал Гэллегер. — Первым трупом был тоже я. В возрасте семидесяти или восьмидесяти лет. Тогда меня убьют выстрелом из излучателя. Через сорок лет или около того, — задумчиво закончил он. 
— Гм-м... Излучатель у Кэнтрелла... 
Дед недовольно скривился. 
— А как быть со вторым телом? Не знаешь? 
— Разумеется, знаю. Параллельные временные линии. Альтернативное будущее. Вероятности. Слышал о такой теории? 
— Не. 
— Она утверждает, что существует бесконечное множество различных вариантов будущего. Изменив настоящее, мы автоматически переходим к иному варианту будущего. Нечто вроде переключения железнодорожной стрелки. Если бы ты не женился на бабушке, меня бы здесь сейчас не было. Понятно? 
— Не, — ответят дед, наливая себе еще, а Гэллегер продолжал: 
— Согласно варианту А, я буду убит выстрелом из теплового излучателя в возрасте около восьмидесяти лет. Я доставил свой труп по временной линии в настоящее и, разумеется, оно изменилось. До этого в варианте А не было места трупу восьмидесятилетнего Гзллегера. Появившись здесь, он изменил будущее. В результате мы переместились на другую временную линию. 
— Глупости, — пробормотал дед. 
— Тихо, дедуля, дай поразмыслить. В данный момент действует другая линия, вариант В. На этой линии я буду убит из излучателя в возрасте около сорока пяти лет. Поскольку машина настроена так, чтобы переносить сюда мое тело, едва только я умру, она так и сделала — материализовала мой сорокапятилетний труп. А труп восьмидесятилетнего меня, ясно, исчез. 
— Ха-ха! 
— Так и должно быть. Его просто не существовало в варианте В. Когда вариант В был реализован, вариант А отпал. Равно как и первый труп. 
Старик вдруг радостно закивал. 
— Понял! — воскликнул он. — Решил прикинуться психом? Мудрое решение. 
— Ха! — фыркнул в ответ Гэллегер. 
Он подошел к машине времени и попытался ее выключить. Ничего не вышло, машина не поддавалась. Казалось, она всецело посвятила себя материализации трупов Гэллегера. 
Что же теперь будет? В данный момент действует альтернативный вариант В. Однако, труп В не должен был существовать в конкретном настоящем. Это был фактор X. 
АВ + Х = С. Новая переменная и новый труп. Гэллегер поспешно выглянул во двор. Он был пуст, пока, по крайней мере. Слава Богу и за это. 
"Так или иначе, — думал Гэллегер, — меня не могут осудить за убийство самого себя. Или могут? Можно ли применить здесь закон, запрещающий самоубийство? Нет, это бред. Я не совершал никакого самоубийства, и по-прежнему жив". 
Но раз он был жив, значит, не мог быть мертвым. Гэллегер поспешно подошел к органу, нацедил себе чего покрепче и задумался о смерти. Мысленно он уже видел суд и борьбу невероятных противоречий и парадоксов — процесс века. Если он не найдет лучшего на этой планете адвоката, ему конец. 
Потом мелькнула другая мысль, и Гэллегер рассмеялся. Скажем, его осудят за убийство и казнят. Если он умрет в настоящем, его будущий труп тут же исчезнет и corpus delicti не будет. В результате он неизбежно будет реабилитирован после смерти. 
Однако мысль эта почему-то не утешала. 
Вспомнив, что необходимо действовать, Гэллегер окликнул либлей. Создания уже добрались до коробки с печеньем, но на зов явились немедленно, смущенно стряхивая крошки с усиков. 
— Мы хотим молока, — сказал толстый. — Этот мир принадлежит нам. 
— Да, — добавил второй, — мы разрушим все города, а потом схватим красивых девушек и потребуем... 
— Бросьте, — устало отмахнулся Гэллегер. — Мир может и подождать, а я нет. Мне нужно быстренько что-нибудь изобрести, чтобы немного заработать и нанять адвоката. Я не хочу провести остаток жизни в роли обвиняемого в убийстве моего будущего трупа. 
— Здорово! — восхитился дед. — Ты уже говоришь как записной псих. 
— Катись отсюда! И подальше. Я занят. 
Дед пожал плечами, надел шляпу и вышел, а Гэллегер приступил к допросу либлей. 
Вскоре он понял, что толку от них мало. И не в том дело. что либли сопротивлялись; наоборот, они очень хотели ему помочь. Однако они никак не могли понять, что нужно Гэллегеру. Кроме того, их маленькие головенки были до отказа заполнены любимой идеей, так что на все остальное просто места не осталось. Мир принадлежал им, и трудно было поверить, что существуют еще и другие проблемы. 
И все-таки Гэллегер не сдавался. В конце концов он наткнулся на то, что ему требовалось, когда либли вновь упомянули об обратной мозговой связи. Устройства для этого в мире будущего были распространены довольно широко. Давным-давно их изобрел человек по фамилии Гэллегер, сообщил ему толстый либль, не замечая явного совпадения. 
Гэллегер поперхнулся. Похоже, ему предстояло создать машину для обратной мозговой связи прямо сейчас, раз уж так было записано в истории. С другой стороны, что произойдет, если он этого не сделает? Будущее вновь изменится. "Как же получилось, — задумался он, — что либли не исчезли с первым телом, когда вариант А сменился вариантом В?" 
Ответ был прост: дожил Гэллегер до седин или нет, либлям в их марсианской долине до этого дела не было. Когда музыкант берет фальшивую ноту, он может на несколько тактов отойти от верной тональности, но вернется к ней, как только сможет. Похоже, и время стремилось к своему нормальному состоянию. 
— В чем заключается эта обратная мозговая связь? спросил он. 
Либли рассказали ему. Гэллегер собрал воедино полученную информацию и решил, что устройство получится странноватое, но практичное. Потом буркнул что-то о безумных гениях все сводилось именно к этому. 
Располагая обратной мозговой связью, любой тупица мог за несколько секунд стать великим математиком. Разумеется, использование этих знаний требовало практики: для начала следовало выработать в себе умение мыслить. Каменщик с корявыми пальцами мог стать первоклассным пианистом, но требовалось время, чтобы его руки стали эластичными и достаточно чуткими. Но самым важным было то, что талант можно было передавать от одного мозга другому. 
Заключалось это в индукции электрических импульсов, излучаемых мозгом. Их форма постоянно меняется. Когда человек спит, кривая выпрямляется, когда, скажем, танцует, его подсознание автоматически управляет его ногами, если он, конечно, хороший танцор. Такую кривую можно выделить. Если же ее записать, то элементы, образующие умение танцевать, можно словно пантографом перенести на другой мозг. 
Было там и другое, вроде центров памяти и тому подобного, но Гэллегер уже ухватил суть. Ему не терпелось немедленно начать работу, это подходило для одного его плана... 
— В конце концов ты научишься мгновенно узнавать линии кривых, — сказал один из либлей. — Это... это устройство часто используется в наше время. Людям, которые не хотят учиться, закачивают в голову знания из мозгов признанных мудрецов. Однажды в нашу Долину пришел землянин, который хотел стать знаменитым певцом, но не имел ни малейшего слуха, ни одной ноты не мог повторить. Он использовал обратную мозговую связь и через шесть месяцев уже пел что угодно. 
— А почему только через шесть месяцев? 
— У него был нетренированный голос и требовалось время. Но когда он уже вошел в ритм... 
— Сделай-ка нам обратную мозговую связь, — предложит толстый либль. — Может, и она пригодится для завоевания Земли. 
— Именно ее я и собирался сделать, — ответят Гэллегер. — Но с некоторыми условиями. 
Гэллегер позвонил Руфусу Хеллвигу, надеясь, что удастся раскрутить этого магната на аванс, но ничего не получилось. Хеллвиг был упрям. 
— Сначала покажите, — уперся он, — а потом получите чек. 
— Но деньги мне нужны сейчас, — настаивал Гэллегер. — Я не смогу ничего для вас сделать, если буду казнен за убийство. 
— Убийство? А кого вы убили? — спросил Хеллвиг. 
— Никого. Его хотят повесить на меня... 
— Ну нет, на этот раз я не куплюсь. Без готового результата — никаких авансов, Гэллегер! 
— Да вы только послушайте. Хотите петь как Карузо? Танцевать как Нижинский? Плавать как Вейссмюллер? Говорить как Государственный секретарь Паркинсон? Показывать фокусы не хуже Гудини? 
— Да, говорите-то вы хорошо, — задумчиво сказал Хеллвиг и прервал связь. 
Гэллегер с ненавистью посмотрел на экран. Похоже, придется все-таки браться за работу. 
Так он и сделал. Его тренированные, умелые пальцы забегали, не отставая от мыслей. Кроме того, помогал алкоголь: он высвобождал подсознание. Если возникали какие-то сомнения, Гэллегер спрашивал либлей. И все-таки дело требовало времени. 
В доме не нашлось всех нужных инструментов, поэтому он позвонил в снабженческую фирму и сумел выбить из нее товары в кредит. Работа продолжалась. Один раз ее прервал маленький человечек в котелке, который принес повестку в суд, а потом явился дед, чтобы занять пять кредитов. В город приехал цирк, и дед, как старый и горячий поклонник жанра, не мог позволить себе упустить такую возможность. 
— Ты тоже пойдешь? — спросил он. — Может, я поиграю в кости с парнями. Я всегда был в хороших отношениях с циркачами: однажды выиграл пятьсот кредитов у женщины с бородой. Не пойдешь? Ну, желаю удачи! 
Дед ушел, а Гэллегер занялся аппаратом для обратной мозговой связи. Либли продолжали таскать печенье и добродушно спорили о том, как поделят мир, когда завоюют. Машина обретала форму медленно, но неумолимо. 
Что касается машины времени, то новые попытки выключить ее доказали одно: машину зациклило. Похоже, она замкнулась в кольце определенных действий, и не могла из него выйти. Машина была настроена на доставку трупов Гэллегера и, пока не выполнила своего задания полностью, упрямо отказывалась выполнять иные поручения. 
— "Однажды манекенщица из Бостона..." — рассеянно бормотал Гэллегер. — Посмотрим, посмотрим. Здесь нужен узкий луч... Вот так. "Но дело не вышло, поскольку тот мистер..." Если изменить чувствительность рецепторов... Ага... "Имел слишком много бонтона". Так, хватит... 
Была уже ночь, но Гэллегер не отдавал себе отчета, сколько прошло времени. Либли, объевшиеся краденым печеньем, не вмешивались, только время от времени требовали молока. Гэллегер непрерывно пил, поддерживая подсознание в рабочем состоянии. Наконец он вздохнул, посмотрел на готовый аппарат для обратной мозговой связи, тряхнул головой и открыл дверь. Перед ним был пустой двор. 
Хотя... 
Нет, все-таки пустой. Альтернативный вариант В продолжался. Гэллегер вышел и подставил разгоряченное лицо холодному ночному ветерку. Сверкающие небоскребы Манхеттена отгораживали его от темноты ночи, летающие машины мелькали над головой, словно сумасшедшие светлячки. 
Где-то совсем рядом послышался глухой шум, и удивленный Гэллегер повернулся. Неизвестно откуда появилось очередное тело и лежало теперь посреди двора, глядя в небо мертвыми глазами. Чувствуя холод в желудке, Гэллегер подошел ближе. Это был труп мужчины средних лет — где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью — с шелковистыми черными усами и в очках. Сомнений не было: это вновь был Гэллегер. Постаревший и измененный вариантом С — уже С, а не В-и по-прежнему с дырой в груди. 
Гэллегер подумал, что именно в этот момент труп Б должен исчезнуть из полицейского морга, как и предыдущий. 
Значит, в варианте С Гэллегеру предстояло умереть только после пятидесяти, но и в этом случае причиной смерти оставался выстрел из излучателя. Гэллегер подумал о Кэнтрелле, который забрал излучатель, и содрогнулся. Дело запутывалось все больше. 
Наверняка, скоро появится полиция. Гэллегер почувствовал, что голоден. В последний раз взглянув на свое собственное мертвое лицо, конструктор вернулся в лабораторию, захватил по пути либлей и загнал их на кухню, где быстро приготовил ужин. К счастью, в холодильнике нашлись бифштексы, и либли с жадностью проглотили свои порции, наперебой щебеча о своих фантастических планах. Они уже решили, что Гэллегер будет у них главным визирем. 
— А он достаточно жесток? — спросил толстый. 
— Не знаю. 
— В книжках великий визирь всегда очень жесток, Йо-хо! — толстый либль поперхнулся кусочком бифштекса. Уг-уггл-улп! Мир принадлежит нам! 
"Ну и мания! — задумался Гэллегер. — Неисправимые романтики. Их оптимизм, мягко говоря, исключителен". 
Когда он бросил тарелки в мойку и подкрепился пивом, собственные проблемы вновь навалились на него. Аппарат для обратной мозговой связи должен работать, гениальное подсознание и вправду собрало его. 
Черт побери, конечно, он должен работать. Иначе либли не говорили бы, что эту штуку давным-давно изобрел Гэллегер. Однако он не мог использовать Хеллвига в качестве подопытного кролика. 
Когда в дверь постучали, Гэллегер торжествующе щелкнул пальцами. Это, конечно, дед. Вот оно, решение. 
Появился сияющий дед. 
— Hу и здорово было! В цирке всегда здорово. Держи двести, чучело. Мы сгоняли в покер с татуированным человеком и еще одним парнем, который прыгает с лестницы в ванну с водой. Мировые парни. Завтра я снова пойду к ним. 
— Спасибо, — сказал Гэллегер. 
Две сотни не решали проблемы, но он не хотел огорчать старика. Затащив деда в лабораторию, он объяснил ему, что хочет провести эксперимент. 
— Сколько угодно, — ответил тот, дорвавшись до органа. 
— Я сделал несколько чертежей кривых своего мозга и установил, где находятся мои математические способности. Это трудно объяснить, но я могу перекачать содержимое своего мозга в твой, к тому же, выборочно. Я могу дать тебе свой математический талант. 
— Спасибо, — поблагодарил дед. — А тебе он уже не нужен? 
— Мой останется при мне. Это просто матрица. 
— Матрац? 
— Матрица. Эталон. Я просто повторю ее в твоем мозгу. Понимаешь? 
— Естественно, — сказал дед и позволил усадить себя в кресло. 
Гэллегер нахлобучил на него опутанный проводами шлем. Сам конструктор надел другой шлем и принялся колдовать над аппаратом. Тот загудел, и лампы на нем вспыхнули. Вскоре высота звука начала расти, он поднялся до писка, а затем и вовсе стих. И это было все. 
Гэллегер снял оба шлема. 
— Как самочувствие? — спросил он. 
— Превосходное. 
— Ничего не изменилось? 
— Выпить хочется... 
— Я не давал тебе моей сопротивляемости алкоголю, тебе собственной хватит. Разве что она удвоилась... — Гэллегер побледнел. — Если я еще дал тебе и свою жажду... Ой-ой-ой! 
Бормоча что-то о человеческой глупости, дед пропустил стаканчик. Гэллегер последовал его примеру и растерянно уставился на старика. 
— Я не мог ошибиться. Графики... Сколько будет корень квадратный из минус единицы? 
— Много я повидал корней, — ответил дед, — но квадратных — ни разу. 
Гэллегер выругался. Машина наверняка сделала свое. Должна была сделать по многим причинам, главной из которых была логика. Может быть... 
— Попробуем еще раз. Теперь на мне. 
— Давай, — согласился дед. 
— Только... гмм... у тебя же нет никаких талантов. Ничего необычного. Я не буду знать, получилось из этого что-нибудь или нет. Вот будь ты пианистом или певцом... 
— Ха! 
— Минуточку! Есть идея. У меня хорошие связи на телевидении... может, и удастся что-то сделать. — Гэллегер сел к видеофону. Это потребовало времени, но он все-таки сумел убедить аргентинского тенора Рамона Фиреса взять аэротакси и быстро явиться в лабораторию. 
— Фирес! — Гэллегер буквально упивался этой мыслью. 
— Это будет доказательство что надо! Один из величайших теноров нашего полушария! Если вдруг окажется, что я пою как жаворонок, можно будет звонить Хеллвигу. 
Фирес наверняка торчал в ночном клубе, но по просьбе с телевидения отложил на время свои занятия и явился через десять минут. Это был крепко сложенный симпатичный мужчина с оживленной мимикой. Он улыбнулся Гэллегеру. 
— Вы сказали, что дело плохо, но мой голос может помочь, и вот я здесь. Запись, да? 
— Что-то вроде. 
— Какое-то пари? 
— Можно сказать и так, — ответил Гэллегер, усаживая Фиреса в кресло. — Я хочу записать церебральный узор вашего голоса. 
— О, это что-то новое! Расскажите-ка побольше. 
Конструктор послушно выложил набор наукообразной чуши, удовлетворив тем самым любопытство сеньора Фиреса. Процедура продолжалась недолго, нужные кривые выделились легко. Это была матрица вокального таланта Фиреса, огромного таланта. 
Дед скептически смотрел, как Гэллегер настраивает аппарат, надевает на головы шлемы и включает машину. Вновь засветились лампы, запели провода. Потом все стихло. 
— Получилось? Можно мне посмотреть? 
— Нужно время для проявления, — без зазрения совести солгал Гэллегер. Он не хотел петь в присутствии Фиреса. Как будет готово, я принесу их вам. 
— Чудесно! — Сверкнули белые зубы. — Всегда к вашим услугам, amigo! 
Фирес вышел. Гэллегер сел и выжидательно уставился в стену. Ничего. Только немного болела голова. 
— Уже готово? — спросил дед. 
— Да. До-ре-ми-фа-со... 
— Чего? 
— Сиди тихо. 
— Сбрендил, это уж точно. 
— "Смейся, паяц, над разбитой любовью!" — дико завыл Гэллегер срывающимся голосом. — О, черт! 
— "Слава, слава, аллилуйя! — с готовностью поддержал дед. — Слава, слава, аллилуйя!" 
— "Смейся, паяц..." — еще раз попытался Гэллегер. 
— "И дух его живет средь нас!" — проблеял дед, душа любого общества. — Когда я был молод, то неплохо подпевал. Давай попробуем дуэтом. Ты знаешь "Фрэнки и Джонни"? 
Гэллегер едва сдержался, чтобы не разрыдаться. Окинув старика ледяным взглядом, он прошел на кухню и открыл банку с пивом. Холодная жидкость с мятным привкусом освежила его, но не ободрила. Петь он не мог. Во всяком случае так, как Фирес. Машина просто-напросто не работала. Вот тебе и обратная мозговая связь! 
Со двора донесся возглас деда: 
— Эй, что я нашел! 
— Нетрудно догадаться, — угрюмо ответят Гэллегер и вплотную занялся пивом. 
Полиция явилась через три часа, в десять. Задержка объяснялась просто: тело исчезло из морга, но пропажу обнаружили не сразу. Начались тщательные поиски, разумеется, без результата. Прибыл Махони со своей командой, и Гэллегер показал им на двор. 
— Он лежит там. 
Махони окинул его яростным взглядом. 
— Снова эти ваши фокусы, да?! — рявкнул он. 
— Я здесь ни при чем. 
Наконец полицейские вышли из лаборатории, оставив худощавого светловолосого человечка, который задумчиво разглядывал Гэллегера. 
— Как дела? — спросил Кэнтрелл. 
— Э-э... хорошо. 
— Вы что, спрятали где-то еще пару этих... игрушек? 
— Тепловых излучателей? Нет. 
— Тогда как же вы убиваете этих людей? — плачущим голосом спросил Кэнтрелл. — Я ничего не понимаю. 
— Он мне все объяснил, — сказал дед, — но тогда я не понимал, о чем он говорит. Тогда нет, но сейчас, конечно, понимаю. Это просто изменение темпоральных линий. Принцип неопределенности Планка и, вероятно, Гейзенберга. Законы термодинамики ясно указывают, что вселенная стремится вернуться к норме, которой является известный темп энтропии, а отклонения от нормы должны неизбежно компенсироваться соответствующими искривлениями пространственно-временной структуры ради всеобщего космического равновесия. 
Воцарилась тишина. 
Гэллегер подошел к раковине, налил стакан воды и медленно вылил себе на голову. 
— Ты понимаешь то, что говоришь, верно? — спросил он. 
— Разумеется, — ответил дед. — Почему бы и нет? Обратная мозговая связь передала мне твой математический талант вместе с необходимой терминологией. 
— И ты скрывал это? 
— Черт побери, нет, конечно! Мозгу нужно какое-то время, чтобы приспособиться к новым способностям. Это вроде клапана безопасности. Внезапное поступление совершенно нового комплекса знаний могло бы полностью уничтожить мозг. Поэтому все уходит вглубь; процесс длится часа три или около того. Так оно и было, верно? 
— Да, — подтвердил Гэллегер. — Так. — Заметив взгляд Кэнтрелла, он заставил себя улыбнуться. — Это наша с дедом шутка. Ничего особенного. 
— Гмм, — сказал Кэнтрелл, прищурившись. — И только-то? 
— Да. Всего лишь шутка. 
Со двора внесли тело и протащили его через лабораторию. Кэнтрелл сощурился, многозначительно похлопал по карману и отвел Гэллегера в угол. 
— Покажи я кому-нибудь ваш излучатель, Гэллегер, и вам крышка. Не забывайте. 
— Я не забываю. Что вам от меня надо, черт возьми? 
— О-о... я не знаю. Такое оружие может здорово пригодиться. Никто не знает заранее... Сейчас столько ограблений. Я чувствую себя увереннее, когда эта штука лежит у меня в кармане. 
Он отодвинулся от Гэллегера, заметив входящего Махони. Детектив был явно обеспокоен. 
— Этот парень со двора... 
— Что с ним? 
— Он тоже похож на вас. Только старше. 
— А как с отпечатками пальцев, Махони? — спросил Кэнтрелл. 
— Ответ заранее известен. — буркнул детектив. — Все как обычно. Узор сетчатки тоже совпадает. Послушайте, Гэллегер, я хочу задать вам несколько вопросов. Отвечать прошу четко и ясно. Не забывайте, что вас подозревают в убийстве. 
— А кого я убил? — спросят Гэллегер. — Тех двоих. что исчезли из морга? Нет corpus delicti. Согласно новому кодексу, свидетелей и фотографий недостаточно для установления факта. 
— Вам хорошо известно, почему его приняли, — ответил Махони. — Трехмерные изображения принимали за настоящие трупы... Лет пять назад был большой шум по этому поводу. Но трупы на вашем дворе — не картинки. Они настоящие. 
— И где же они? 
— Два были, один есть. Все это по-прежнему висит на вас. Ну, что скажете? 
— Вы не... — начал Гэллегер, но умолк. В горле его что-то дрогнуло и он встал с закрытыми глазами. — "Мое сердце принадлежит тебе, пусть знает об этом весь мир, — пропел Гэллегер чистым и громким тенором. — Меня найдешь ты на своем пути, как тень, не покидающую никогда..." 
— Эй! — крикнул Махони, вскакивая. — Успокойтесь! Вы слышите меня? 
— "В тебе всей жизни смысл и блеск, молчание и мрак, песнь..." 
— Перестаньте! — заорал детектив.— Мы здесь не для того, чтобы слушать ваше пение! 
И все-таки он слушал, как и все остальные. Гэллегер, одержимый талантом сеньора Фиреса, пел и пел, а его непривычное горло расходилось и уже выдавало соловьиные трели. Гэллегер пел! 
Остановить его было невозможно, и полицейские убрались, изрыгая проклятия и обещая вскоре вернуться со смирительной рубашкой. 
Кстати, дед тоже испытывал какой-то непонятный приступ. Из него сыпались странные термины, математика, излагаемая словами — символы от Эвклида до Эйнштейна и дальше. Похоже, старик действительно получил математический талант Гэллегера. 
Однако все — и хорошее, и плохое — имеет свой конец. Гэллегер прохрипел что-то пересохшим горлом и умолк. Обессиленный, повалился он на диван, гладя на деда, скорчившегося на креле с широко открытыми глазами. Из своего укрытия вышли трое либлей и выстроились в шеренгу. Каждый держал в косматых лапках печенье. 
— Мир принадлежит мне! — возвестил самый толстый. 
События следовали одно за другим. Позвонил Махони, сообщил, что добивается ордера на арест, и что Гэллегера посадят, как только удастся расшевелить машину правосудия. То есть завтра. 
Гэллегер позвонил лучшему на Востоке адвокату. Да, Перссон мог опротестовать ордер на арест и даже выиграть дело, либо... как бы то ни было, Гэллегеру нечего опасаться, если он наймет его. Однако часть платы следует внести авансом. 
— И сколько?.. О! 
— Позвоните мне, когда вам будет удобно, — сказал Перссон. — Чек можете выслать хоть сегодня. 
— Хорошо, — ответил Гэллегер и тут же позвонил Руфусу Хеллвигу. 
К счастью, богач оказался дома. 
Гэллегер объяснил ему, в чем дело. Хеллвиг не поверил, однако согласился прийти в лабораторию с самого утра, для пробы. Раньше он просто не мог. Дать денег он снова отказался, пока не получит несомненных доказательств. 
— Сделайте меня первоклассным пианистом, — сказал он, тогда я поверю. 
Гэллегер вновь позвонил на телевидение, и ему удалось связаться с Джоуи Маккензи, красивой светловолосой пианисткой, молниеносно завоевавшей сердца жителей Нью-Йорка и тут же приглашенной на телевидение. Джоуи пообещала прийти утром. Гэллегеру пришлось ее долго уговаривать, но в конце концов он наговорил такого, что интерес девушки достиг уровня лихорадочного. Похоже, она путала науку с черной магией, но обе эти материи ее интересовали. 
На дворе появился очередной труп, что означало линию вероятности D. Несомненно, одновременно с этим третье тело исчезло из морга. Гэллегер почти пожалел Махони. Безумные таланты успокоились. Вероятно, неудержимая вспышка бывала лишь поначалу, часа через три после процедуры, а потом талант можно было включать и выключать произвольно. Гэллегер уже не испытывал непреодолимого желания петь, но, попробовав, убедился, что может делать это когда захочет, причем хорошо. Дед же проявлял великолепные математические способности каждый раз, когда испытывал в них потребность. 
А в пять утра явился Махони с двумя полицейскими, арестовал Гэллегера и доставил в тюрьму. 
Там изобретатель провел три дня. 
Вечером третьего дня прибыл адвокат Перссон с приказом об освобождении и множеством проклятий на устах. В конце концов ему удалось вытащить Гэллегера, вероятно, благодаря лишь своей репутации. Потом, уже в аэротакси, он простонал: 
— Что за ужасное дело! Политический нажим, юридические крючки, безумие! Трупы, появляющиеся на вашем дворе, -кстати, их уже семь, — и исчезающие из морга. Что за всем этим кроется, Гэллегер? 
— Не знаю. Вы... гмм... выступаете моим защитником? 
— Разумеется. — Такси рискованно скользнуло мимо небоскреба. 
— А чек?.. — рискнул спросить Гэллегер. 
— Мне дал его ваш дед. Да, он просил передать кое-что еще. Сказал, что подверг процедуре Руфуса Хеллвига, как вы и планировали и получил вознаграждение. Я же сомневаюсь, что заслужил хотя бы часть своего. Позволить вам просидеть в кутузке три дня! Но нажим оказался слишком силен. Мне пришлось использовать кое-какие свои связи. 
Вот, значит, как. Дед перенял математический талант Гэллегера, он знал все об обратной мозговой связи и о том, как действует машина. Он подверг процедуре Хеллвига и, похоже, удачно. По крайней мере, теперь они были при деньгах. Но хватит ли этого? 
Гэллегер объяснил ситуацию адвокату, насколько у него хватило смелости. Перссон кивнул. 
— Говорите, все из-за машины времени? Значит, нужно ее как-то выключить, тогда трупы перестанут появляться. 
— Я не могу ее даже разбить, — признался Гэллегер. — Я уже пробовал, но она попала в стазис и находится вне нашего сектора пространства-времени. Не знаю, сколько это еще продлится. Она настроена на перенос сюда моего тела и будет неустанно делать это. 
— Ax вот как. Ну хорошо, я сделаю все, что смогу. Во всяком случае, сейчас вы свободны. Но я ничего не могу гарантировать, пока вы не прервете этот поток ваших трупов, мистер Гэллегер. Я здесь выхожу. До встречи. Может, у меня в конторе завтра в полдень? Хорошо. 
Гэллегер пожал ему руку и назвал пилоту свой адрес. Там его ждал неприятный сюрприз — дверь открыл Кэнтрелл. 
Его узкое бледное лицо скривилось в усмешке. 
— Добрый вечер, — сказал он. — Входите, Гэллегер. 
— Уже вошел. Что вы тут делаете? 
— Пришел с визитом к вашему деду. 
Гэллегер огляделся по сторонам. 
— А где он? 
— Не знаю. Можете сами поискать. 
Предчувствуя какой-то подвох, конструктор отправился на поиски и нашел деда на кухне, где тот ел крендели и кормил либлей. Старик явно избегал его взгляда. 
— Ну ладно, — сказал Гэллегер. — Выкладывай. 
— Я не виноват. Кэнтрелл сказал, что отдаст излучатель в полицию, если я не сделаю, как он хочет. Я знал, что тогда тебе крышка. 
— Что здесь произошло?!!! 
— Спокойнее, я уже все обдумал. Это никому не повредит... 
— Что? Что?!! 
— Кэнтрелл заставил меня применить твое устройство к нему, — признался дед. — Он заглянул в окно, когда я был занят с Хэллвигом, и все понял. Он пригрозил, что тебя казнят, если я не дам ему талантов. 
— Чьих? 
— Ну... Гулливера, Морлисона, Коттмана, Дениса, Сент-Меллори... 
— Хватит... — слабым голосом произнес Гэллегер. — Величайшие инженеры нашего времени, вот кто это! И все их знания в мозгу Кэнтрелла! Как он уговорил их? 
— У него язык без костей. Он не сказал, в чем дело, придумал какую-то хитрую историю... А еще у него твой математический талант. От меня. 
— Превосходно, — угрюмо сказал Гэллегер. — Что же нужно, черт побери? 
— Он хочет завоевать мир, — печально ответил толстый либль. — Ради бога, помешай ему! Этот мир принадлежит нам! 
— Не совсем так,— сказал дед, — но все равно хорошего мало. Он теперь знает тоже, что и мы, и может сам построить аппарат для обратной мозговой связи. А через час он летит стратопланом в Европу. 
— Значит, жди неприятностей, — подытожит Гэллегер. 
— Точно. Мне кажется, Кэнтрелл начисто лишен моральных принципов. Это он виноват, что тебя держали в тюрьме все эти дни. 
Дверь открылась, и заглянул Кэнтрелл. 
— Во дворе свежий труп, только что появился. Но заниматься им мне некогда. Есть какие-нибудь новости от Ван Декера? 
— Ван Декер! — поперхнулся Гэллегер. — Его тоже?! 
Человек с величайшим в мире уровнем интеллекта! 
— Пока нет, — усмехнулся Кэнтрелл. — Я много дней пытался с ним связаться, но только сегодня утром он позвонил мне. Я боялся, что не успею с ним увидеться, но он обещал прийти сегодня вечером. — Кэнтрелл посмотрел на часы. — Надеюсь, он не опоздает. Стратоплан ждать не будет. 
— Минуточку, — сказал Гэллегер. — Я хотел бы знать ваши намерения, Кэнтрелл. 
— Он хочет завоевать мир! — запищал один из либлей. Кэнтрелл весело посмотрел вниз. 
— Как оказалось, это не так уж сложно. К счастью, я совершенно аморален, так что могу до конца использовать эту возможность. Таланты величайших умов человечества очень мне пригодятся: я буду лучшим почти во всем. То есть, абсолютно во всем, — добавил он, прищурившись. 
— Диктаторский комплекс, — скривился дед. 
— Пока нет, — ответил Кэнтрелл. — Может, когда-нибудь... Дайте мне немного времени. Я уже почти сверхчеловек. 
— Вы не можете... — начал Гэллегер. 
— Разве? Не забывайте, у меня ваш излучатель. — Верно, — согласился конструктор, — а все тела со двора — мои тела были убиты с помощью излучателя. На сегодня вы единственный, у кого он есть. Видимо, мне суждено когда-нибудь быть убитым из него. 
— Мне кажется, "когда-нибудь" звучит куда лучше, чем "сейчас", — тихо заметил Кэнтрелл. 
Гэллегер не ответил, и Кэнтрелл продолжал: 
— Я снял сливки с лучших умов Восточного побережья, а теперь сделаю то же в Европе. Все может случиться. 
Один из либлей, видя, как рушится их план завоевания мира, горько заплакал. 
В дверь позвонили. По знаку Кэнтрелла дед вышел и вернулся с плотным мужчиной, которого отличали кривой нос и кустистая рыжая борода. 
— Ха! — загремел он. — Вот и я! Надеюсь, не опоздал? 
— Доктор Ван Декер? 
— А кто же еще?! — воскликнул рыжебородый. — А теперь быстро, быстро, быстро, у меня много работы. Судя по вашим словам, ничего из этого эксперимента не выйдет, но я согласен попробовать. Проекция души — несусветная глупость. 
Дед ткнул Гэллегера в бок. 
— Это Кэнтрелл придумал такое объяснение. 
— Да? Слушай, нельзя же... 
— Успокойся, — сказал дед, многозначительно подмигивая. — У меня теперь твой талант, парень, и я кое-что придумал. Попробуй и ты, если сможешь. Я использовал твою математику. Тс-с-с-с... 
Времени на разговоры не оставалось. Кэнтрелл загнал всех в лабораторию. Гэллегер, хмурясь и кусая губы, обдумывал проблему. Он не мог позволить, чтобы это сошло Кэнтреллу с рук. Но, с другой стороны, дед сказал, что все в порядке, что он контролирует ситуацию. 
Либли, разумеется, исчезли, наверное, искали печенье. Взглянув на часы, Кэнтрелл усадил Ван Декера в кресло. При этом он все время держал руку в кармане и то и дело поглядывал на Гэллегера. Сквозь ткань одежды отчетливо вырисовывался цилиндр теплового излучателя. 
— Я покажу вам, насколько это легко, — Дед, хихикая, подошел на кривых ногах к устройству для обратной мозговой связи и передвинул несколько рычажков. 
— Осторожно, дедуля, — предупредил его Кэнтрелл. Ван Декер уставился на него. 
— Что-то не так? 
— Нет-нет, — сказал дед. — Мистер Кэнтрелл боится, что я сделаю ошибку. Но все будет в порядке. Это шлем... 
Он надел его на голову Ван Декера, и перо машины принялось чертить извилистые линии. Дед собрал ленты, но вдруг споткнулся и рухнул на пол, выронив бумаги. Прежде чем Кэнтрелл успел шевельнуться, старик поднялся и, ругаясь себе под нос, собрал графики. 
Потом он положил все на стол. Гэллегер подошел и заглянул Кэнтреллу через плечо. Это было действительно здорово! Показатель интеллекта Ван Декера был огромен. Его фантастические способности были... гмм... фантастичны. Кэнтрелл, который тоже был в курсе обратной мозговой связи, поскольку получил через деда математический талант Гэллегера, кивнул, надел шлем на голову и направился к машине. Мельком взглянув на Ван Декера, чтобы проверить, все ли в порядке, он передвинул рычажки. Вспыхнули лампы, шум перешел в визг. И смолк. 
Кэнтрелл снял шлем. Когда он потянулся к карману, дед поднял руку и показал ему небольшой блестящий пистолет. 
— Не надо, — сказал он. 
Глаза Кэнтрелла сузились. 
— Брось пушку. 
— И не подумаю. Я понял, что ты захочешь нас прикончить и уничтожить машину, чтобы остаться единственным в своем роде. Не выйдет. У этого пистолета очень чуткий спуск. Ты можешь прожечь во мне дыру, Кэнтрелл, но прежде сам станешь трупом. 
Кэнтрелл замер. 
— И что дальше? 
— Убирайся! Я не хочу дыры в животе, так же, как ты не хочешь получить туда пулю. Живи и дай жить другим. Катись! 
Кэнтрелл тихо засмеялся. 
— Хорошо, дедуля. Ты это заслужил. Не забудь, я по-прежнему знаю, как построить такую машину. И все сливки теперь у меня. Вы можете сделать то же, но не лучше меня. 
— Договорились, — сказал дед. 
— Вот именно. Мы еще встретимся. Не забывай, Гэллегер, от чего умерли все твои двойники, — с натянутой улыбкой сказал Кэнтрелл и вышел, пятясь. 
Гэллегер вскочил. 
— Нужно сообщить в полицию! — крикнул он. — Кэнтрелл слишком опасен, чтобы оставлять его на свободе. 
— Спокойно, — распорядился дед, помахивая пистолетом. Я же сказал, что кое-что придумал. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя казнили за убийство? А если Кэнтрелла арестуют, полиция найдет при нем излучатель. Мой способ лучше. 
— Какой способ? — Гэллегер потребовал объяснений. 
— Давай, Мики, — сказал дед, улыбаясь доктору Саймону Ван Декеру. 
Тот снял рыжую бороду и парик и расхохотался. 
Гэллегер удивленно уставился на него. 
— Подставка! 
— Точно. Я позвонил Мики и объяснил, что от него требуется. Он переоделся, изобразил перед Кэнтреллом Ван Декера и договорился встретиться сегодня вечером. 
— Но ведь графики показывали интеллект гения... 
— Я подменил их, когда ронял на пол, — признался дед. Заранее приготовил несколько липовых. 
Гэллегер скривился. 
— Но это дела не меняет. Кэнтрелл по-прежнему на свободе и знает слишком много. 
— Придержи лошадей, молодой человек, — сказал дед. Подожди, пока я тебе все объясню. 
И объяснил. 
Три часа спустя телевидение сообщило, что человек по имени Роланд Кэнтрелл погиб, выпрыгнув из трансатлантического стратоплана. 
Впрочем, Гэллегер точно знал время смерти Кэнтрелла — в ту же секунду с его двора исчез труп. 
Это произошло потому, что теплового излучателя больше не было, и будущее Гэллегера не содержало смерти от него. Разве что он сделал бы еще один. 
Машина времени вышла из стазиса и вернулась к нормальному состоянию. Гэллегер понял, почему. Она была настроена на выполнение определенного задания, подразумевающего смерть Гэллегера в определенном комплексе переменных. В рамках этих переменных машина действовала непрерывно. Она не могла остановиться, не исчерпав всех возможностей. Пока в каком-либо из возможных вариантов будущего Гэллегер погибал от излучателя, трупы исправно переносились ему во двор. 
Ныне будущее радикально изменилось. Оно уже не включало в себя варианты А, В, С и так далее. Тепловой излучатель, определяющий фактор, был уничтожен в настоящем и потому возможные варианты будущего Гэллегера теперь представляли собой А 1, В 1, С1 и так далее. 
Машина не была рассчитана на такие резкие отклонения. Она выполнила поставленную перед ней задачу и теперь ждала новых поручений. 
Перед тем, как вновь воспользоваться ею, Гэллегер детально изучил ее устройство. 
Времени у него было достаточно. При отсутствии corpus delicti Перссон без труда добился прекращения дела, хотя несчастный Махони едва не спятил, пытаясь понять, что же, собственно, произошло. Что касается либлей... 
Гэллегер машинально раздал печенье, прикидывая, как бы избавиться от этих маленьких глупеньких созданий, не раня их чувств. 
— Не хотите же вы остаться здесь на всю жизнь? — спросил он у них. 
— Нет, — ответил один, косматой лапкой стряхивая крошки с усов. — Но нам нужно завоевать Землю. 
— Гмм, — буркнул Гэллегер и вышел кое-что купить. Вернулся он с какими-то приборами, которые украдкой подключил к телевизору. 
Вскоре после этого обычная телепрограмма была прервана экстренным выпуском новостей. По странному стечению обстоятельств либли как раз смотрели телевизор. На экране появилось.лицо диктора, почти полностью скрытое листом бумаги. Единственная видимая часть — от бровей и выше — очень напоминала лоб Гэллегера, но либли были слишком возбуждены, чтобы заметить это. 
— К нам только что поступила важная информация! — сообщил диктор срывающимся от волнения голосом. — С некоторых пор мир уже знает о прибытии на Землю трех почтенных гостей с Марса. Существа эти... 
Либли удивленно переглянулись, один из них начал говорить что-то, но на него шикнули. 
— Существа эти, как стало известно, хотят завоевать Землю. С удовольствием сообщаем, что все население Земли перешло на сторону либлей. Произошла бескровная революция, и отныне либли становятся нашими единственными владыками... 
— Йо-хо! — пропищал тоненький голосок. 
— ...Ведется организация новых форм правления. Будет введена новая денежная система, монетные дворы уже чеканят монеты с изображениями либлей на реверсе. Ожидается, что наши владыки вернутся на Марс, чтобы объяснить своим соплеменникам возникшую ситуацию. 
Лицо диктора исчезло с экрана, и пошла обычная программа. Вскоре, таинственно улыбаясь, появился Гэллегер. Его приветствовали радостные писки либлей. 
— Нам пора возвращаться домой. Произошла бескровная... 
— Революция! Этот мир — наш! 
Их оптимизм можно было сравнить только с их легковерием. Гэллегер позволил убедить себя, что либлям нужно возвращаться. 
— Ну, хорошо, — согласился он. — Машина готова. Еще по печенью на дорогу — и в путь. 
Он пожал три косматые лапки, вежливо поклонился, и трое либлей, оживленно попискивая, отправились на Марс. на пятьсот лет в будущее. Они торопились вернуться к друзьям и рассказать о своих приключениях. Они и рассказали, но никто им не поверил. 
Смерть Кэнтрелла не имела никаких последствий, хотя Гэллегер, дед и Мики прожили несколько беспокойных дней, прежде чем облегченно вздохнули. Вскоре после этого дед с Гэллегером ударились в запой и сразу почувствовали себя гораздо лучше. 
К сожалению, Мики не мог составить им компанию. Ему пришлось вернуться в цирк, где он дважды в день демонстрировал свой уникальный талант, прыгая с десятиметровой лестницы в ванну с водой... 

Робот-зазнайка

С Гэллегером, который занимался наукой не систематически, а по наитию, сплошь и рядом творились чудеса. Сам он называл себя нечаянным гением. Ему, например, ничего не стоило из обрывка провода, двух-трех батареек и крючка для юбки смастерить новую модель холодильника.
Сейчас Гэллегер мучился с похмелья. Он лежал на тахте в своей лаборатории – долговязый, взъерошенный, гибкий, с непокорной темной прядкой на лбу – и манипулировал механическим баром. Из крана к нему в рот медленно текло сухое мартини.
Гэллегер хотел что-то припомнить, но не слишком старался. Что-то относительно робота, разумеется. Ну да ладно.
– Эй, Джо, – позвал Гэллегер.
Робот гордо стоял перед зеркалом и разглядывал свои внутренности. Его корпус был сделан из прозрачного материала, внутри быстро-быстро крутились какие-то колесики.
– Если уж ты ко мне так обращаешься, то разговаривай шепотом, – потребовал Джо. – И убери отсюда кошку.
– У тебя не такой уж тонкий слух.
– Именно такой. Я отлично слышу, как она разгуливает.
– Как же звучат ее шаги? – заинтересовался Гэллегер.
– Как барабанный бой! – важно ответил робот. – А твоя речь – как гром.
– Голос его неблагозвучно скрипел, и Гэллегер собрался было напомнить роботу; пословицу о тех, кто видит в чужом глазу соринку, а в своем… Не без усилия он перевел взгляд на светящийся экран входной двери – там маячила какая-то тень. «Знакомая тень», – подумал Гэллегер.
– Это я, Брок, – произнес голос в динамике. – Хэррисон Брок. Впустите меня!
– Дверь открыта. – Гэллегер не шевельнулся. Он внимательно оглядел вошедшего – хорошо одетого человека средних лет, – но так и не вспомнил его. Броку шел пятый десяток; на холеном, чисто выбритом лице застыла недовольная мина. Может быть, Гэллегер и знал этого человека. Он не был уверен. Впрочем, неважно.
Брок окинул взглядом большую неприбранную лабораторию, вытаращил глаза на робота, поискал себе стул, но так и не нашел. Он упер руки в боки и, покачиваясь на носках, смерил распростертого изобретателя сердитым взглядом.
– Ну? – сказал он.
– Никогда не начинайте так разговор, – пробормотал Гэллегер и принял очередную порцию мартини. – Мне и без вас тошно. Садитесь и будьте как дома. На генератор у вас за спиной. Кажется, он не очень пыльный.
– Получилось у вас или нет? – запальчиво спросил Брок. – Вот все, что меня интересует: Прошла неделя. У меня в кармане чек на десять тысяч. Нужен он вам?
– Конечно, – ответил Гэллегер и не глядя протянул руку: – Давайте.
– Caveat emptor. Что я покупаю?
– Разве вы не знаете? – искренне удивился изобретатель.
Брок недовольно заерзал на месте.
– О боже, – простонал он. – Мне сказали, будто вы один можете помочь. И предупредили, что с вами говорить – все равно что зуб рвать.
Гэллегер задумался.
– Погодите-ка. Припоминаю. Мы с вами беседовали на той неделе, не так ли?
– Беседовали… – Круглое лицо Брока порозовело. – Да! Вы валялись на этом самом месте, сосали спиртное и бормотали себе под нос стихи. Потом исполнили «Фрэнки и Джонни». И наконец соблаговолили принять мой заказ.
– Дело в том, – пояснил Гэллегер, – что я был пьян. Я часто бываю пьян. Особенно в свободное время. Тем самым я растормаживаю подсознание, и мне тогда лучше работается. Свои самые удачные изобретения, – продолжал он радостно, – я сделал именно под мухой. В такие минуты все проясняется. Все ясно как тень. Как тень, так ведь говорят? А вообще… – Он потерял нить рассуждений и озадаченно посмотрел на гостя. – А вообще, о чем это мы толкуем?
– Да помолчишь ли ты? – осведомился робот, не покидая своего поста перед зеркалом.
Брок так и подпрыгнул. Гэллегер небрежно махнул рукой.
– Не обращайте внимания на Джо. Вчера я его закончил, а сегодня уже раскаиваюсь.
– Это робот?
– Робот. Но, знаете, он никуда не годится. Я сделал его спьяну, понятия не имею, отчего и зачем. Стоит тут перед зеркалом и любуется сам собой. И поет. Завывает, как пес над покойником. Сейчас услышите.
С видимым усилием Брок вернулся к первоначальной теме.
– Послушайте, Гэллегер. У меня неприятности. Вы обещали помочь. Если не поможете, я – конченый человек.
– Я сам кончаюсь вот уже много лет, – заметил ученый. – Меня это ничуть не беспокоит. Продолжаю зарабатывать себе на жизнь, а в свободное время придумываю разные штуки, Знаете, если бы я учился, из меня вышел, бы второй Эйнштейн. Все говорят. Но получилось так, что подсознательно я где-то нахватался первоклассного образования. Потому-то, наверно, и не стал утруждать себя учебой. Стоит мне выпить или отвлечься, как я разрешаю самые немыслимые проблемы.
– Вы и сейчас пьяны, – тоном прокурора заметил Брок.
– Приближаюсь к самой приятной стадии. Как бы вам понравилось, если бы вы, проснувшись, обнаружили, что по неизвестной причине создали робота и при этом понятия не имеете о его назначении?
– Ну, знаете ли…
– Нет уж, я с вами не согласен, – проворчал Гэллегер. – Вы, очевидно, чересчур серьезно воспринимаете жизнь. «Вино – глумливо, сикера – буйна». Простите меня. Я буйствую. – Он снова отхлебнул мартини.
Брок стал расхаживать взад и вперед по захламленной лаборатории, то и дело натыкаясь на таинственные запыленные предметы.
– Если вы ученый, то науке не поздоровится.
– Я Гарри Эдлер от науки, – возразил Гэллегер. – Был такой музыкант несколько веков назад. Я вроде него. Тоже никогда в жизни ничему не учился. Что я могу поделать, если мое подсознание любит меня разыгрывать?
– Вы знаете, кто я такой? – спросил Брок.
– Откровенно говоря, нет. А это обязательно?
В голосе посетителя зазвучали горестные нотки.
– Могли бы хоть из вежливости припомнить, ведь всего неделя прошла. Хэррисон Брок. Это я. Владелец фирмы «Вокс-вью пикчерс».
– Нет, – внезапно изрек робот, – бесполезно. Ничего не поможет, Брок.
– Какого…
Гэллегер устало вздохнул.
– Все забываю, что проклятая тварь одушевлена. Мистер Брок, познакомьтесь с Джо. Джо, это мистер Брок… из фирмы «Вокс-вью».
– Э-э-э… – невнятно проговорил телемагнат, – здравствуйте.
– Суета сует и всяческая суета, – вполголоса вставил Гэллегер. – Таков уж Джо, Павлин. С ним тоже бесполезно спорить.
Робот не обратил внимания на реплику своего создателя.
– Право же, все это ни к чему, мистер Брок, – продолжал он скрипучим голосом. – Деньги меня не трогают. Я понимаю, многих осчастливило бы мое появление в ваших фильмах, но слава для меня ничто. Нуль. Мне достаточно сознавать, что я прекрасен.
Брок прикусил губу.
– Ну, вот что, – свирепо произнес он, – я пришел сюда вовсе не для того, чтобы предлагать вам роль. Понятно? Я ведь не заикнулся о контракте. Редкостное нахальство… пф-ф! Вы просто сумасшедший.
– Я вижу вас насквозь, – холодно заметил робот. – Понимаю, вы подавлены моей красотой и обаянием моего голоса – такой, потрясающий тембр! Вы притворяетесь, будто я вам не нужен, надеясь заполучить меня по дешевке. Не стоит, я ведь сказал, что не заинтересован.
– Сумасшедший! – прошипел выведенный из себя Брок, а Джо хладнокровно повернулся к зеркалу.
– Не разговаривайте так громко, – предупредил он. – Диссонанс просто оглушает. К тому же вы урод, и я не желаю вас видеть. – Внутри прозрачной оболочки зажужжали колесики и шестеренки. Джо выдвинул до отказа глаза на кронштейнах и стал с явным одобрением разглядывать себя.
Гэллегер тихо посмеивался, не вставая с тахты.
– У Джо повышенная раздражительность, – сказал он. – Кроме того, я, видно, наделил его необыкновенными чувствами. Час назад он вдруг стал хохотать до колик. Ни с того ни с сего. Я готовил себе закуску. Через десять минут я наступил, на огрызок яблока, который сам же бросил на пол, упал и сильно расшибся. Джо посмотрел на меня. «То-то и оно, – сказал он. – Логика вероятности. Причина и следствие. Еще когда ты ходил открывать почтовый ящик, я знал, что ты уронишь этот огрызок и потом наступишь на него». Какая-то Кассандра. Скверно, когда память подводит.
Брок уселся на генератор (в лаборатории их было два – один, побольше, назывался «Монстр», а другой служил скамейкой) и перевел дыхание.
– Роботы устарели.
– Ну, не этот. Этого я не перевариваю. Он создает во мне комплекс неполноценности. Жаль, что я не помню, зачем его сделал. – Гэллегер вздохнул. – Ну, черт с ним. Хотите выпить?
– Нет. Я пришел к вам по делу. Вы серьезно говорите, что всю прошедшую неделю мастерили робота, вместо того чтобы работать над проблемой, которую обязались решить?
– Оплата по выполнении, так ведь? – уточнил Гэллегер. – Мне как будто что-то такое помнится.
– По выполнении, – с удовольствием подтвердил Брок. – Десять тысяч, когда решите и если решите.
– Отчего бы не выдать мне денежки и не взять робота? Он того стоит. Покажете его в каком-нибудь фильме.
– У меня не будет никаких фильмов, если вы не додумаетесь до ответа, – обозлился Брок. – Я ведь вам все объяснял.
– Да я пьян был, – сказал Гэллегер. – В таких случаях мой мозг чист, как грифельная доска, вытертая мокрой тряпкой. Я как ребенок. И вот-вот стану пьяным ребенком. Но пока, если вы растолкуете мне все сначала…
Брок совладал с приливом злости, вытащил наудачу первый попавшийся журнал из книжного шкафа и достал из кармана авторучку.
– Ну, ладно. Мои акции идут по двадцати восьми, то есть намного ниже номинала… – Он вывел на обложке журнала какие-то цифры.
– Если бы вы схватили вон тот средневековый фолиант, что стоит рядом, это вам влетело бы в изрядную сумму, – лениво заметил Гэллегер. – Вы, я вижу, из тех, кто пишут на чем попало? Да бросьте болтать про акции и всякую чепуху. Переходите к делу. Кому вы морочите голову?
– Все напрасно, – вмешался робот, который торчал у зеркала. – Я не стану подписывать контракта. Пусть приходят и любуются мною, если им так хочется, но в моем присутствии пусть разговаривают шепотом.
– Сумасшедший дом, – пробормотал Брок, стараясь не выходить из себя. – Слушайте, Гэллегер. Все это я вам уже говорил неделю назад, но…
– Тогда еще не было Джо. Делайте вид, что рассказываете не мне, а ему.
– Э-э… Так вот… Вы по крайней мере слыхали о фирме «Вокс-вью пикчерс»?
– Само собой. Крупнейшая и лучшая телевизионная компания. Единственный серьезный соперник – фирма «Сонатон».
– «Сонатон» меня вытесняет.
Гэллегер был непритворно озадачен.
– Не понимаю, каким образом. Ваши программы лучше. У вас объемное цветное изображение, вся современная техника, первоклассные актеры, музыканты, певцы…
– Бесполезно, – повторил робот. – Не стану.
– Заткнись, Джо. Никто не может с вами тягаться, Брок. Это вовсе не комплимент. И все говорят, что вы вполне порядочный человек. Как же удалось «Сонатону» вас обскакать?
Брок беспомощно развел руками.
– Тут все дело в политике. Контрабандные театры. С ними не очень-то поборешься. Во время избирательной компании «Сонатон» поддерживал правящую партию, а теперь, когда я пытаюсь организовать налет на контрабандистов, полиция только глазами хлопает.
– Контрабандные театры? – Гэллегер нахмурился. – Я что-то такое слыхал…
– Это началось давно. Еще в добрые старые времена звукового кино. Телевидение вытеснило звуковые фильмы и крупные кинотеатры. Люди отвыкли собираться толпами перед экраном. Усовершенствовались домашние телевизоры. Считалось, что гораздо приятнее сидеть в кресле, потягивать пиво и смотреть телепрограмму. Телевидение перестало быть привилегией миллионеров; Система счетчиков снизила стоимость этого развлечения до уровня, доступного средним слоям. То, что я рассказываю, общеизвестно.
– Мне не известно, – возразил Гэллегер. – Без крайней необходимости никогда не обращаю внимания на то, что происходит за стенами моей лаборатории. Спиртное, плюс – избирательный ум. Игнорирую все, что меня не касается. Расскажите-ка подробнее, чтобы я мог представить себе картину целиком. Если будете повторяться – не страшно. Итак, что это за система счетчиков?
– Телевизоры устанавливаются в квартирах бесплатно. Мы ведь не продаем их, а даем напрокат. Оплата – в зависимости от того, сколько времени они включены. Наша программа не прерывается ни на секунду – пьесы, снятые на видеомагнитопленку фильмы, оперы, оркестры, эстрадные певцы, водевили – все, что душе угодно. Если вы много смотрите телевизор, вы и платите соответственно. Раз в месяц приходит служащий и проверяет показания счетчика. Справедливая система. Держать в доме «Вокс-вью» может себе позволить каждый. Такой же системы придерживается «Сонатон» и другие компании, но «Сонатон» – это мой единственный крупный конкурент. Во всяком случае, конкурент, который считает, что в борьбе со мной все средства хороши. Остальные – мелкие сошки, но я их не хватаю за глотку. Никто еще не говорил про меня, что я подонок, – мрачно сказал Брок.
– Ну и что?
– Ну и вот, «Сонатон» сделал ставку на эффект массового присутствия. До последнего времени это считалось невозможным – объемное изображение нельзя было проецировать на большой телевизионный экран, оно двоилось и расплывалось полосами. Поэтому применяли стандартные бытовые экраны, девятьсот на тысячу двести миллиметров. С отличными результатами. Но «Сонатон» скупил по всей стране массу гнилых кинотеатров…
– Что такое гнилой кинотеатр? – прервал Гэллегер.
– Это… до того как звуковое кино потерпело крах, мир был склонен к бахвальству. Гигантомания, понимаете? Приходилось вам слышать о мюзик-холле Радио-сити? Так это еще пустяк! Появилось телевидение, и конкуренция между ним и кино шла жестокая. Театры звуковых фильмов становились все огромнее, все роскошнее. Настоящие дворцы. Гиганты. Но, когда телевидение было усовершенствовано, люди перестали ходить в кинотеатры, а снести их стоило слишком дорого. Заброшенные театры, понимаете? Большие и маленькие. Их отремонтировали. И крутят там программы «Сонатона». Эффект массового присутствия – это, доложу я вам, фактор. Билеты в театр дорогие, но народ туда валом валит. Новизна плюс стадный инстинкт.
Гэллегер прикрыл глаза.
– А кто вам мешает сделать то же самое?
– Патенты, – коротко ответил Брок. – Я, кажется, упоминал, что до последнего времени объемное телевидение не было приспособлено к большим экранам. Десять лет назад владелец фирмы «Сонатон» подписал со мной соглашение, по которому всякое изобретение, позволяющее увеличить размер экрана, может быть использовано обеими сторонами. Но потом он пошел на попятный. Заявил, что документ подложный, а суд его поддержал. А он поддерживает суд – рука руку моет. Так или иначе, инженеры «Сонатона» разработали метод, позволяющий применять большие экраны. Они запатентовали свое изобретение – сделали двадцать семь заявок, получили двадцать семь патентов и тем самым приняли меры против любых вариаций этой идеи. Мои конструкторы бьются день и ночь, пытаясь найти аналогичный метод и в то же время обойти чужие патенты, но у «Сонатона» предусмотрено решительно все. Его система называется «Магна». Работает с телевизорами любого типа, но мой конкурент разрешает устанавливать ее только на телевизорах марки «Сонатон». Понимаете?
– Неэтично, но в рамках закона, – заметил Гэллегер. – А все-таки от вас за свои деньги зрители получают больше. Людям нужен хороший товар. Величина изображения роли не играет.
– Допустим, – горько сказал Брок, – но это не все. Последние известия только и твердят об ЭМП – это новомодное словечко. Эффект массового присутствия. Стадный инстинкт. Вы правы, людям нужен хороший товар… Не станете же вы покупать виски по четыре за кварту, если можно достать за полцены?
– Все зависит от качества. Так в чем же дело?
– В контрабандных театрах, – ответил Брок. – Они открываются по всей стране. Показывают программу «Вокс-вью», но пользуются системой увеличения «Магна», которую запатентовал «Сонатон». Плата за вход невелика – дешевле, чем обходится домашний телевизор «Вокс-вью». К тому же эффект массового присутствия. К тому же азарт нарушения закона. Все поголовно возвращают телевизоры «Вокс-вью». Причина ясна. Взамен можно пойти в контрабандный театр.
– Это незаконно, – задумчиво сказал Гэллегер.
– Так же как забегаловки в период сухого закона. Все дело в том, налажены ли отношения с полицией. Я не могу обратиться с иском в суд. Пытался. Себе дороже. Так и прогореть недолго. И не могу снизить плату за прокат телевизоров «Вокс–вью». Она и без того ничтожна. Прибыль идет за счет количества. А теперь прибыли конец. Что же до контрабандных театров, то совершенно ясно, чье это начинание.
– «Сонатона»?
– Конечно. Непрошенный компаньон. Снимает сливки с моей продукции у себя в кассе. Хочет вытеснить меня с рынка и добиться монополии. После этого начнет показывать халтуру и платить актерам по нищенскому тарифу. У меня все иначе. Я–то своим плачу, сколько они стоят, а это немало.
– А мне предлагаете жалкие десять тысяч, – подхватил Гэллегер. – Фи!
– Да это только первый взнос, – поспешно сказал Брок. – Назовите свою цену. В пределах благоразумия, – добавил он.
– Обязательно назову. Астрономическую цифру. А что, неделю назад я согласился принять ваш заказ?
– Согласились.
– В таком случае, должно быть, у меня мелькнула идея, как разрешить вашу проблему; – размышлял Гэллегер вслух. – Дайте сообразить. Я упоминал что-нибудь конкретное?
– Вы все твердили о мраморном столе и о своей… э-э… милашке.
– Значит, я пел, – благодушно пояснил Гэллегер. – «Больницу св. Джеймса». Пение успокаивает нервы, а бог видит, как нужен покой моим нервам. Музыка и спиртное. Дивлюсь, что продают его виноторговцы…
– Как-как?
– …Где вещь, что ценностью была б ему равна? Неважно. Это я цитирую Омара Хайяма. Пустое. Ваши инженеры хоть на что-нибудь годны?
– Самые лучшие инженеры. И самые высокооплачиваемые.
– И не могут найти способа увеличить изображение, не нарушая патентных прав «Сонатона»?
– Ну, в двух словах – именно так.
– Очевидно, придется провести кое-какие исследования, – грустно подытожил Гэллегер. – Для меня это хуже смерти. Однако сумма состоит из нескольких слагаемых. Вам это понятно? Мне – нисколько. Беда мне со словами. Скажу что– нибудь, а после сам удивляюсь, чего это я наговорил. Занятнее, чем пьесу смотреть, – туманно заключил он. – У меня голова трещит. Слишком много болтовни и мало выпивки. На чем это мы остановились?
– На полпути к сумасшедшему дому, – съязвил Брок. – Если бы вы не были моей последней надеждой, я…
– Бесполезно, – заскрипел робот. – Можете разорвать контракт в клочья, Брок. Я его не подпишу. Слава для меня – ничто. Пустой звук.
– Если ты не заткнешься, – пригрозил Гэллегер, – я заору у тебя над самым ухом.
– Ну и ладно! – взвизгнул Джо. – Бей меня! Давай, бей! Чем подлее ты будешь поступать, тем скорее разрушишь мою нервную систему, и я умру. Мне все равно. У меня нет инстинкта самосохранения. Бей. Увидишь, что я тебя не боюсь.
– А знаете, ведь он прав, – сказал ученый, подумав. – Это единственный здравый ответ на шантаж и угрозы. Чем скорее все кончится, тем лучше. Джо не различает оттенков. Мало-мальски чувствительное болевое ощущение погубит его. А ему наплевать.
– Мне тоже, – буркнул Брок. – Для меня важно только одно…
– Да-да. Знаю. Что ж, похожу, погляжу, может, что-нибудь меня и осенит. Как попасть к вам на студию?
– Держите пропуск. – Брок написал что-то на обороте визитной карточки.
– Надеюсь, вы тотчас же возьметесь за дело?
– Разумеется, – солгал Гэллегер. – А теперь ступайте и ни о чем не тревожьтесь. Постарайтесь успокоиться. Ваше дело в надежных руках. Либо я очень быстро придумаю выход, либо…
– Либо что?
– Либо не придумаю, – жизнерадостно докончил Гэллегер и потрогал кнопки над тахтой на пульте управления баром. – Надоело мне мартини. И почему это я не сделал робота-бармена, раз уж взялся творить роботов? Временами даже лень выбрать и нажать на кнопку. Да-да, я примусь за дело немедля, Брок. Не волнуйтесь.
Магнат колебался.
– Ну что ж, на вас вся надежда. Само собой разумеется, если я могу чем-нибудь помочь…
– Блондинкой, – промурлыкал Гэллегер. – Вашей блистательной-преблистательной звездой, Силвер 0'Киф. Пришлите ее ко мне. Больше от вас ничего не требуется.
– Всего хорошего, Брок, – проскрипел робот. – Жаль, что мы не договорились о контракте, но зато вы получили ни с чем не сравнимое удовольствие – послушали мой изумительный голос, не говоря уж о том, что увидели меня воочию. Не рассказывайте о моей красоте слишком многим. Я действительно не хочу, чтобы ко мне валили толпами. Чересчур шумно.
– Никто не поймет, что такое догматизм, пока не потолкует с Джо, – сказал Гэллегер. – Ну, пока. Не забудьте про блондинку.
Губы Брока задрожали. Он поискал нужные слова, махнул рукой и направился к двери.
– Прощайте, некрасивый человек, – бросил ему вслед Джо.
Когда хлопнула дверь, Гэллегер поморщился, хотя сверхчувствительным ушам робота пришлось еще хуже.
– С чего это ты завелся? – спросил он. – Из-за тебя этого малого чуть кондрашка не хватила.
– Не считает же он себя красавцем, – возразил Джо.
– Нам с лица не воду пить.
– До чего ты глуп. И так же уродлив, как тот.
– А ты – набор дребезжащих зубчаток, шестерен и поршней. Да и червяки в тебе водятся, – огрызнулся Гэллегер; он подразумевал, естественно, червячные передачи в теле робота.
– Я прекрасен. – Джо восхищенно вперился в зеркало.
– Разве что с твоей точки зрения. Чего ради я сделал тебя прозрачным?
– Чтобы мною могли полюбоваться и другие. У меня-то зрение рентгеновское.
– У тебя шарики за ролики заехали. И зачем я упрятал радиоактивный мозг к тебе в брюхо? Для лучшей сохранности?
Джо не отвечал. Невыносимо скрипучим истошным голосом он напевал какую-то песню без слов. Некоторое время Гэллегер терпел, подкрепляя силы джином из сифона.
– Да замолчи ты! – не выдержал он наконец. – Все равно что древний поезд метро на повороте.
– Ты просто завидуешь, – поддел его Джо, но послушно перешел на ультразвуковую тональность. С полминуты стояла тишина. Потом во всей округе взвыли собаки.
Гэллегер устало поднялся с тахты. Надо уносить ноги. Покоя в доме явно не будет, пока одушевленная груда металлолома бурно источает себялюбие и самодовольство. Джо издал немелодичный кудахтающий смешок. Гэллегер вздрогнул.
– Ну, что еще?
– Сейчас узнаешь.
Логика причин и следствий, подкрепленная теорией вероятности, рентгеновским зрением и прочими перцепциями, несомненно присущими роботу. Гэллегер тихонько выругался, схватил бесформенную чЈрную шляпу и пошел к двери. Открыв ее, он нос к носу столкнулся с толстым коротышкой, и тот больно стукнул его головой в живот.
– Ох? Ф-фу. Ну и чувство юмора у этого кретина робота. Здравствуйте, мистер Кенникотт. Рад вас видеть. К сожалению, некогда предложить вам рюмочку.
Смуглое лицо мистера Кенникотта скривилось в злобной гримасе.
– Не надо мне рюмочки, мне нужны мои кровные доллары. Деньги на бочку. И зубы не заговаривайте.
Гэллегер задумчиво посмотрел сквозь гостя.
– Собственно, если на то пошло, я как раз собирался получить деньги по чеку.
– Я продал вам бриллианты. Вы сказали, что хотите из них что-то сделать. И сразу дали мне чек. Но по нему не платят ни гроша. В чем дело?
– Он и не стоит ни гроша, – пробормотал Гэллегер себе под нос. – Я невнимательно следил за своим счетом в банке. Перерасход.
Кенникотт чуть не хлопнулся там, где стоял, – на пороге.
– Тогда гоните назад бриллианты.
– Да я их уже использовал в каком-то опыте. Забыл, в каком именно. Знаете, мистер Кенникотт, положа руку на сердце: ведь я покупал их в нетрезвом виде?
– Да, – согласился коротышка. – Налакались до бесчувствия, факт. Ну и что с того? Больше ждать я не намерен. Вы и так долго водили меня за нос. Платите-ка, или вам не поздоровится.
– Убирайтесь прочь, грязная личность, – донесся из лаборатории голос Джо. – Вы омерзительны.
Гэллегер поспешно оттеснил Кенникотта на улицу и запер входную дверь.
– Попугай, – объяснил он. – Никак не соберусь свернуть ему шею. Так вот, о деньгах. Я ведь не отрекаюсь от долга. Только что мне сделали крупный заказ, и, когда заплатят, вы свое получите.
– Нет уж, дудки! Вы что, безработный? Вы ведь служите в крупной фирме. Вот и попросите там аванс.
– Просил, – вздохнул Гэллегер. – Выбрал жалованье за полгода вперед. Ну, вот что, я приготовлю вам деньги на днях. Может быть, получу аванс у своего клиента. Идет?
– Нет.
– Нет?
– Ну, так и быть. Жду еще один день. От силы два. Хватит. Найдете деньги – порядок. Не найдете – упеку в долговую тюрьму.
– Двух дней вполне достаточно, – с облегчением сказал Гэллегер. – Скажите, а есть тут поблизости контрабандные театры?
– Вы бы лучше принимались за работу и не тратили время черт знает на что.
– Но это и есть моя работа. Мне надо написать о них статью. Как найти контрабандный притон?
– Очень просто. Пойдете в деловую часть города. Увидите в дверях парня. Он продаст вам билет. Где угодно. На каждом шагу.
– Отлично, – сказал Гэллегер и попрощался с коротышкой. Зачем он купил у Кенникотта бриллианты? Такое подсознание стоило бы ампутировать. Оно проделывает самые невообразимые штуки. Работает по незыблемым законам логики, но самая эта логика совершенно чужда сознательному мышлению Гэллегера. Тем не менее результаты часто бывают поразительно удачными и почти всегда – поразительными. Нет ничего хуже положения ученого, который не в ладах с наукой и работает по наитию.
В лабораторных ретортах осталась алмазная пыль – следы какого-то неудачного опыта, поставленного подсознанием Гэллегера; в памяти сохранилось мимолетное воспоминание о том, как он покупал у Кенникотта драгоценные камни. Любопытно. Быть может… Ах, да! Они ушли в Джо! На подшипники или что-то в этом роде. Разобрать робота? Поздно – огранка наверняка не сохранилась. С какой стати бриллианты чистейшей воды – неужто не годились промышленные алмазы? Подсознание Гэллегера требовало самых лучших товаров. Оно знать не желало о масштабах цен и основных принципах экономики.
Гэллегер бродил по деловой части города, как Диоген в поисках истины. Вечерело, над головой мерцали неоновые огни – бледные разноцветные полосы света на темном фоне. В небе над башнями Манхэттена ослепительно сверкала реклама. Воздушные такси скользили на разной высоте, подбирали пассажиров с крыш. Скучища.
В деловом квартале Гэллегер стал присматриваться к дверям. Нашел наконец дверь, где кто-то стоял, но оказалось, что тот просто-напросто торгует открытками. Гэллегер отошел от него и двинулся в ближайший бар, так как почувствовал, что надо подзаправиться. Бар был передвижной и сочетал худшие свойства ярмарочной карусели и коктейлей, приготовленных равнодушной рукой; Гэллегер постоял в нерешительности на пороге. Но кончилось тем, что он поймал проносившийся мимо стул и постарался усесться поудобнее. Заказал три «рикки» и осушил их один за другим. Затем подозвал бармена и справился о контрабандных кинотеатрах.
– Есть, черт меня побери, – ответил тот и извлек из фартука пачку билетов. – Сколько надо?
– Один. А где это?
– Два двадцать восемь. По этой же улице. Спросить Тони.
– Спасибо.
Гэллегер сунул бармену непомерно щедрые чаевые, сполз со стула и поплелся прочь. Передвижные бары были новинкой, которую он не одобрял. Он считал, что пить надо в состоянии покоя, так как все равно рано или поздно этого состояния не миновать.
Дверь с зарешеченной панелью находилась у подножия лестницы. Когда Гэллегер постучался, на панели ожил видеоэкран, скорее всего односторонний, так как лицо швейцара не показывалось.
– Можно пройти к Тони? – спросил Гэллегер.
Дверь отворилась, появился усталый человек в пневмобрюках, но даже эта одежда не придавала внушительности его тощей фигуре.
– Билет есть? Ну-ка, покажь. Все в порядке, друг.
Прямо по коридору. Представление уже началось. Выпить можно в баре, по левой стороне.
В конце недлинного коридора Гэллегер протиснулся сквозь звуконепроницаемые портьеры и очутился в фойе старинного театра постройки 1980-х годов; в ту эпоху царило повальное увлечение пластиками. Он нюхом отыскал бар, выпил дрянного виски по бешеной цене и, подкрепив таким образом силы, вошел в зрительный зал – почти полный. На огромном экране – очевидно, системы «Магна» – вокруг космолета толпились люди. «Не то приключенческий фильм, не то хроника», – подумал Гэллегер.
Только азарт нарушения законов мог завлечь публику в контрабандный театр. Это было заведение самого низкого пошиба. На его содержание денег не тратили, и билетеров там не было. Но театр стоял вне закона и потому хорошо посещался. Гэллегер сосредоточенно смотрел на экран. Никаких полос, ничего не двоится. На незарегистрированном телевизоре «Вокс-вью» стоял увеличитель «Магна», и одна из талантливейших звезд Брока успешно волновала сердца зрителей. Просто грабеж среди бела дня. Точно.
Чуть позже, пробираясь к выходу, Гэллегер заметил, что на приставном стуле сидит полисмен в форме, и сардонически усмехнулся. Фараон, конечно, не платил за вход. И тут политика.
На той же улице, на расстоянии двух кварталов, ослепительные огни реклам гласили: «СОНАТОН – БИЖУ». Это, разумеется, театр легальный и потому дорогой. Гэллегер безрассудно промотал целое состояние, уплатив за билет на хорошие места. Он хотел сравнить впечатления. Насколько он мог судить, в «Бижу» и в нелегальном театре аппараты «Магна» были одинаковы. Оба работали безупречно. Сложная задача увеличения телевизионных экранов была успешно разрешена.
Все остальное в «Бижу» напоминало дворец. Лощеные билетеры склонялись в приветственном поклоне до самого ковра. В буфетах бесплатно отпускали спиртное (в умеренных количествах). При театре работали турецкие бани. Гэллегер прошел за дверь с табличкой «Для мужчин» и вышел, совершенно одурев от тамошнего великолепия. Целых десять минут после этого он чувствовал себя сибаритом.
Все это означало, что те, кому позволяли средства, шли в легализованные театры «Сонатон», а остальные посещали контрабандные притоны. Все, кроме немногочисленных домоседов, которых не захлестнула повальная мода. В конце концов Брок вылетит в трубу, потому что у него не останется зрителей. Его фирма перейдет к «Сонатону», который тут же вздует цены и начнет делать деньги. В жизни необходимы развлечения; людей приучили к телевидению. Никакой замены нет. Если в конце концов «Сонатону» удастся все же задушить соперника, публика будет платить и платить за второсортную продукцию.
Гэллегер покинул «Бижу» и поманил воздушное такси. Он назвал адрес студии «Вокс–вью» на Лонг-Айленде, безотчетно надеясь вытянуть из Брока первый чек. Кроме того, он хотел кое-что выяснить.
Здания «Вокс-вью» буйно заполняли весь Лонг-Айленд беспорядочной коллекцией разномастных домов. Безошибочным инстинктом Гэллегер отыскал ресторан, где принял горячительного в порядке предосторожности. Подсознанию предстояла изрядная работа, и Гэллегер не хотел стеснять его недостатком свободы. Кроме того, виски было отличное.
После первой же порции он решил, что пока – хватит. Он же не сверхчеловек, хотя емкость у него почти невероятная. Надо лишь достигнуть объективной ясности мышления и субъективного растормаживания…
– Студия всегда открыта ночью? – спросил он у официанта.
– Конечно. Какие-то павильоны всегда работают. Это же круглосуточная программа.
– В ресторане полно народу.
– К нам приходят и из аэропорта. Повторить?
Гэллегер покачал головой и вышел. Визитная карточка Брока помогла ему пройти за ворота, и прежде всего он посетил кабинеты высшего начальства. Брока там не было, но раздавались громкие голоса, пронзительные чисто по-женски.
Секретарша сказала: «Подождите минутку, пожалуйста» – и повернулась к внутреннему служебному видеофону. И тотчас же: «Прошу вас, проходите».
Гэллегер так и сделал. Кабинет был что надо, одновременно роскошный и деловой. В нишах вдоль стен красовались объемные фотографии виднейших звезд «Вокс-вью». За письменным столом сидела миниатюрная, хорошенькая взволнованная брюнетка, а перед ней стоял разъяренный светловолосый ангел. В ангеле Гэллегер узнал Силвер 0'Киф. Он воспользовался случаем:
– Салют, мисс 0'Киф! Не нарисуете ли мне автограф на кубике льда? В коктейле?
Силвер стала похожа на кошечку.
– К сожалению, дорогой, мне приходится самой зарабатывать на жизнь. И я сейчас на службе. Брюнетка провела ногтем по кончику сигареты.
– Давай утрясем это дело чуть позже, Силвер. Папаша велел принять этого типа, если он заскочит. У него важное дело.
– Все утрясется, – пообещала Силвер. – И очень скоро. – Она демонстративно вышла. Гэллегер задумчиво присвистнул ей вслед.
– Этот товар вам не по зубам, – сообщила брюнетка. – Она связана контрактом. И хочет развязаться, чтобы заключить контракт с «Сонатоном». Крысы покидают тонущий корабль. Силвер рвет на себе волосы с тех самых пор, как уловила штормовые сигналы.
– Вот как?
– Садитесь и закуривайте. Я Пэтси Брок. Вообще тут заправляет папаша, но, когда он выходит из себя, я хватаюсь за штурвал. Старый осел не выносит скандалов. Считает их личными выпадами.
Гэллегер сел.
– Значит, Силвер пытается дезертировать? И много таких?
– Не очень. Большинство хранят нам верность. Но, само собой, если мы обанкротимся… – Пэтси Брок пожала плечами. – То ли переметнутся к «Сонатону» зарабатывать на хлеб с маслом, то ли обойдутся без масла.
– Угу. Ну, что ж, надо повидать ваших инженеров. Хочу ознакомиться с их мыслями об увеличении экрана.
– Дело ваше, – сказала Пэтси. – Толку будет немного. Невозможно изготовить увеличитель к телевизору, не ущемляя патентных прав «Сонатона».
Она нажала на кнопку, что-то проговорила в видеофон, и из щели на письменном столе появились два высоких бокала.
– Как, мистер Гэллегер?
– Ну, раз уж это коктейль «Коллинс»…
– Догадалась по вашему дыханию, – туманно пояснила Пэтси. – Папаша рассказывал, как побывал у вас. По-моему, он немножко расстроился, особенно из-за вашего робота. Кстати, что это за чудо?
– Сам не знаю, – смешался Гэллегер. – У него масса способностей… по-видимому, какие-то новые чувства… но я понятия не имею, на что он годен. Разве только любоваться собою в зеркале.
Пэтси кивнула.
– При случае я бы не прочь на него взглянуть. Но вернемся к проблеме «Сонатона». Вы думаете, вам удастся найти решение?
– Возможно. Даже вероятно.
– Но не безусловно?
– Пусть будет безусловно. Сомневаться вообще-то не стоит, даже самую малость.
– Для меня это очень важно. «Сонатон» принадлежит Элии Тону. Это вонючий пират. К тому же бахвал. У него сын Джимми. А Джимми – хотите верьте, хотите нет – читал «Ромео и Джульетту».
– Хороший парень?
– Гнида. Здоровенная мускулистая гнида. Хочет на мне жениться.
– Нет повести печальнее на свете…
– Пощадите, – прервала Пэтси: – И вообще, я всегда считала, что Ромео-размазня. Если бы у меня хоть на секунду мелькнула мысль выйти за Джимми, я бы тут же взяла билет в один конец и отправилась в сумасшедший дом. Нет, мистер Гэллегер, все совсем иначе. Никакого флердоранжа. Джимми сделал мне предложение… между прочим, сделал, как умел, а умеет он сгрести девушку по-борцовски в полузахвате и объяснить, как он ее осчастливил.
– Ага, – промычал Гэллегер и присосался к коктейлю.
– Вся эта идея – монополия на патенты и контрабандные театры – идет от Джимми. Голову даю на отсечение. Его отец, конечно, тоже руку приложил, но Джимми Тон – именно тот гениальный ребенок, который все начал.
– Зачем?
– Чтобы убить двух зайцев. «Сонатон» станет монополистом, а Джимми, как он себе представляет, получит меня. Он слегка помешанный. Не верит, что я ему отказала всерьез, и ждет, что я вот-вот передумаю и соглашусь. А я не передумаю, что бы ни случилось. Но это мое личное дело. Я не могу сидеть сложа руки и допускать, чтобы он сыграл с нами такую штуку. Хочу стереть с его лица самодовольную усмешку.
– Он вам просто не по душе, да? – заметил Гэллегер. – Я вас не осуждаю, если он таков, как вы рассказываете. Что ж, буду из кожи воя лезть. Однако мне нужны деньги на текущие расходы.
– Сколько?
Гэллегер назвал цифру. Пэтси выписала чек на гораздо более скромную сумму. Изобретатель принял оскорбленный вид.
– Не поможет, – сказала Пэтси с лукавой улыбкой. – Мне о вас кое-что известно, мистер Гэллегер. Вы совершенно безответственный человек. Если дать больше, вы решите, что вам достаточно, и тут же обо всем забудете. Я выпишу новые чеки, когда потребуется… но попрошу представить детальный отчет об издержках.
– Вы ко мне несправедливы, – повеселел Гэллегер. – Я подумывая пригласить вас в ночной клуб. Естественно, не в какую-нибудь дыру. А шикарные заведения обходятся дорого. Так вот, если бы вы мне выписали еще один тек…
Пэтси рассмеялась.
– Нет.
– Может, купите робота?
– Во всяком случае, не такого.
– Будем считать, что у меня ничего не вышло, – вздохнул Гэллегер. – А как насчет…
В этот миг загудел видеофон. На экране выросло бессмысленное прозрачное лицо. Внутри круглой головы быстро щелкали зубчатки. Пэтси тихонько вскрикнула и отшатнулась.
– Скажи Гэллегеру, что Джо здесь, о счастливое создание, – провозгласил скрипучий голос. – Можешь лелеять память о моем облике и голосе до конца дней своих. Проблеск красоты в тусклом однообразии мира…
Гэллегер обошел письменный стол и взглянул на экран.
– Какого дьявола! Как ты ожил?
– Мне надо было решить задачу.
– А откуда ты узнал, где меня искать?
– Я тебя опространствил.
– Что-что?
– Я опространствил, что ты в студии «Вокс-вью», у Пэтси Брок.
– Что такое «опространствил»? – осведомился Гэллегер.
– Это у меня такое чувство. У тебя нет даже отдаленно похожего, так что я не могу тебе его описать. Что-то вроде смеси сагражи с предзнанием.
– Сагражи?
– Ах, да, у тебя ведь и сагражи нет. Ладно, не будем терять время попусту. Я хочу вернуться к зеркалу.
– Он всегда так разговаривает? – спросила Пэтси.
– Почти всегда. Иногда еще менее понятно. Ну, хорошо, Джо. Так что тебе?
– Ты уже не работаешь на Брока, – заявил робот. – Будешь работать на ребят из «Сонатона».
Гэллегер глубоко вздохнул.
– Говори, говори. Но учти, ты спятил.
– Кенникотта я не люблю. Он слишком уродлив. И его вибрации раздражают мое сагражи.
– Да бог с ним, – перебил Гэллегер, которому не хотелось посвящать девушку в свою деятельность по скупке бриллиантов. – Не отвлекайся от…
– Но я знал, что Кенникотт будет ходить и ходить, пока не получит свои деньги. Так вот, когда в лабораторию пришли Элия и Джеймс Тоиы, я взял у них чек.
Рука Пэтси напряглась на локте Тэллегера.
– А ну-ка! Что здесь происходит? Обыкновенное надувательство?
– Нет. Погодите. Дайте мне докопаться до сути дела. Джо, черт бы побрал твою прозрачную шкуру, что ты натворил? И как ты мог взять чек у Тонов?
– Я притворился тобой.
– Вот теперь ясно, – сказал Гэллегер со свирепым сарказмом в голосе. – Это все объясняет. Мы же близнецы. Похожи как две капли-воды.
– Я их загипнотизировал, – разъяснил Джо. – Внушил им, что я – это ты.
– Ты умеешь?
– Да. Я и сам немного удивился. Хотя, если вдуматься, я мог бы опространствить эту свою способность.
– Ты… Да, конечно. Я бы и сам опространствил такую штуковину. Так что же произошло?
– Должно быть, Тоны – отец и сын – заподозрили, что Брок обратился к тебе за помощью. Они предложили контракт на особо льготных условиях – ты работаешь на них и больше ни на кого. Обещали кучу денег. Вот я и прикинулся, будто я – это ты, и согласился. Подписал контракт (между прочим, твоей подписью), получил чек и отослал Кенникотту.
– Весь чек? – слабым голосом переспросил Гэллегер. – Сколько же это было?
– Двенадцать тысяч.
– И это все, что они предложили?
– Нет, – ответил робот, – они предложили сто тысяч единовременно и две тысячи в неделю, контракт на пять лет. Но мне нужно было только рассчитаться с Кенникоттом, чтобы он больше не ходил и не приставал. Я сказал, что хватит двенадцати тысяч, и они были очень довольны.
В горле Гэллегера раздался нечленораздельный булькающий звук. Джо глубокомысленно кивнул.
– Я решил поставить тебя в известность, что отныне ты на службе у «Сонатона». А теперь вернусь-ка я к зеркалу и буду петь для собственного удовольствия.
– Ну, погоди, – пригрозил изобретатель, – ты только погоди. Я своими руками разберу тебя по винтику и растопчу обломки.
– Суд признает этот контракт недействительным, – сказала Пэтси, судорожно глотнув.
– Не признает, – радостно ответил Джо. – Можешь полюбоваться на меня последний раз, и я пойду.
Он ушел.
Одним глотком Гэллегер осушил свой бокал.
– Я до того потрясен, что даже протрезвел, – сказал он девушке. – Что я вложил в этого робота? Какие патологические чувства в нем развил? Загипнотизировать людей до того, чтобы они поверили, будто я – он… он – я… Я уже заговариваюсь.
– Это шуточка, – заявила Пэтси, помолчав. – Вы случайно не столковались ли с «Сонатоном» сами и не заставили робота состряпать вам алиби? Мне просто… интересно.
– Не надо так. Контракт с «Сонатоном» подписал Джо, а не я. Но… посудите сами: если подпись – точная копия моей, если Джо гипнозом внушил Тонам, что они видят меня, а не его, если есть свидетели заключения контракта… Отец и сын, конечно, годятся в свидетели, поскольку их двое… Ну и дела.
Пэтси прищурилась.
– Мы заплатим вам столько же, сколько предлагал «Сонатон». После выполнения работы. Но вы на службе у «Вокс-вью» – это решено.
– Конечно.
Гэллегер тоскливо покосился на пустой бокал. Конечно. Он на службе у «Вокс-вью». Но с точки зрения закона он подписал контракт, по которому в течение пяти лет обязан работать только на «Сонатон». И всего за двенадцать тысяч долларов! Ну и ну! Сколько они предлагали? Сто тысяч на кон и… и…
Дело было не в принципе, а в деньгах. Теперь Гэллегер связан по рукам и ногам, он как стреноженная лошадь. Если «Сонатой» обратится в суд с иском и выиграет дело, Гэллегер будет обязан отработать свои пять лет. Без дополнительного вознаграждения. Надо как-то выпутаться из этого контракта… и заодно разрешить проблему Брока.
А Джо на что? Своими удивительными талантами робот впутал Гэллегера в неприятность. Пусть теперь и распутывает. Иначе робот-зазнайка скоро будет любоваться металлическим крошевом, которое от него осталось.
– Вот именно, – пробормотал Гэллегер себе под нос. – Поговорю с Джо. Пэтси, налейте мне скоренько еще бокал и проводите в конструкторский отдел. Хочу взглянуть на чертежи.
Девушка подозрительно посмотрела на него.
– Ладно. Но только попробуйте нас предать…
– Меня самого предали. Продали с потрохами. Боюсь я этого робота. В хорошенькую историю он меня опространствил. Правильно, мне «Коллинс». – Гэллегер пил медленно и смачно.
Потом Пэтси отвела его в конструкторский отдел. Чтение объемных чертежей упрощал сканнер – устройство, не допускающее никакой путаницы. Гэллегер долго и внимательно изучал проекты. Были там и кальки чертежей к патентам «Сонатона»; судя по всему, «Сонатон» исследовал данную область на редкость добросовестно. Никаких лазеек. Если не открыть нового принципа…
Однако новые принципы на деревьях не растут. Да они и не помогут полностью разрешить проблему. Даже если бы «Вокс-вью» обзавелся новым увеличителем, не ущемляющим патентных прав «Магны», останутся контрабандные театры, которые отнимают львиную долю дохода. Теперь ведь главный фактор – ЭМП, эффект массового присутствия. С ним нельзя не считаться. Задача не была отвлеченной и чисто научной. В нее входили уравнения с человеческими неизвестными.
Гэллегер спрятал полезные сведения в своем мозгу, аккуратно разделенном на полочки. Позднее он воспользуется тем, что нужно. Пока же он был в тупике. И что-то сверлило мозг, не давая покоя.
Что именно?
История с «Сонатоном».
– Мне надо связаться с Тонами, – сказал он Пэтси. – Что вы посоветуете?
– Можно вызвать их по видеофону.
Гэллегер покачал головой.
– Психологический проигрыш. Им легко будет прервать разговор.
– Если это срочно, можно их найти в каком-нибудь ночном клубе. Постараюсь уточнить.
Пэтси торопливо вышла, а из-за экрана появилась Силвер 0'Киф.
– Я не щепетильна, – объявила она. – Всегда подглядываю в замочную скважину. Нет-нет да услышу что-нибудь занятное. Если хотите увидеть Тонов, то они сейчас в клубе «Кастл». И я решила поймать вас на слове – помните, насчет коктейля?
Гэллегер ответил:
– Отлично. Садитесь в такси. Я только скажу Пэтси, что мы уходим.
– Ей это не придется по вкусу, – заметила Силвер. – Встречаемся у входа в ресторан через десять минут. Заодно побрейтесь.
Пэтси Брок в кабинете не было, но Гэллегер оставил ей записку. Затем он посетил салон обслуживания, где покрыл лицо невидимым кремом для бритья, выждал две минуты и вытерся особо обработанным полотенцем. Щетина исчезла вместе с кремом. Принявший чуть более благообразный вид Гэллегер встретился в условленном месте с Силвер и подозвал воздушное такси. Через десять минут оба сидели, откинувшись на подушки, дымили сигаретами и настороженно поглядывали друг на друга.
– Итак? – нарушил молчание Гэллегер.
– Джимми Тон пытался назначить мне свидание на сегодняшний вечер. Поэтому я случайно знаю, где его искать.
– Ну и что?
– Сегодня вечером я только и делала, что задавала вопросы. Как правило, посторонних в административные корпуса «Вокс-вью» не пускают. Я повсюду спрашивала: «Кто такой Гэллегер?» – Что же вы узнали?
– Достаточно, чтобы домыслить остальное. Вас нанял Брок, верно? А зачем, я сама сообразила.
– Что отсюда следует?
– Я, как кошка, всегда падаю на все четыре лапы, – сказала Силвер, пожимая плечами. Это у нее очень хорошо получалось. – «Вокс-вью» летит в трубу. «Сонатон» приставил ему нож к горлу. Если только…
– Если только я чего-нибудь не придумаю.
– Именно. Я должна знать, по какую сторону забора стоит падать. Может быть, подскажете? Кто победит?
– Вот как, вы всегда ставите на победителя? Разве у тебя нет идеалов, женщина? Неужто тебе не дорога истина? Ты когда-нибудь слыхала об этике и порядочности?
Силвер просияла.
– А ты?
– Я-то слыхал. Обычно я слишком пьян, чтобы вдумываться в эти понятия. Вся беда в том, что подсознание у меня совершенно аморальное и, когда оно берет во мне верх, остается один закон – логика.
Силвер швырнула сигарету в Ист-Ривер.
– Хоть намекни, какая сторона забора вернее?
– Восторжествует правда, – нравоучительно ответил Гэллегер. – Она неизменно торжествует. Однако правда – величина переменная и, значит, мы вернулись к тому, с чего начали. Так и быть, детка. Отвечу на твой вопрос. Если не хочешь прогадать, оставайся на моей стороне.
– А ты на чьей стороне?
– Кто знает, – вздохнул Гэллегер. – Сознанием я на стороне Брока. Но, возможно, у моего подсознания окажутся иные взгляды. Поживем-увидим.
У Силвер был недовольный вид, но она ничего не сказала. Такси спикировало на крышу «Кастла» и мягко опустилось. Сам клуб помещался под крышей, в исполинском зале, по форме напоминающем опрокинутую половинку тыквы. Столики были установлены на прозрачных площадках, которые можно было передвигать вверх по оси на любую высоту. Маленькие служебные лифты развозили официантов, доставляющих напитки. Такая архитектура зала не была обусловлена особыми причинами, но радовала новизной, и лишь самые горькие пьяницы сваливались из-за столиков вниз. Последнее время администрация натягивала под площадками предохранительную сетку.
Тоны – отец и сын – сидели под самой крышей, выпивали с двумя красотками. Силвер отбуксировала Гэллегера к служебному лифту, и изобретатель зажмурился, взлетая к небесам. Все выпитое им бурно возмутилось. Он накренился вперед, уцепился за лысую голову Элии Тона и плюхнулся на стул рядом с магнатом. Рука его нащупала бокал Джимми Тона, и он залпом проглотил содержимое.
– Какого дьявола!.. – только и выговорил Джимми.
– Это Гэллегер, – объявил Элия. – И Силвер. Приятный сюрприз. Присоединяйтесь к нам.
– Только на один вечер, – кокетливо улыбнулась Силвер.
Гэллегер, приободренный чужим бокалом, вгляделся в мужчин. Джимми Тон был здоровенный, загорелый, красивый детина с выдвинутым подбородком и оскорбительной улыбкой. Отец представлял собой помесь Нерона с крокодилом.
– Мы тут празднуем, – сказал Джимми. – Как это ты передумала, Силвер? А говорила, что будешь ночью работать.
– Гэллегер захотел с вами повидаться. Зачем – не знаю.
Холодные глаза Элии стали совсем ледяными.
– Т-ак зачем же?
– Говорят, мы с вами подписали какой-то контракт, – ответил Гэллегер.
– Точно. Вот фотокопия. Что дальше?
– Минутку. – Гэллегер пробежал глазами документ. Подпись была явно его собственная. Черт бы побрал робота!
– Это подлог, – сказал он наконец.
Джимми громко засмеялся.
– Все понял. Попытка взять нас на пушку. Жаль мне вас, приятель, но вы никуда не денетесь. Подписали в присутствии свидетелей.
– Что же, – тоскливо проговорил Гэллегер. – Полагаю, вы не поверите, если я буду утверждать, что мою подпись подделал робот…
– Ха – вставил Джимми.
– …который гипнозом внушил вам, будто вы видите меня.
Элия погладил себя по блестящей лысой макушке.
– Откровенно говоря, не поверим. Роботы на это не способны.
– Мой способен.
– Так докажите. Докажите это на суде. Если вам удастся, тогда, конечно… – Элия хмыкнул. – Тогда, возможно, вы и выиграете дело.
Гэллегер сощурился.
– Об этом я не подумал. Но я о другом. Говорят, вы предлагали мне сто тысяч долларов сразу, не считая еженедельной ставки.
– Конечно, предлагали, разиня, – ухмыльнулся Джимми. – Но вы сказали, что с вас и двенадцати тысяч довольно. Вы их и получили. Однако утешьтесь. Мы будем выплачивать вам премию за каждое изобретение, полезное «Сонатону».
Гэллегер встал.
– Эти рожи неприятны даже моему беспринципному подсознанию, – сообщил он Силвер. – Пошли отсюда.
– Я, пожалуй, еще побуду здесь.
– Помните о заборе, – таинственно предостерег он. – Впрочем, воля ваша. Я побегу.
Элия сказал:
– Не забывайте, Гэллегер, вы работаете у нас. Если до нас дойдет слух, что вы оказали Броку хоть малейшую любезность, то вы и вздохнуть не успеете, как получите повестку из суда.
– Да ну?
Тоны не удостоили его ответом. Гэллегер невесело вошел в лифт и спустился к выходу.
А теперь что? Джо.
Спустя четверть часа Гэллегер входил в свою лабораторию. Там были зажжены все лампы; в близлежащих кварталах собаки исходили лаем – перед зеркалом беззвучно распевал Джо.
– Я решил пройтись по тебе кувалдой, – сказал Гэллегер. – Молился ли ты на ночь, о незаконнорожденный набор шестеренок? Да поможет мне бог, я иду на диверсию.
– Ну и ладно, ну и бей, – заскрипел Джо. – Увидишь, что я тебя не боюсь. Ты просто завидуешь моей красоте.
– Красоте!
– Тебе не дано познать ее до конца – у тебя только шесть чувств.
– Пять!
– Шесть. А у меня много больше. Естественно, мое великолепие полностью открывается только мне. Но ты видишь и слышишь достаточно, чтобы хоть частично осознать мою красоту.
– Ты скрипишь, как несмазанная телега, – огрызнулся Гэллегер.
– У тебя плохой слух. А мои уши сверхчувствительны. Богатый диапазон моего голоса для тебя пропадает. А теперь – чтоб было тихо. Меня утомляют разговоры. Я любуюсь своими зубчатками.
– Предавайся иллюзиям, пока можно. Погоди, дай только мне найти кувалду.
– Ну и ладно, бей. Мне-то что?
Гэллегер устало прилег на тахту и уставился на прозрачную спину робота.
– Ну и заварил же ты кашу. Зачем подписывал контракт с «Сонатоном»?
– Я же тебе объяснял. Чтобы меня больше не беспокоил Кенникотт.
– Ах ты, самовлюбленная, тупоголовая… эх! Так вот, из-за тебя я влип в хорошенькую историю. Тоны вправе требовать, чтобы я соблюдал букву контракта, если не будет доказано, что не я его подписывал. Ладно. Теперь ты мне поможешь. Пойдешь со мной в суд и включишь свой гипнотизм или что там у тебя такое. Докажешь судье, что умеешь представляться мною и что дело было именно так.
– И не подумаю, – отрезал робот. – С какой стати?
– Ты ведь втянул меня в этот контракт! – взвизгнул Гэллегер. – Теперь сам и вытягивай!
– Почему?
– «Почему»? Потому что… э-э… да этого требует простая порядочность!
– Человеческая мерка к роботам неприменима, – возразил Джо. – Какое мне дело до семантики? Не буду терять время, которое могу провести, созерцая свою красоту. Встану перед зеркалом на веки вечные…
– Черта лысого! – рассвирепел Гэллегер, – Да я тебя на атомы раскрошу.
– Пожалуйста. Меня это не трогает.
– Не трогает?
– Ох, уж этот мне инстинкт самосохранения, – произнес робот, явно глумясь. – Хотя вам он, скорее всего, необходим. Существа, наделенные столь неслыханным уродством, истребили бы друг друга из чистой жалости, если бы не страховка – инстинкт, благодаря которому они живы до сих пор.
– А что, если я отниму у тебя зеркало? – спросил Гэллегер без особой надежды в голосе.
Вместо ответа Джо выдвинул глаза на кронштейнах.
– Да нужно ли мне зеркало? Кроме того, я умею пространствить себя локторально.
– Не надо подробностей. Я хочу пожить еще немножко в здравом уме. Слушай, ты, зануда. Робот должен что-то делать. Что-нибудь полезное.
– Я и делаю. Красота – это главное.
Гэллегер крепко зажмурил глаза, чтобы получше сосредоточиться.
– Вот слушай. Предположим, я изобрету для Брока увеличенный экран нового типа. Его ведь конфискуют Тоны. Мне нужно развязать себе руки, иначе я не могу работать…
– Смотри! – вскрикнул Джо в экстазе. – Вертятся! Какая прелесть! – Он загляделся на свои жужжащие внутренности. Гэллегер побледнел в бессильной ярости.
– Будь ты проклят! – пробормотал он. – Уж я найду способ прищемить тебе хвост. Пойду спать. – Он встал и злорадно погасил свет.
– Неважно, – сказал робот. – Я вижу и в темноте.
За Гэллегером хлопнула дверь. В наступившей тишине Джо беззвучно напевал самому себе.
В кухне Гэллегера целую стену занимал холодильник. Он был наполнен в основном жидкостями, требующими охлаждения, в том числе импортным консервированным пивом, с которого неизменно начинались запои Гэллегера. Наутро, не выспавшийся и безутешный, Гэллегер отыскал томатный сок, брезгливо глотнул и поспешно запил его виски. Поскольку головокружительный запой продолжался вот уже неделю, пиво теперь было противопоказано – Гэллегер всегда накапливал эффект, действуя по нарастающей. Пищевой автомат выбросил на стол герметически запечатанный пакет с завтраком, и Гэллегер стал угрюмо тыкать вилкой в полусырой бифштекс.
– Ну-с?
По мнению Гэллегера, единственным выходом был суд. В психологии робота он слабо разбирался. Однако таланты Джо, безусловно, ошеломят любого судью. Выступления роботов в качестве свидетелей законом не предусмотрены… но все же, если представить Джо как машину, способную гипнотизировать, суд может признать контракт с «Сонатоном» недействительным и аннулировать его.
Чтобы взяться за дело не мешкая, Гэллегер воспользовался видеофоном. Хэррисон Брок все еще сохранял некоторое политическое влияние и вес, так что предварительное слушание дела удалось назначить на тот же день. Однако что из этого получится, знали только бог да робот.
Несколько часов прошли в напряженных, но бесплодных раздумьях. Гэллегер не представлял себе, как заставить робота повиноваться. Если бы хоть вспомнить, для какой цели создан Джо… но Гэллегер забыл. А все-таки… В полдень он вошел в лабораторию.
– Вот что, дурень, – сказал он, – поедешь со мной в суд. Сейчас же.
– Не поеду.
– Ладно. – Гэллегер открыл дверь и впустил двух дюжих парней в белых халатах и с носилками. – Грузите его, ребята.
В глубине душ и он слегка побаивался. Могущество Джо совершенно не изучено, его возможности – величина неизвестная. Однако робот был не очень-то крупный, и, как он ни отбивался, ни вопил, ни скрипел, его легко уложили на носилки и облачили в смирительную рубашку.
– Прекратите! Вы не имеете права! Пустите меня, понятно? Пустите!
– На улицу, – распорядился Гэллегер.
Джо храбро сопротивлялся, но его вынесли на улицу и погрузили в воздушную карету. Там он сразу утихомирился и бессмысленно уставился перед собой. Гэллегер сел на скамейку рядом с поверженным роботом. Карета взмыла в воздух.
– Ну, что?
– Делай что хочешь, – ответил Джо. – Ты меня очень расстроил, иначе я бы вас всех загипнотизировал. Еще не поздно, знаешь ли. Могу заставить вас всех бегать по кругу и лаять по-собачьи.
Гэллегер поежился.
– Не советую.
– Да я и не собираюсь. Это ниже моего достоинства. Буду просто лежать и любоваться собой. Я ведь говорил, что могу обойтись без зеркала? Свою красоту я умею пространствить и без него.
– Послушай, – сказал Гэллегер. – Ты едешь в суд, в зал суда. Там будет тьма народу. Все тобой залюбуются. Их восхищение усилится, если ты покажешь им, как гипнотизируешь. Как ты загипнотизировал Тонов, помнишь?
– Какое мне дело до того, сколько людей мною восхищаются? – возразил Джо. – Если люди меня увидят, тем лучше для них. Значит, им повезло. А теперь помолчи. Если хочешь, можешь смотреть на мои зубчатки.
Гэллегер смотрел на зубчатки робота, и в глазах его тлела ненависть. Ярость не улеглась в нем и тогда, когда карета прибыла к зданию суда. Служители внесли Джо – под руководством Гэллегера, – бережно положили на стол и после непродолжительного судебного совещания сочли «вещественным доказательством No. I».
Зал суда был полон. Присутствовали и главные действующие лица; у Элии и Джимми Тонов вид был неприятно самоуверенный, а у Пэтси Брок и ее отца встревоженный. Силвер 0'Киф, как всегда осторожная, уселась ровнехонько посередине между представителями «Сонатона» и «Вокс-вью». Председательствующий, судья Хэнсен, отличался педантизмом, но, насколько знал Гэллегер, был человеком честным. А это уже немало.
Хэнсен перевел взгляд на Гэллегера.
– Не будем злоупотреблять формальностями. Я ознакомился с краткой пояснительной запиской, которую вы мне направили. В основе дела лежит вопрос, заключали ли вы некий контракт с корпорацией «Сонатон телевижн эмьюзмент». Правильно?
– Правильно, ваша честь.
– По данному делу вы отказались от услуг адвоката. Правильно?
– Совершенно, верно, ваша честь.
– В таком случае дело будет слушаться без участия адвоката. Решение может быть обжаловано любой из сторон. Не будучи обжалованным, оно вступит в законную силу в десятидневный срок.
Позднее эта новая форма упрощенного судебного разбирательства стала очень популярной: она всем и каждому сберегала время, не говоря уж о нервах. Кроме того, после недавних скандальных историй адвокаты приобрели дурную славу. К ним стали относиться с предубеждением.
Судья Хэнсен опросил Тонов, затем вызвал на свидетельскую скамью Хэррисона Брока. Магнат, казалось, волновался, но отвечал без запинки.
– Восемь дней назад вы заключили с заявителем соглашение?
– Да. Мистер Гэллегер подрядился выполнить для меня работу…
– Контракт был заключен письменно?
– Нет. Словесно.
Хэнсен задумчиво посмотрел на Гэллегера.
– Заявитель был в то время пьян? С ним это, по-моему, часто случается.
Брок запнулся.
– Испытаний на алкогольные пары я не проводил. Не могу утверждать с увереннностью.
– Поглощал ли он в вашем присутствии спиртные напитки?
– Не знаю, были ли напитки спиртными…
– Если их потреблял мистер Гэллегер, значит, были. Что и требовалось доказать. Я когда-то приглашал этого джентльмена в качестве эксперта… Значит, доказательств того, что вы заключили с мистером Гэллегером соглашение, не существует. Ответчик же – «Сонатон» – представил письменный контракт. Подпись Гэллегера признана подлинной.
Хэнсен знаком отпустил Брока со свидетельской скамьи.
– Теперь вы, мистер Гэллегер. Подойдите, пожалуйста. Спорный контракт был подписан вчера, приблизительно в восемь часов вечера. Вы категорически отрицаете свою причастность. Утверждаете, будто вещественное доказательство номер один, прибегнув к гипнозу, притворилось вами и успешно подделало вашу подпись. Я консультировался с экспертами, и все они единодушно считают, что роботы на такие чудеса не способны.
– Мой робот – нового типа.
– Очень хорошо. Пусть ваш робот загипнотизирует меня так, чтобы я поверил, будто он – это вы или кто-нибудь третий. Пусть предстанет передо мной в любом облике, по своему выбору.
Гэллегер сказал: «Попытаюсь» – и покинул свидетельское место. Он подошел к столу, где лежал робот в смирительной рубашке, и мысленно прочел молитву.
– Джо!
– Да?
– Ты слышал?
– Да.
– Загипнотизируешь судью Хэнсена?
– Уйди, – ответил Джо. – Я занят – любуюсь собой.
Гэллегер покрылся испариной.
– Послушай. Я ведь немного прошу. Все, что от тебя требуется…
Джо закатил глаза и томно сказал:
– Мне тебя не слышно. Я пространствлю.
Через десять минут судья Хэнсен напомнил:
– Итак, мистер Гэллегер…
– Ваша честь! Мне нужно время. Я уверен, что заставлю этого пустоголового Нарцисса подтвердить мою правоту, дайте только срок.
– Здесь идет справедливый и беспристрастный суд, – заметил судья. – В любое время, как только вам удастся доказать, что вещественное доказательство номер один умеет гипнотизировать, я возобновлю слушание дела. А пока что контракт остается в силе. Вы работаете на «Сонатон», а не на «Вокс-вью». Судебное заседание объявляю закрытым.
Он удалился. С противоположного конца зала Тоны бросали на противников ехидные взгляды. Потом они тоже ушли в сопровождении Силвер 0'Киф, которая наконец-то смекнула, кого выгоднее держаться. Гэллегер посмотрел на Пэтси Брок и беспомощно пожал плечами.
– Что делать, – сказал он.
Девушка криво усмехнулась.
– Вы старались. Не знаю, усердно ли, но… Ладно. Кто знает, может быть, все равно вы бы ничего не придумали.
Шатаясь, подошел Брок; на ходу он утирал пот со лба.
– Я погиб. Сегодня в Нью-Йорке открылись еще шесть контрабандных театров. С ума сойти.
– – Хочешь, я выйду замуж за Тона? – сардонически осведомилась Пэтси.
– Нет, черт возьми! Разве что ты обещаешь отравить его сразу же после венчания. Эти гады со мной не справятся. Что-нибудь придумаю.
– Если Гэллегер не может, то ты и подавно, – возразила девушка. – Ну, так что теперь?
– Вернусь-ка я в лабораторию, – сказал ученый. – In vino veritas. Все началось, когда я был пьян, и, возможно, если я как следует напьюсь опять, все выяснится. Если нет, продайте мой труп не торгуясь.
– Ладно, – согласилась Пэтси и увела отца. Гэллегер вздохнул, распорядился отправкой Джо в той же карете и погрузился в безнадежное теоретизирование.
Часом позже Гэллегер валялся на тахте в лаборатории, с увлечением манипулировал механическим баром и бросал свирепые взгляды на робота, который скрипуче распевал перед зеркалом. Запой грозил стать основательным. Гэллегер не был уверен, под силу ли такая пьянка простому смертному, но решил держаться, пока не найдет ответа или не свалится без чувств.
Подсознание знало ответ. Прежде всего, на кой черт он сделал Джо? Уж наверняка не для того, чтобы потакать нарциссову комплексу! Где-то в алкогольных дебрях скрывалась другая причина, здравая и логичная.
Фактор х. Если знать этот фактор, можно найти управу на Джо. Тогда робот стал бы послушен; х – это главный выключатель. В настоящее время робот, если можно так выразиться, не объезжен и потому своенравен. Если поручить ему дело, для которого он предназначен, может наступить психологическое равновесие; х – катализатор, х низведет Джо до уровня вменяемости.
Отлично. Гэллегер хлебнул крепчайшего рому. Ух! Суета сует; всяческая суета. Как найти фактор х? Дедукцией? Индукцией? Осмосом? Купанием в шампанском?.. Гэллегер пытался собраться с мыслями, но те стремительно разбегались. Что же было в тот вечер, неделю назад?
Он пил пиво. Брок пришел. Брок ушел. Гэллегер стал делать робота… Ага. Опьянение от пива отличается от опьянения, вызванного более крепкими напитками. Может быть, он пьет не то, что нужно? Вполне вероятно. Гэллегер встал, принял тиамин, чтобы протрезветь, извлек из кухонного холодильника несколько десятков жестянок с импортным пивом и сложил их столбиками в подоконном холодильнике возле тахты. Он воткнул в одну банку консервный нож, и пиво брызнуло в потолок.
Фактор х. Робот-то знает, чему равен х. Но Джо ни за что не скажет. Вон он стоит, нелепо прозрачный, разглядывает вертящиеся колесики в своем чреве.
– Джо!
– Не мешай. Я погружен в размышления о прекрасном.
– Ты не прекрасен.
– Нет, прекрасен. Разве тебя не восхищает мой тарзил?
– А что это такое?
– Ах, я и забыл, – с сожалением ответил Джо. – Твои чувства его не воспринимают, не так ли? Если на то пошло, я встроил тарзил сам, уже после того, как ты меня сделал. Он необычайно красив.
– Угу.
Пустых банок из-под пива скапливалось все больше. В мире осталась только одна фирма – какая-то европейская, – которая по-прежнему продавала пиво в жестянках, а не в вездесущих пластиколбах. Гэллегер предпочитал жестянки: они придают пиву особый вкус. Но вернемся к Джо. Джо знает, для чего создан. Или нет? Сам Гэллегер не знает, но его подсознание…
Стоп! А как насчет подсознания у Джо?
Есть ли у робота подсознание? Ведь если у него есть мозг…
Гэллегер грустно раздумывал о том, что нельзя подействовать на Джо «наркотиком правды». Черт! Как растормозить подсознание робота?
Гипнозом.
Но Джо невозможно загипнотизировать. Он слишком ловок.
Разве что…
Самогипноз?
Гэллегер поспешно долил себя пивом. К нему возвращалась ясность мышления. Предвидит ли Джо будущее? Нет. Его удивительные предчувствия основаны на неумолимой логике и на законах вероятности. Более того, у Джо есть ахиллесова пята – самовлюбленность.
Возможно, – не наверняка, но возможно – выход есть.
Гэллегер сказал:
– Мне ты вовсе не кажешься красавцем, Джо.
– Какое мне дело до тебя. Я действительно красив, и я это вижу. С меня достаточно.
– М-да. Возможно, у меня меньше чувств. Я недооцениваю твоих возможностей. Но все же теперь я вижу тебя в новом свете. Я пьян. Просыпается мое подсознание. Я сужу о тебе и сознанием, и подсознанием. Понятно?
– Тебе повезло, – одобрил робот.
Гэллегер закрыл глаза.
– Ты видишь себя полнее, чем я тебя вижу. Но все-таки не полностью, верно?
– Почему? Я вижу себя таким, каков я на самом деле.
– С полным пониманием и всесторонней оценкой?
– Ну да, – насторожился Джо. – Конечно. А разве нет?
– Сознательно и подсознательно? У твоего подсознания, знаешь ли, могут оказаться другие чувства. Или те же, но более развитые. Я знаю, что, когда я пьян, или под гипнозом, или когда подсознание как-нибудь еще берет во мне верх, мое восприятие мира количественно и качественно отличается от обычного.
– Вот как. – Робот задумчиво поглядел в зеркало. – Вот как.
– Жаль, что тебе не дано напиться.
Голос Джо заскрипел сильнее, чем когда-либо.
– Подсознание… Никогда не оценивал своей красоты с этой точки зрения. Возможно, я что-то теряю.
– Что толку об этом думать, – сказал Гэллегер, – ведь ты же не можешь растормозить подсознание.
– Могу, – заявил робот. – Я могу сам себя загипнотизировать.
Гэллегер боялся дохнуть.
– Да? А подействует ли гипноз?
– Конечно. Займусь-ка этим сейчас же. Мне могут открыться неслыханные достоинства, о которых я раньше и не подозревал. К вящей славе… Ну, поехали.
Джо выпятил глаза на шарнирах, установил их один против другого и углубился в самосозерцание. Надолго воцарилась тишина.
Но вот Гэллегер окликнул:
– Джо!
Молчание.
– Джо!
Опять молчание. Где-то залаяли собаки.
– Говори так, чтобы я мог тебя слышать.
– Есть, – откликнулся робот; голос его скрипел, как обычно, но доносился словно из другого мира.
– Ты под гипнозом?
– Да.
– Ты красив?
– Красив, как мне и не мечталось.
Гэллегер не стал спорить.
– Властвует ли в тебе подсознание?
– Да.
– Зачем я тебя создал?
Никакого ответа. Гэллегер облизал пересохшие губы и сделал еще одну попытку:
– Джо! Ты должен ответить. В тебе преобладает подсознание, – помнишь, ты ведь сам сказал? Так вот, зачем я тебя создал?
Никакого ответа.
– Припомни. Вернись к тому часу, когда я начал тебя создавать. Что тогда происходило?
– Ты пил пиво, – тихо заговорил Джо. – Плохо работал консервный нож. Ты сказал, что сам смастеришь консервный нож, побольше и получше. Это я и есть.
Гэллегер чуть не свалился с тахты.
– Что?
Робот подошел к нему, взял банку с пивом и вскрыл с неимоверной ловкостью. Пиво не пролилось. Джо был идеальным консервным ножом.
– Вот что получается, когда играешь с наукой в жмурки, – вполголоса подытожил Гэллегер. – Сделать сложнейшего в мире робота только для того, чтобы… – Он не договорил.
Джо вздрогнул и очнулся.
– Что случилось? – спросил он.
Гэллегер сверкнул на него глазами.
– Открой вон ту банку! – приказал он.
Чуть помедлив, робот подчинился.
– Ага. Вы, значит, догадались. В таком случае я попал в рабство.
– Ты прав, как никогда. Я обнаружил катализатор – главный выключатель. Попался ты, дурень, как миленький, будешь теперь делать ту работу, для какой годен.
– Ну, что ж, – стоически ответил робот, – по крайней мере буду любоваться своей красотой в свободное время, когда вам не понадобятся мои услуги.
Гэллегер проворчал:
– Слушай, ты, консервный нож – переросток! Предположим, я отведу тебя в суд и велю загипнотизировать судью Хэнсена. Тебе ведь придется так и сделать, правда?
– Да. Я потерял свободу воли. Я ведь запрограммирован на повиновение вам. До сих пор я был запрограммирован на выполнение единственной команды – на открывание банок с пивом. Пока мне никто не приказывал открывать банок, я был свободен. А теперь я должен повиноваться вам во всем.
– Угу, – буркнул Гэллегер. – Слава богу. Иначе я бы через неделю свихнулся. Теперь по крайней мере избавлюсь от контракта с «Сонатоном». Останется только решить проблему Брока.
– Но вы ведь уже решили, – вставил Джо.
– Чего?
– Когда сделали меня. Перед тем вы беседовали с Броком вот и вложили в меня решение его проблемы. Наверное, подсознательно.
Гэллегер потянулся за пивом.
– Ну-ка, выкладывай. Каков же ответ?
– Инфразвук, – доложил Джо. – Вы наделили меня способностью издавать инфразвуковой сигнал определенного тона, а Брок в ходе своих телепередач должен транслировать его через неравные промежутки времени…
Инфразвуки не слышны. Но они ощущаются. Сначала чувствуешь легкое, необъяснимое беспокойство, потом оно нарастает и переходит в панический страх. Это длится недолго. Но в сочетании с ЭМП – эффектом массового присутствия – дает превосходные результаты.
Те, у кого телевизор «Вокс-вью» стоял дома, почти ничего не заметили. Все дело было в акустике. Визжали коты; траурно выли собаки. Семьи же, сидя в гостиных у телевизоров, считали, что все идет как полагается. Ничего удивительного – усиление было ничтожным.
Другое дело – контрабандный театр, где на нелегальных телевизорах «Вокс-вью» стояли увеличители «Магна»…
Сначала появлялось легкое, необъяснимое беспокойство. Оно нарастало. Люди устремлялись к дверям. Публика чего-то пугалась, но не знала, чего именно. Знала только, что пора уносить ноги.
Когда во время очередной телепередачи «Вокс-вью» впервые воспользовался инфразвуковым свистком, по всей стране началось паническое бегство из контрабандных театров. О причине никто не подозревал, кроме Гэллегера, Брока с дочерью и двух-трех техников, посвященных в тайну.
Через час инфразвуковой сигнал повторился. Поднялась вторая волна паники, люди опять бежали из зала.
Через несколько недель ничем нельзя было заманить зрителя в контрабандный театр. Куда спокойнее смотреть телевизор у себя дома! Резко повысился спрос на телевизоры производства «Вокс-вью».
Контрабандные театры перестали посещать. У эксперимента оказался и другой, неожиданный результат: немного погодя все перестали посещать и легальные театры «Сонатона». Закрепился условный рефлекс.
Публика не знала, отчего, сидя в контрабандных театрах, все поддаются панике. Слепой, нерассуждающий страх люди объясняли всевозможными причинами, в частности большими скоплениями народа и боязнью замкнутого пространства. В один прекрасный вечер некая Джейн Уилсон, особа ничем не примечательная, сидела в контрабандном театре. Когда был подан инфразвуковой сигнал, она бежала вместе со всеми.
На другой вечер Джейн отправилась в великолепный «Сонатон-Бижу». Посреди драматического спектакля она поглядела по сторонам, увидела, что ее окружает бесчисленная толпа, перевела полные ужаса глаза на потолок и вообразила, будто он сейчас рухнет. Джейн захотела немедленно, во что бы то ни стало выйти!
Ее пронзительный крик вызвал небывалую панику. В зале присутствовали и другие зрители, которым довелось послушать инфразвук. Во время паники никто не пострадал: в соответствии с законом о противопожарной безопасности двери театра были достаточно широки. Никто не пострадал, но всем вдруг стало ясно, что у публики создан новый рефлекс – избегать толп в сочетании со зрелищами. Простейшая психологическая ассоциация…
Четыре месяца спустя контрабандные театры исчезли, а супертеатры «Сонатона» закрылись из-за низкой посещаемости. Отец и сын Тоны не радовались. Зато радовались все, кто был связан с «Вокс-вью».
Кроме Гэллегера. Он получил у Брока головокружительный чек и тут же по телефону заказал в Европе неимоверное количество пива в жестянках. И вот он хандрил на тахте в лаборатории и прополаскивал горло виски с содовой. Джо, как всегда, разглядывал в зеркале крутящиеся колесики.
– Джо, – позвал Гэллегер.
– Да? Чем могу служить?
– Да ничем. В том-то и беда. – Гэллегер выудил из кармана и перечитал скомканную телеграмму. Пивоваренная промышленность Европы решила сменить тактику. Отныне, говорилось в телеграмме, пиво будет выпускаться в стандартных пластиколбах в соответствии со спросом и обычаем. Конец жестянкам.
В эти дни, в этот век ничего не упаковывают в жестянки. Даже пиво.
Какая же польза от робота, предназначенного и запрограммированного для открывания жестянок?
Гэллегер со вздохом смешал с содовой еще одну порцию виски – на этот раз побольше. Джо гордо позировал перед зеркалом.
Внезапно он выпятил глаза, устремил их один в другой и быстро растормозил свое подсознание при помощи самогипноза. Таким образом Джо мог лучше оценить собственные достоинства.
Гэллегер снова вздохнул. В окрестных кварталах залаяли собаки. Ну, да ладио.
Он выпил еще и повеселел. Скоро, подумал он, запою «Франки и Джонни». А что, если они с Джо составят дуэт – один баритон, одно неслышное ультразвуковое или инфразвуковое сопровождение? Будет полная гармония.
Через десять минут Гэллегер уже пел дуэт со своим консервным ножом.

Гэллегер Бис

Протирая затуманенные глаза, Гэллегер смотрел туда, где должен был находиться его двор, но вместо него видел невероятную дыру в земле. Дыра была большая. И глубокая. Достаточно глубокая, чтобы вместить в себя гигантское похмелье Гэллегера. 
Гэллегер прикинул, не стоит ли посмотреть на календарь, но тут же решил, что лучше не надо. У него было такое чувство, что с начала попойки прошло несколько тысяч лет. Даже для человека с его практикой и возможностями выдул он много. 
— Выдул, — пожаловался Гэллегер, доковыляв до дивана, на который тут же и повалился. — Лучше уж говорить "выхлестал", в этом слове больше экспрессии. Слово "выдул" напоминает мне духовой оркестр и автомобильные клаксоны, к тому же ревущие во всю мочь. — Слабой рукой он потянулся к алкогольному органу, но заколебался и решил сперва проконсультироваться со своим желудком. 
Гэллегер: — Можно капельку? 
Желудок: — Боже упаси! 
Г.: — Наперсточек... 
Ж.: — О-о-о! 
Г.: — Но я должен выпить. У меня украли двор! 
Ж.: — Жалко, что меня у тебя не украли. 
В этот момент открылась дверь и на пороге появился робот, его колесики, шестеренки и прочие детальки быстро кружились под прозрачным корпусом. Гэллегер взглянул на него и тут же зажмурился, обливаясь холодным потом. 
— Убирайся! — рявкнул он. — Будь проклят день, когда я тебя сделал. Твои крутящиеся кишки доведут меня до безумия. 
— Ты лишен чувства прекрасного, — оскорбился робот. На вот, я принес тебе пиво. 
— Гмм... — Гэллегер взял из руки робота пластиколбу и жадно приник к ней. Холодный напиток с мятным вкусом приятно освежил горло. — А-ах! — вздохнул он, садясь. — Немного лучше. Совсем немного... 
— Может, сделать тебе укол тиамина? 
— У меня от него уже аллергия, — мрачно ответил Гэллегер. — Я одержим демоном жажды. — Он посмотрел на орган. Может... 
— К тебе какой-то полицейский. 
— Какой-то... кто? 
— Полицейский. Он ждет уже довольно долго. 
— Да? — сказал Гэллегер и посмотрел в угол возле открытого окна. — А это что? 
Штуковина походила на машину. Гэллегер разглядывал ее с интересом, с удивлением и с некоторым остолбенением. Не было никаких сомнений — он сам построил этот чертов ящик. Сумасшедший изобретатель Гэллегер именно так и работал. У него не было никакого технического образования, но по воле случая его подсознание было наделено истинной гениальностью. В трезвом виде Гэллегер был совершенно нормальным, хоть и несколько сумасбродным, но когда на просцениум выходило его демоническое подсознание, могло произойти все что угодно. Именно в пьяном угаре он сделал этого робота, а потом несколько дней пытался определить, для чего тот должен служить. Как выяснилось, он был почти бесполезен, но Гэллегер оставил робота у себя, несмотря на то, что тот обладал мерзкой привычкой: все время торчал перед зеркалом, с гордостью и самодовольством разглядывая свои металлические внутренности. 
"Снова-здорово", — подумал Гэллегер, а вслух произнес: 
— Еще пива. И побыстрее. 
Когда робот вышел, Гэллегер стащил свое худое тело с дивана, подошел к машине и с любопытством осмотрел ее. Машина не была включена, В открытое окно уходили какие-то светлые гибкие провода толщиной в палец, они неподвижно висели над краем ямы, там, где должен был находиться его двор. Заканчивались они... Гмм! Гэллегер втащил в комнату один провод и внимательно осмотрел его. Заканчивался он металлическим соплом и был полым. Странно. 
Машина была метра два длиной и более всего походила на кучу металлолома. Во хмелю Гэллегер отличался склонностью к импровизации и, если не мог найти подходящего провода, хватал то, что попадалось под руку, будь то пряжа или вешалка для одежды. Это означало, что качественный анализ вновь созданной машины был нелегким делом. Что, например, означала эта нейлоновая утка, обмотанная проводами и сидящая на старой вафельнице? 
— На этот раз, кажется, пронесло, — рассуждал Гэллегер. — Похоже, я ни во что не вляпался, как обычно. Ну, где там пиво?! 
Робот торчал перед зеркалом, зачарованно разглядывая собственное нутро. 
— Пиво? А, вот оно. Я на минутку остановился, чтобы взглянуть на себя. 
Гэллегер наградил робота крепким ругательством, но банку взял. Он продолжал разглядывать стоявшее под окном устройство, его лошадиное лицо с торчащими скулами кривила гримаса изумления. Интересно, что она умеет делать?.. 
Из большой камеры — бывшего помойного ведра — выходили тонкие трубки. Ведро было сейчас плотно закрыто и лишь зигзагообразный провод соединял его с небольшим генератором или чем-то в этом роде. "Нет, — подумал Гэллегер, — генераторы должны быть больше. Как жалко, что у меня нет технического образования. Как же все это расшифровать?" 
В машине было еще много всего, например, серая металлическая шкатулка. Гэллегер попытался вычислить ее объем в кубометрах и получил сто, что, конечно, было ошибкой, поскольку каждая сторона шкатулки была не более десяти сантиметров. 
Крышка шкатулки была закрыта. Гэллегер временно отложил эту проблему и занялся дальнейшим осмотром. Загадочных устройств оказалось довольно много, а под конец он заметил диск сантиметров в десять диаметром и с канавкой по ребру. 
— И все-таки, что она делает? Эй, Нарцисс! 
— Меня зовут не Нарцисс, — обиженно ответил робот. 
— У меня голова болит от одного взгляда на тебя, а ты еще хочешь, чтобы я помнил твое имя, — рявкнул Гэллегер. Кстати, у машин и не должно быть имен. Ну-ка, иди сюда. 
— Слушаю... 
— Что это такое? 
— Машина, — ответил робот, — но ей далеко до моей красоты. 
— Надеюсь, она полезнее тебя. Что она, по-твоему, делает? 
— Глотает землю. 
— Ага. И потому на дворе дырка. 
— Двора-то нет, — напомнил ему робот. 
— Есть. 
— Двор, — заявил робот, не совсем точно цитируя Томаса Вулфа, — это не только двор, но также и отрицание двора. Это встреча в пространстве двора и в пространстве его отсутствия. Двор — это конечное количество грязной земли, это факт, детерминированный отрицанием себя. 
— Ты сам-то понял, что намолол? — спросил Гэллегер, желая и сам это узнать. 
— Да. 
— Отлично. Ну, хватит болтать о грязи. Я хочу знать, зачем я сделал эту машину. 
— Вопрос не по адресу. Ты меня выключил на много дней и даже недель. 
— Да, помню. Ты торчал перед зеркалом и не давал мне побриться. 
— Это был вопрос артистической интегральности. Плоскости моего функционального лица гораздо конкретнее и экспрессивнее твоих. 
— Слушай, Нарцисс, — сказал Гэллегер, стараясь держать себя в руках, — я пытаюсь узнать хоть что-нибудь. Могут понять это плоскости твоего хренова функционального мозга? 
— Разумеется, — холодно ответил Нарцисс. — Я ничем не могу тебе помочь. Ты включил меня только сегодня утром, перед тем, как заснуть пьяным сном. Машина была уже закончена, но не включена. Я прибрал дом и принес тебе пиво, когда ты проснулся, как всегда, с похмелья. 
— Ну так заткнись и принеси мне еще. 
— А что с полицейским? 
— О-о, совсем забыл. Гмм... Пожалуй, лучше поговорить с этим типом. 
Нарцисс тихо вышел, а Гэллегер подошел к окну и еще раз взглянул на невероятную дыру. Почему? Откуда? Он попытался вспомнить, разумеется, без толку. Его подсознание, конечно, знало ответ, но надежно хранило его. Ясно было, что он не сделал бы эту машину без важной причины. Впрочем, так ли? Его подсознание обладало собственной логикой, причем довольно своеобразной и запутанной. Нарцисс, например, был всего лишь консервным ножом. 
Робот вернулся. Следом за ним в комнату вошел мускулистый молодой человек в хорошо скроенном мундире. 
— Мистер Гэллегер? — спросил он. 
— Да. 
— Мистер Гэллоуэй Гэллегер? 
— И снова я вынужден ответить утвердительно. Чем могу служить? 
— Вы можете принять эту повестку в суд, — ответил фараон и вручил Гэллегеру сложенный вдвое листок бумаги. 
Запутанная юридическая фразеология мало что сообщила Гэллегеру. 
— А кто такой этот Делл Хоппер? — спросил он. — Я никогда о нем не слышал. 
— Это уже не мое дело, — буркнул полицейский. — Повестку я доставил, и на этом моя роль кончается. 
Он вышел, оставив Гэллегера таращиться на бумагу. 
Высмотрел он в ней немного. 
Наконец, не придумав ничего лучшего, он переговорил по видеофону с адвокатом, соединился с картотекой юристов и узнал, что юрисконсультом Хоппера является некий Тренч, шишка из Законодательного Собрания. Тренч располагал взводом секретарш для ответов на звонки, но с помощью угроз, уговоров и прямой лжи Гэллегеру удалось связаться с самим шефом. 
На экране появился седой, худой и засушенный человечек с коротко подстриженными усами. Голос у него был пронзительный, как полицейская сирена. 
— В чем дело, мистер Гэллегер? 
— Видите ли, — начал изобретатель, — мне только что принесли повестку... 
— Значит, она уже у вас? Прекрасно. 
— Что значит "прекрасно"? Я понятия не имею, в чем дело. 
— Да-ну? — притворно изумился Тренч. — Попробую освежить вашу память. У моего клиента мягкое сердце, и он решил не обвинять вас в обмане, угрозе применения силы, нападении и избиении. Он просто хочет вернуть свои деньги или получить то, что ему причитается. Гэллегер закрыл глаза. 
— Он х-хочет? А я... гмм... я его оскорбил? 
— Вы назвали его, — сказал Тренч, заглянув в толстый блокнот, — тараканом на утиных ногах, вонючим неандертальцем и грязной коровой. Кроме того, вы его пнули. 
— Когда это было? — прошептал Гэллегер. 
— Три дня назад. 
— Гм... вы что-то говорили о деньгах? 
— Тысяча кредитов аванса, которые он вам уплатил. 
— В счет чего? 
— В счет заказа, который вы должны были выполнить. Детали мне не сообщили. Я знаю лишь, что вы не только не выполнили заказ, но и отказались вернуть деньги. 
— Ой-ой-ой! А кто такой этот Хоппер? 
— Делл Хоппер, владелец "Хоппер Энтерпрайсиз". Но вам, конечно, все это известно. Встретимся в суде, мистер Гэллегер. А сейчас извините, я занят. Я сегодня выступаю обвинителем по некоему делу и, надеюсь, что подсудимый получит изрядный срок. 
— А что он натворил? — слабым голосом спросил Гэллегер. 
— Обычное дело о нападении и побоях, — ответил Тренч. До свидания. 
Когда лицо адвоката исчезло с экрана, Гэллегер схватился за голову и потребовал пива. Потягивая пиво из пластиколбы со встроенным охладителем, он просмотрел корреспонденцию. Ничего. Никаких следов. 
Тысяча кредитов... он нe помнил, как получал их. Может, что-то найдется в приходной книге... 
И верно, нашлось. Под разными датами двухнедельной давности значилось: 
Получ. Д.Х. — зак. — ав. — 1000 к. 
Получ. Дж. У. — зак. — ав. — 1500 к. 
Получ. Толстячок — зак. — ав. — 800 к. 
Три тысячи триста кредитов! А на счету — ни следа этой суммы. Там нашлась только запись о выплате семисот кредитов, после чего на счету осталось еще всего пятнадцать. Гэллегер застонал и вновь обыскал стол. Под пресс-папье оказался конверт, а в нем — акции, как обычные, так и привилегированные, какой-то фирмы под названием "Любые Задания". Сопроводительное письмо подтверждало получение четырех тысяч кредитов, на каковую сумму мистеру Гэллоуэю Гэллегеру и были отправлены акции, согласно заявке... 
— Проклятье, — пробормотал Гэллегер. 
Он продолжал сосать пиво. В голове был полный кавардак. Неприятности надвигались сразу с трех сторон. Делл Хоппер заплатил ему тысячу кредитов, чтобы он что-то там сделал. Кто-то с инициалами Дж.У. заплатил за то же самое полторы тысячи. А скряга Толстячок дал всего восемьсот кредитов аванса. 
За что? 
Только безумное подсознание Гэллегера могло ответить на этот вопрос. Это оно, проклятое, заключило договоры, собрало деньги, опустошило банковский счет Гэллегера, практически ликвидировав его, и на кой-то черт купило акции фирмы "Любые Задания". Ха-ха! 
Гэллегер вновь уселся перед видеофоном и связался, со своим маклером. 
— Эрни? 
— Привет, Гэллегер, — сказал Эрни, глядя в камеру над столом. — Что случилось? 
— Слушай, я в последнее время покупал какие-то акции? 
— Конечно. "Любые Задания". 
— Ну, так я хочу их продать. Мне нужны деньги, причем быстро. 
— Подожди минутку. — Эрни нажал несколько кнопок. На стене-экране высветился текущий курс акций. 
— Ну и как? 
— Ничего не выйдет. Падают, как в бездонный колодец. Просят четыре, а дают вообще нисколько. 
— А я за сколько купил? 
— За двадцать. 
Гэллегер взвыл, как подстреленный волк. 
— Двадцать?! И ты мне позволил? 
— Я пытался тебя переубедить, — устало произнес Эрни. Говорил, что эти акции падают. Есть у них какая-то закорючина в строительном контракте, не знаю точно, какая. Но ты сказал, что у тебя точные сведения. Что мне было делать? 
— Бить меня по голове, пока не поумнею, — сказал Гэллегер. — Ну да ладно, итак уж слишком поздно. Есть у меня еще какие-нибудь акции? 
— Сто штук "Марсианской Бонанзы". 
— Сколько дают? 
— За все кредитов двадцать пять. 
— Ясненько. Ну, пока, старина. — И Гэллегер отключился. 
Почему, за каким чертом он купил эти акции? 
Что он наобещал Деллу Хопперу, владельцу "Хоппер Энтерпрайсиз"? 
Кто такие Дж.У. (тысяча пятьсот кредитов) и Толстячок (восемьсот кредитов)? 
Почему вместо двора на дворе дыра? 
Что это за машину построило его подсознание и зачем? 
Он нажал кнопку информации на видеофоне и крутил диск до тех пор, пока не нашел номер "Хоппер Энтерпрайсиз". Гэллегер набрал его. 
— Я хочу поговорить с мистером Хоппером. 
— Ваша фамилия? 
— Гэллегер. 
— Пожалуйста, обратитесь к нашему юрисконсульту, мистеру Тренчу. 
— Я уже говорил с ним, — сказал Гэллегер. — Послушайте... 
— Мистер Хоппер занят. 
— Передайте ему, — поспешно бросил Гэллегер, — что я выполнил заказ. 
Это подействовало. На экране появился Хоппер — настоящий буйвол с гривой седых волос, черными как уголь глазами и носом, похожим на птичий клюв. Нацелясь выступающим подбородком в экран, он рявкнул: 
— Гэллегер?! Еще бы немного и я... — Он вдруг сменил тон. — Ты говорил с Тренчем, да? Я знал, что это поможет. Знаешь, что я за пару пустяков могу тебя посадить? 
— Ну, может быть... 
— Никаких "может быть"! Ты думаешь, я лично хожу ко всем полудуркам-изобретателям, которые что-то для меня делают? Если бы мне не прожужжали уши, что ты, мол, лучший в этом деле, ты бы давно уже сидел! 
"Изобретатель"? 
— Дело в том, — осторожно начал Гэллегер, — что я был болен... 
— Брехня! — отмахнулся Хоппер. — Ты был пьян хуже свиньи. А я не плачу за пьянство. Может, ты забыл, что эта тысяча только аванс, а будет еще девять? 
— Э-э... нет. Гмм... девять тысяч? 
— Плюс премия за быстрое выполнение заказа. Ты еще можешь ее получить. Прошло всего две недели, ты очень вовремя вышел из запоя. Я уже присмотрел несколько заводов, а мои люди ищут по всей стране хорошие зрительные залы. Это годится для небольших аппаратов, Гэллегер? Постоянный доход будет от них, а не от крупных залов. 
— Грррммффф, — поперхнулся Гэллегер. — Но... 
— Это у тебя? Я уже еду посмотреть. 
— Подождите! Я бы хотел еще кое-что дополнить... 
— Мне нужна только идея, — сказал Хоппер. — Если она хороша, все остальное — мелочи. Я позвоню Тренчу, пусть отзовет иск. Сейчас приеду. 
И он выключил связь. 
Гэллегер взревел, требуя еще пива. 
— И бритву, — добавил он, когда Нарцисс выходил из комнаты. — Хочу перерезать себе горло. 
— Это еще зачем? — спросил робот. 
— Чтобы развлечь тебя, зачем же еще? Давай, наконец, пиво! 
Нарцисс принес банку. 
— Не понимаю, что тебя так беспокоит, — заметил он. Не лучше ли забыться в экстазе, созерцая мою красоту. 
— Бритва лучше, — угрюмо ответил Гэллегер. — Гораздо лучше. У меня трое клиентов, из которых двоих к вообще не помню, и все заказали у меня что-то, чего я тоже не помню. Ха! 
Нарцисс задумался. 
— Попробуй индуктивный метод, — предложил он. — Эта машина... 
— Ну, что "эта машина"? 
— Когда ты получаешь заказ, то обычно напиваешься до такого состояния, в котором твое подсознание одерживает верх над сознанием и само делает все что нужно. А потом ты трезвеешь. Вероятно, и сейчас было то же самое. Ты сделал машину или нет? 
— Ну, сделал, — согласился Гэллегер. — Только для кого? Я даже не знаю, на что она. 
— Ты можешь включить ее и проверить. 
— Верно... Что-то я поглупел сегодня. 
— Ты всегда глупый, — убежденно сказал Нарцисс. — И уродливый. Чем дольше я созерцаю свою красоту, тем большую жалость испытываю к людям. 
— Заткнись! — рявкнул Гэллегер, но тут же успокоился, понимая, что спорить с роботом бессмысленно. 
Подойдя к таинственной машине, он еще раз оглядел ее. Никаких новых идей не возникло. 
У машины был переключатель, который Гэллегер и переключил. Зазвучала песенка о больнице Святого Джекоба: "...я увидел свою дражайшую на мраморном столе..." 
— Все ясно, — сказал Гэллегер, снова накаляясь. Кто-то заказал мне граммофон. 
— Минуточку, — Нарцисс вытянул руку. — Выгляни в окно. 
— Ну, и что там? 
Гэллегер перегнулся через подоконник, да так и застыл. Ничего подобного он не ожидал. Пучок трубок, отходящих от машины, оказался невероятно эластичным. Трубки вытянулись до самого дна ямы, метров на десять, и двигались, как пылесосы на лугу. Они мелькали с такой скоростью, что Гэллегер видел лишь смазанные контуры. Выглядело это так, словно Медуза Горгона, страдающая пляской Святого Витта, заразила ею своих змей. 
— Смотри, как носятся, — задумчиво сказал Нарцисс, всей своей тяжестью налегая на Гэллегера. — Вот потому и дыра. Они пожирают землю. 
— Верно, — согласился конструктор, отодвигаясь от робота. — Вот только зачем? Земля... гмм. Сырье. — Он взглянул на машину, которая как раз выводила: 
"...есть ли где-нибудь на свете 
другой такой жеребец..." 
— Собранная земля попадает в бывшее помойное ведро, рассуждал Гэллегер, внимательно глядя на машину. — А что потом? Бомбардировка электронами? Протоны, нейтроны, позитроны... жаль, не знаю, что это такое, — жалобно закончил он. 
— Позитрон — это... 
— Ничего не говори, — попросил Гэллегер. — Ни к чему мне лишние семантические трудности. Я хорошо знаю, что такое позитрон, только не увязываю этого с названием. Я постиг только его сущность, неизреченную, так сказать. 
— Но можно выразить его протяженность, — заметил Нарцисс. 
— Это не для меня. Как сказал Шалтай-Болтай, это еще вопрос, кто здесь хозяин. В моем случае это слова. От этих чертовых словечек у меня мурашки по коже бегают. Я просто не улавливаю их значения. 
— Ну и глупо, — сказал робот. — "Позитрон" — слово со вполне ясным значением. 
— Возможно, для тебя. А для меня в этом смысла не больше, чем в шайке парней с рыбьими хвостами и зелеными усами. Вот почему я никогда не мог понять, что творит мое подсознание. Приходится использовать символическую логику, а символы... В общем, заткнись! — потребовал вдруг Гэллегер. — Чего это ради я буду спорить с тобой о семантике? 
— Ты сам начал, — сказал Нарцисс. 
Гэллегер одарил робота неприязненным взглядом и вновь повернулся к загадочной машине, продолжавшей пожирать землю и петь о больнице Святого Джекоба. 
— Интересно, почему она играет именно эту песню? 
— Но ведь ты всегда поешь ее в пьяном виде, разве не так? Особенно в ванной. 
— Мне это ничего не говорит, — буркнул Гэллегер и начал изучать машину. 
Устройство работало гладко, быстро, выделяя большое количество тепла и слегка дымя. Гэллегер нашел отверстие для смазки, схватил старую масленку и капнул из нее. Дым исчез, а вместе с ним пропал слабый запах паленого. 
— Из нее ничего не выходит, — сказал Гэллегер после долгой паузы. 
— А там? — показал робот. 
Гэллегер осмотрел быстро вращающийся диск с канавкой. Сразу за ним на гладкой поверхности трубки виднелось небольшое круглое отверстие. Однако не было заметно, чтобы из трубки что-то выходило. 
— Передвинь выключатель, — сказал Гэллегер, и Нарцисс выполнил распоряжение. Отверстие закрылось — диск остановился. Тут же все прекратилось. Музыка стихла, щупальца, протянутые за окно, перестали мельтешить и сократились до своей прежней длины. 
— Гмм, конечного продукта явно нет, — отметил Гэллегер. — Машина пожирает землю и целиком усваивает ее. Это не имеет смысла. 
— Не имеет смысла? 
— Естественно. В земле присутствуют различные элементы: кислород, азот... Под Нью-Йорком есть гранит, значит, есть и алюминий, натрий, кремний... много всякого. Ни один вид физических или химических реакций не объясняет такого эффекта. 
— Значит, машина должна что-то производить? 
— Разумеется, — сказал Гэллегер. — Я был бы гораздо спокойнее, если бы она что-то производила. Хотя бы грязь. 
— А музыка? — обратил его внимание Нарцисс. — Конечно, если этот вой можно назвать музыкой. 
— Даже мое безумное воображение отвергает подобную чушь! — с жаром возразил конструктор. — Согласен, мое подсознание слегка повернуто, но оно логично, пусть и по-своему. Оно ни за что не построило бы машину для превращения земли в музыку, даже если бы это было возможно. 
— Но она же превращает, разве нет? 
— Ничего подобного! Интересно, что заказал мне Хоппер? Он все время болтал что-то о заводах и зрительных залах. 
— Он сейчас сам будет, — сказал Нарцисс. — У него и спросишь. 
Гэллегер не ответил. Он прикинул, не потребовать ли еще пива, но передумал и вместо этого сел к органу, чтобы смешать себе путную выпивку. Потом уселся на генераторе, носившем многозначительное название "Чудовище". Разочарованный результатом, пересел на второй генератор, по-меньше, по прозвищу "Тарахтелка". 
Обычно Гэллегеру лучше думалось на "Тарахтелке". 
Выпивка смазала его мозг, уже довольно плотно затянутый парами алкоголя. Машина без конечного продукта... земля, превращающаяся в ничто. Гмм. Материя не может исчезать, как кролик в шляпе фокусника, она должна куда-то деваться. Превращаться в энергию? 
Скорее всего, нет. Машина не производила энергии. Провода и штепсели доказывали, что для работы машине требовалось электричество. 
Итак... 
Что "итак"? 
Попробуем с другой стороны. Подсознание Гэллегера Гэллегер Бис — построило это устройство по какой-то логически объяснимой причине, усиленной поступлением трех тысяч кредитов. Эту сумму он получил от трех разных людей, и должен был сделать, скорее всего, три разные вещи. Которая из них подходила к этой машине? 
Составим уравнение. Назовем А, В и С. Примем назначение машины — разумеется, не ее саму, за х. Тогда А, или В, или С = х. 
Нет, не совсем. Символ А представляет не Делла Хоппера, а лишь то, что ему нужно, и не определяет назначение машины. 
Или, может, то, что нужно таинственному Дж. У. или не менее таинственному Толстячку. 
Хотя Толстячок был чуть менее таинственным. У Гэллегера имелась тут подсказка, впрочем, непонятно, стоящая ли чего-либо. Если Дж. У. это В, в таком случае Толстячок будет С плюс жировая ткань. И что получим? 
Жажду и шум в голове. 
Гэллегер потребовал еще пива, оторвав Нарцисса от зеркала. Он постучал пятками по "Тарахтелке", скривился, прядь черных волос упала ему на глаза. 
Тюрьма? 
Нет, где-то должно быть другое решение. Например, акции "Любого Задания". Зачем Гэллегер Бис купил их на четыре тысячи, если они падали? 
Если бы он мог найти ответ на это, возможно, он бы ему помог. Гэллегер Бис не делал ничего просто так. А кстати, что за фирма эти "Любые Задания"? 
Он включил в видеофоне информатор Манхеттена. К счастью "Любые Задания" оказались корпорацией, зарегистрированной государством, и имели конторы на острове. На экране появилось трехмерное объявление: 
ЛЮБЫЕ ЗАДАНИЯ 
МЫ ДЕЛАЕМ ВСЕ 
ВИД RED 4-1400-М 
Итак, у него есть номер видеофона фирмы, это уже кое-что. Когда он начал набирать RED, в дверь позвонили. Нарцисс неохотно оторвался от зеркала и пошел открывать. Вернулся он в компании похожего на бизона мистера Хоппера. 
— Прости за опоздание, — загремел Хоппер. — Мой шофер поехал на красный свет, и какой-то фараон нас остановил. Пришлось на него наорать. 
— На шофера? 
— На фараона, конечно. Ну и где оно у тебя? 
Гэллегер облизнул зубы. Неужели Гэллегер Бис действительно пнул под зад этого огроменного типа? Это была неприятная мысль. 
Он указал на машину. 
— Вот... 
Оставалось надеяться, что именно Хоппер заказывал машину, которая пожирает землю. 
Глаза Хоппера округлились от удивления. Он искоса глянул на Гэллегера, потом подошел к машине и осмотрел ее со всех сторон. Он выглянул в окно, но, видимо, яма не очень его заинтересовала. Наконец повернулся к Гэллегеру. 
— Это она и есть? Совершенно новый принцип? 
И снова никаких подсказок. Гэллегер выдавил слабую улыбку. Хоппер продолжал таращиться на него. 
— Ладно, — сказал он. — И как ею пользоваться? 
Гэллегер ухватился за соломинку. 
— Лучше я вам покажу, — предложил он, подошел к окну и передвинул рычажок. Машина тут же запела "Больницу Святого Джекоба", щупальца удлинились и начали пожирать землю. Дырка в трубке открылась, диск с канавкой закружился. 
Хоппер ждал. 
— Ну и что? — сказал он наконец. 
— Вам не нравится? 
— Откуда мне знать? Я даже не знаю, что она делает. Экрана нет? 
— Разумеется, есть, — сказал Гэллегер, совершенно сбитый с толку. — Он в этом цилиндре. 
— Где?! — Хоппер набычился. — В этом цилиндре? 
— Угу. 
— За... — похоже было, что Хоппер сейчас задохнется. За каким дьяволом он там? Ведь у человека нет рентгеновских глаз! 
— А должны быть? — пробормотал Гэллегер, совершенно запутавшись. — Вы хотели экран для рентгеновских глаз? 
— Ты все еще пьян! — рявкнул Хоппер. — Или совсем спятил. 
— Подождите минутку. Может, я ошибся... 
— Ошибся?!! 
— Скажите мне только одно: что я должен был для вас сделать? 
Хоппер трижды вдохнул и выдохнул. 
— Я спросил тебя, — произнес он холодным, размеренным голосом, — можешь ли ты разработать метод проекции трехмерного изображения, которое будет видно под любым углом — спереди, сзади или сбоку — без искажения. Ты сказал, что сможешь, и я дал тебе тысячу кредитов аванса. Я уже присмотрел несколько фабрик, чтобы можно было сразу же начать производство, мои люди ищут подходящие зрительные залы, я планирую кампанию по продаже приставок к домашним телевизорам. А сейчас, мистер Гэллегер, я пойду к своему юрисконсульту и скажу ему, чтобы он прижал тебя как следует. 
И он вышел, фыркая, как разъяренный кот. Робот тихо прикрыл дверь, вернулся и, не дожидаясь приказания, отправился за пивом. Гэллегер остановил его. 
— Мне нужно покрепче, — простонал он, смешивая себе выпивку. — Нарцисс, выключи эту чертову машину. У меня уже сил нет. 
— Во всяком случае, кое-что ты узнал, — утешил его робот, — эту машину ты сделал не для Хоппера. 
— Точно. Я сделал ее для... гмм... или для для Дж.У., или для Толстячка. Еще бы узнать, кто они такие... 
— Тебе нужно отдохнуть, — сказал робот. — Почему бы тебе не расслабиться, слушая мой пленительный мелодичный голос? Я могу почитать тебе. 
— Он не мелодичный, — ответил Гэллегер. — Скрипишь, как несмазанная дверь. 
— Это для твоих ушей. А у меня другие чувства. Для меня твой голос звучит кваканьем жабы-астматички. Ты не можешь видеть меня, как я себя вижу, и точно также не можешь меня слышать, как я себя слышу. Что ж, может, это и к лучшему. Ты бы упал в обморок от наслаждения. 
— Нарцисс, — терпеливо произнес Гэллегер, — я пытаюсь сосредоточиться. Ты не мог бы заткнуться? 
— Мое имя не Нарцисс, — ответил робот. — Меня зовут Джо. 
— Значит, отныне у тебя другое имя. Давай-ка вспомним... Я проверял "Любые Задания". Что это был за номер? 
— RED 4-1400-М. 
Гэллегер сел к видеофону. Секретарша, с которой он связался, рада была бы помочь ему, но не могла сообщить ничего важного. 
"Любые Задания" была акционерной компанией со связями по всему миру. Когда какой-нибудь клиент что-то ей заказывал, она через других своих клиентов связывалась с подходящей фирмой и заключала контракт. Суть заключалась в том, что "Любые Задания" финансировала эти операции и получала комиссионные. Это было довольно сложно, и Гэллегер ничего не понял. 
— Скажите, в вашей картотеке есть моя фамилия?.. А можете вы сказать, кто такой Дж.У.? 
— Дж.У.? Простите, но мне нужна полная фамилия... 
— Мне она неизвестна. А дело важное. 
Гэллегер долго упрашивал и наконец уговорил секретаршу. Единственным работником "Любых Заданий", имеющим инициалы Дж.У., оказался некий Джексон Уордел, пребывающий сейчас на Каллисто. 
— И давно он там? 
— Он там родился, — ответила секретарша, — и никогда не бывал на Земле. Я уверена: мистер Уордел не может быть человеком, которого вы ищите. 
Гэллегер согласился с нею. Спрашивать о Толстячке было бесполезно, и он с легким вздохом выключил видеофон. И что теперь? 
Зазвонил видеофон, и на экране появился толстощекий лысеющий человечек, он морщил лоб от напряжения. При виде конструктора он облегченно рассмеялся. 
— Наконец-то, мистер Гэллегер, — сказал он. — Я уже час пытаюсь с вами связаться. Наверное, линия не в порядке. Боже мой, я думал, вы сами свяжетесь со мной! 
Сердце Гэллегера радостно стукнуло. Толстячок... ну конечно! 
Наконец-то колесо фортуны завертелось. Толстячок — восемьсот кредитов. Аванс. Но за что? За машину? Может, он сделал машину для Толстячка? Гэллегер молил судьбу, чтобы Толстячку требовалась машина, которая пожирает землю и поет "Больницу Святого Джекоба". 
Изображение на экране затуманилось и замерцало. 
— Что-то неладно на линии, — торопливо произнес Толстячок. — Мистер Гэллегер, вы нашли способ? 
— Разумеется, — сказал Гэллегер. Если бы только он мог что-нибудь вытянуть из этого типа, хоть какое-то указание о сущности заказа... 
— Чудесно! "Любые Задания" подгоняют меня. Я тянул, сколько мог, но ждать вечно они не будут. Кафф усиливает нажим, а я не могу обойти старый устав... 
Экран погас. 
В бессильной ярости Гэллегер едва не откусил себе язык. Он принялся быстро расхаживать по лаборатории. Толстячок позвонит еще раз, это несомненно. И тогда первым вопросом, который задаст ему Гэллегер, будет: "Кто вы такой?" 
Время шло. 
Гэллегер застонал и попытался сам связаться с Толстячком: попросил коммутатор проверить, с каким номером он говорил. 
— Извините, сэр, но связь была не через коммутатор. Мы не можем установить, с кем вы говорили. 
Десять минут спустя Гэллегер перестал ругаться, дернул шляпу с железной статуи собаки, некогда украшавшей газон, и направился к двери. 
— Я ухожу, — бросил он Нарциссу. — Следи за этой машиной. 
— Хороню, но только одним глазом, — согласился робот. Второй нужен мне для созерцания собственной красоты. Почему бы тебе не выяснить, кто такой Кафф? 
— Кто? 
— Кафф. Толстячок упомянул о нем. Сказал, что он усиливает нажим... 
— Точно! О чем же он еще болтал? Что не может обойти старой заставы... 
— Устава. То есть закона. 
— Да знаю я, что такое устав! — рявкнул Гэллегер.— Не полный же я идиот... по крайней мере, пока. Ты говоришь, Кафф? Попробую воспользоваться информатором еще раз. 
В списке оказалось шесть человек с этой фамилией. Учитывая пол, Гэллегер вычеркнул половину, затем исключил фирму "Кафф-Линкс Мэньюфэкчуринг Компани" и осталось двое: Макс и Фредерик. Соединившись с Фредериком, он увидел худого пучеглазого парнишку, явно не достигшего совершеннолетия. Гэллегер окинул его убийственным взглядом и разъединился, оставив остолбеневшего Фредерика гадать, кто же это звонил. 
Оставался еще Макс Кафф. Вероятно, он и был искомой персоной. Гэллегер убедился в этом, когда камердинер Макса Каффа переключил разговор на городскую контору, где секретарша сообщила, что мистер Кафф проводит время в клубе "Аплифт". 
— Вот как? А кто такой этот Кафф? 
— Я вас не понимаю. 
— Ну, чем он занимается? 
— Мистер Кафф ничем не занимается, — ледяным тоном сообщила девушка. — Мистер Кафф — муниципальный советник. 
Это было интересно. Гэллегер поискал шляпу, нашел ее у себя на голове и попрощался с роботом, который даже не потрудился ответить. 
— Если Толстячок позвонит еще раз, — сказал конструктор, — спроси, как его зовут. Понял? И следи за этой машиной — вдруг она захочет преобразиться или что-нибудь в этом роде. 
Позаботившись обо всем, Гэллегер вышел из дома. Дул холодный осенний ветер, обрывая сухие листья с деревьев. Пролетело несколько воздушных аэротакси, но Гэллегер остановил наземное, желая знать, как они поедут. У него было смутное предчувствие, что звонок Максу Каффу даст ему немного. С таким типом нужно держать ухо востро, особенно если он может "усиливать нажим"... 
— Куда едем? 
— Клуб "Аплифт". Знаете, где это? 
— Нет, — ответил водитель, — но сейчас узнаю. — Он нажал клавишу информатора на приборной доске. — В городе, но довольно далеко. 
— Вот и хорошо, — сказал Гэллегер и откинулся на сиденье, погрузившись в мрачные мысли. 
Почему все клиенты были такими неуловимыми? Как правило призраки не пользовались его услугами, однако Толстячок оставался лицом без фамилии, просто лицом, совершенно не знакомым Гэллегеру. А кто такой Дж.У. вообще неизвестно. Только Делл Хоппер обрел реальную форму, и Гэллегер очень жалел об этом — повестка в суд лежала у него в кармане. 
"Мне нужно выпить, — сказал сам себе Гэллегер. — Вот и все дела. Я давненько не был пьян. Во всяком случае, по моим меркам". 
Через некоторое время такси остановилось у здания, которое когда-то было особняком из кирпича и стекла. Заброшенное, теперь оно выглядело довольно мрачно. Гэллегер вышел из машины, расплатился с водителем и подошел к дому. Небольшая вывеска извещала, что это и есть клуб "Аплифт". Поскольку звонка не было, Гэллегер просто открыл дверь и вошел. 
И тут же ноздри его заходили ходуном, как у боевого коня, почуявшего запах пороха. Здесь пили. Ведомый инстинктом почтового голубя Гэллегер направился прямо к бару, расположенному у стены зала, наполненного стульями, столами и людьми. Какой-то человек с печальным лицом и в шляпе играл в углу на электрическом бильярде. Когда Гэллегер подошел, печальный мужчина посмотрел на него и преградил путь. 
— Ищешь кого-то? — буркнул он. 
— Ага, — ответил Гэллегер. — Макса Каффа. Мне сказали, будто он здесь. 
— Минуточку, — сказал печальный тип. — Что тебе от него нужно? 
— Мне нужен Толстячок, — с ходу ляпнул Гэллегер. 
Холодные глаза внимательно изучали его. 
— Кто? 
— Ты его не знаешь. Но Макс знает. 
— Макс хочет тебя видеть? 
— Конечно. 
— Ну ладно, — с сомнением произнес печальный тип. Макс в "Трех Звездах", у него сегодня обход баров. Если он начнет... 
— "Три Звезды"? А где это? 
— Брод-авеню, четырнадцать. 
— Спасибо, — сказал Гэллегер и вышел, окинув бар тоскливым взглядом. Еще не время. Сначала дела — потом все прочее. 
"Три Звезды" оказались обычным притоном, где на стенах демонстрировали веселые фильмы. Были они стереоскопическими и довольно гнусными. Задумчиво посмотрев на экран, Гэллегер обвел взглядом гостей. Их было немного. Внимание его привлек сидящий у одного конца бара мощный тип с гарденией в бутоньерке и крикливым бриллиантом на пальце. Гэллегер подошел к нему. 
— Мистер Кафф? 
— Да, — ответил мужчина, поворачиваясь на стуле, как Юпитер вокруг своей оси. Слегка покачиваясь, он уставился на Гэллегера. 
— А ты кто такой? 
— Я... 
— Впрочем, неважно, — подмигнул Кафф. — Никогда после работы не говори, как тебя зовут на самом деле. Прячешься, да? 
— Что? 
— Я это с первого взгляда узнаю. Ты... ты... — Кафф наклонился вперед, принюхиваясь. — Ты пил! 
— Пил, — горько ответил Гэллегер. 
— Ну так выпей и со мной, — предложил Кафф. — Я уже дошел до "Д" — дайкири. Тим! — заорал он. — Еще один дайкири для моего друга! Одна нога здесь, другая там. И подумай о "Е". 
Гэллегер скользнул на стул рядом с Каффом и пригляделся к своему собеседнику. Советник был в немалом подпитии. 
— Да, — сказал Кафф, — лучше всего пить по алфавиту. Начинаешь с "А" — абсента, а потом по порядку — бренди, виски, голдвассер, дайкири... 
— А потом? 
— Разумеется "Е", — с легким удивлением заметил Кафф. Egri Burgundi, О, вот и дайкири для тебя. Поехали! 
Выпили. 
— Послушайте, — сказал Гэллегер. — Мне нужно поговорить с вами о Толстячке. 
— О ком? 
— О Толстячке, — сказал Гэллегер, многозначительно подмигнув. — Ну, вы знаете. Нажим, устав... знаете? 
— Ах, о нем! — Кафф вдруг расхохотался. — Толстячок, да? Это хорошо. Это очень хорошо. Это ему подходит. 
— А разве его зовут не похоже? — хитро спросил Гэллегер. 
— Ничуть! Толстячок, надо же! 
— Его фамилия через "е" или "и"? 
— И то и другое, — ответил Кафф. — Тим, где эгри? А, уже готов? Ну, вздрогнули, старик! 
Гэллегер прикончил дайкири и занялся эгри. Что делать теперь? 
— Ну, так что с Толстячком? — рискнул спросить Гэллегер. 
— Никогда не отвечаю на вопросы, — ответил Кафф, неожиданно трезвея. Он недоверчиво уставился на Гэллегера — А ты наш? Что-то я тебя не знаю. 
— Я из Питсбурга. Мне велели прийти в клуб, когда приеду. 
— Что-то тут не так, — заметил Кафф. — Ну, да неважно. Я закончил пару дел и веселюсь. 
На "Ж" они выпили "желтый шар", на "3" — "зеленого дьявола". 
— Теперь истерн, — довольно сказал Кафф. — Его подают только в этом баре, а потом приходится пропускать буквы. Я не знаю ничего на "К". 
— Клойстеркеллер, — заплетающимся языком подсказал Гэллегер. 
— Кло... как? Что это такое? Тим! — позвал Кафф бармена. — Есть у тебя клойстеркеллер? 
— Нет, сэр, — ответил Тим. 
— Тогда поищем, где есть. А ты молодец, старина. Пошли вместе, ты мне нужен. 
Гэллегер послушно пошел за ним. Поскольку Кафф не желал говорить о Толстячке, нужно было завоевать его доверие, и лучшим способом было пить вместе с ним. К сожалению, алфавитная попойка оказалась нелегким делом. Гэллегер был уже на грани, а жажда Каффа все еще не была утолена. 
— "Л"? Что у нас на "Л"? 
— Лакрима Кристи. Или либфраумилх. 
— О боже! 
Некоторое облегчение доставило возвращение к мартини, но после ореховой у Гэллегера закружилась голова. На "Р" он предложил рислинг, но Кафф не хотел о нем и слышать. 
— Тогда рисовую водку. 
— Хорошо. Рисовую... эй! Ого, да ведь мы пропустили "Н"! Придется возвращаться к "А"! 
С большим трудом Гэллегер уговорил его не делать этого; Каффа явно очаровало экзотическое название: нг га по. Затем они продолжили путешествие по алфавиту: сакэ, текила, "уникум", флип, хеннесси. 
— "Ч"? 
Сквозь пары алкоголя они посмотрели друг на друга. Гэллегер пожал плечами и огляделся. "Интересно, как мы попали в этот роскошный клубный кабинет? Одно ясно, это не "Аплифт". 
— "Ч", — настаивал Кафф. — Ну же, не подведи, старина! 
— Пшени-Ч-ная, — осенило Гэллегера. 
— Здорово! Осталось совсем немного. "Ш" — шартрез... а что там после "Ш"? 
— Толстячок. Помните? 
— А, Толстячок Смит, — сказал Кафф, заливаясь неудержимым смехом. По крайней мере, это прозвучало как "Смит". Толстячок. Это ему здорово подходит. 
— А как его зовут? — настаивал Гэллегер. 
— Кого? 
— Толстячка. 
— Никогда о таком не слышал, — сказал Кафф и захохотал. Подошел посыльный и коснулся плеча советника. 
— К вам пришли. 
— Хорошо. Сейчас вернусь, старина. Все знают, где меня можно найти... в основном здесь. Никуда не уходи. Осталось еще "Ш" и... и все, что после нее. 
Он исчез из виду. Гэллегер оставил нетронутый стакан, поднялся и пошатываясь направился к холлу. На глаза ему попался стоявший видеофон. Под влиянием внезапного импульса он вошел в кабину и набрал номер лаборатории. 
— Снова накачался, — сказал Нарцисс, едва его лицо появилось на экране. 
— Святая истина, — согласился Гэллегер. — Я надрался, как... ик!.. как свинья. Но у меня кое-что есть. 
— Лучше позаботиться о личной охране, — сказал робот. Едва ты ушел, сюда вломились какие-то бандиты. Тебя искали. 
— Кто меня искал? Повтори? 
— Трое бандюг, — терпеливо повторил Нарцисс. — Главный был худой и высокий, пиджак в клетку, желтые волосы и золотой зуб спереди. Остальные... 
— Мне не нужно описание, — рявкнул Гэллегер. — Скажи просто, что случилось. 
— Я уже все сказал. Они хотели тебя похитить. Потом решили украсть машину, но я их выставил; для робота я довольно силен. 
— С машиной ничего не случилось? 
— А со мной? — обиделся Нарцисс. — Я куда важнее какой-то там игрушки. Тебя не волнуют мои раны? 
— Нет, — ответил Гэллегер. — А они у тебя есть? 
— Конечно, нет. Но ты мог бы и поинтересоваться... 
— С машиной все в порядке?!! 
— Я не подпустил их к ней, — сказал робот. — Чтоб тебе лопнуть! 
— Я еще позвоню, — сказал Гэллегер. — Сейчас мне нужен черный кофе. 
Он выбрался из кабины, К нему направлялся Макс Кафф. За советником шли трое мужчин. 
Один из них остановился на полпути и удивленно разинул рот. 
— Это тот самый тип, шеф. Гэллегер. Это с ним вы пили? 
Гэллегер попытался сфокусировать глаза, и изображение стало четче. Перед ним стоял высокий худой мужчина в клетчатом пиджаке, с желтыми волосами и золотым зубом. 
— Стукните его, — приказал Кафф. — Быстрее, пока он не закричал, и пока вокруг никого нет. Гэллегер, значит? Ну, хитрюга! 
Гэллегер еще заметил, как что-то летит в сторону его головы, и хотел спрятаться в кабину видеофона, как улитка в раковину. Ничего не вышло, а потом перед глазами вспыхнул ослепительный свет. 
"Главная проблема с общественной культурой, — сонно думал Гэллегер, — заключается в том, что она одновременно испытывает рост и окостенение внешней оболочки. Цивилизацию можно сравнить с цветочной клумбой — каждое отдельное растение является составной частью культуры. Рост растений — это прогресс. Технология, этот цветок с утраченными иллюзиями, получила некогда солидную инъекцию питательной смеси в виде войн, заставивших ее развиваться по необходимости. Но ни одна цивилизация не может считаться удовлетворительной, если сумма ее частей не равна целому. 
Цветок этот глушил другое растение, которое развито в себе способности к паразитированию и перестало пользоваться корнями, обвиваясь вокруг цветка, карабкаясь по его стеблю и листьям. Такими удушающими лианами были религия, политика, экономика, культура — устаревшие формы, которые изменялись слишком медленно, обгоняемые пламенной кометой точных наук, пылающей на необъятном небе новой эры. Когда-то давно писатели считали, что в будущем — в их будущем — социологическая модель будет иной. В эру космических кораблей исчезнут такие нелогичные поступки, как биржевые спекуляции, грязная политика или гангстеризм. Однако этим теоретикам не хватило прозорливости, и эру космических кораблей они отнесли к слишком далекому будущему. 
А ведь Ли сел на Луну еще до того, как вышли из употребления автомобили с карбюраторами. 
Великие войны первой половины двадцатого века придали технике огромное ускорение, которое не исчерпалось и доныне. К сожалению, обычных людей больше интересовали продолжительность рабочего дня и инфляция. Единственный период единодушия пришелся на время великих проектов, вроде Программы Миссисипи и тому подобного. Наконец, это было время хаоса, реорганизации, стремительной замены старых понятий новыми и метаниями от одной крайности к другой. Профессия адвоката, например, стала настолько сложной, что группам экспертов приходилось использовать счетчики Педерсена и электронные мозги Меканистра для того, чтобы делать свои натянутые выводы, тут же воспаряющие в неизведанные пространства символической логики. Убийцу могли оправдать, если он не признавал себя виновным. А даже если признавал, имелись способы опровержения солидных юридических доказательств. Прецеденты утратили свое значение. В этом безумном лабиринте власти обращались к незыблемым историческим фактам, которые зачастую оборачивались против них самих. 
Так шло год за годом. Попозже социология догонит развитие техники, но пока до этого далеко. Экономический азарт достиг небывалого в истории уровня. Требовался гений, чтобы разобраться во всеобщей неразберихе. Мутации. вызванные извечной склонностью природы к шуткам, дали наконец таких гениев, но пройдет еще много времени, прежде чем будет найдено удовлетворительное решение. Понятно, что выживет тот, кто имеет большую способность к адаптации, запас всесторонних практических и непрактических знаний, а также опыт во всем. То есть в предметах растительного, животного и минерального происхождения..." 
Гэллегер открыл глаза. Видно было немного. Главным образом потому, что его швырнули на стол лицом вниз, он это сразу же определил. Собравшись с силами, он сел. Он не был связан и находился на слабо освещенном чердаке, похожем на склад и переполненном всевозможной рухлядью. С потолка слабо светила лампа. Была здесь и дверь, но перед ней стоял тип с золотым зубом. По другую сторону стола сидел Макс Кафф, он старательно наливал виски в стакан. 
— Я тоже хочу, — слабым голосом сообщил Гэллегер. Кафф взглянул на него. 
— А, проснулся. Извини, Блэзер стукнул тебя слишком сильно. 
— Да, ничего. Я бы и так потерял сознание. Эта алфавитная выпивка — страшная штука. 
— Хоп! — сказал Кафф, придвигая стакан Гэллегеру и наливая себе другой. — Хитро было придумано — держаться меня, то есть единственного места, где парням не пришло бы в голову тебя искать. 
— Это у меня врожденное, — скромно заметил Гэллегер. Виски его оживило, но в голове еще не совсем прояснилось. 
— Эти ваши... гмм... сообщники пытались меня похитить, верно? 
— Угу. Но тебя не было дома. Этот твой робот... 
— Он просто чудо. 
— Слушай, Блэзер сказал мне о машине, которую ты сделал. Я бы не хотел, чтобы Смит наложил на нее лапу. 
Толстячок Смит. Гмм. Мозаика вновь разлетелась. Гэллегер вздохнул. Если он сыграет втемную... 
— Смит ее еще не видел. 
— Я знаю, — сказал Кафф. — Мы прослушиваем его видеофон. Один из наших агентов узнал, что Смит сказал "Любым Заданиям", будто некий человек работает над проблемой, понял? К сожалению, он не назвал фамилию этого человека. Мы могли только следить за Смитом, прослушивать его разговоры и ждать, когда он с тобой свяжется. А потом... в общем, мы поймали этот звонок, и ты сказал ему, что устройство у тебя есть. 
— Ну и что? 
— Мы тут же прервали ваш разговор, и Блэзер с парнями отправился к тебе. Я же говорил, что не хочу, чтобы Смит получил этот контракт. 
— Вы ничего не говорили о контракте, — сказал Гэллегер. 
— Не валяй дурака. Смит сказал "Любым Заданиям", что выложил тебе всю историю. 
Может, так оно и было, но Гэллегер был тогда под мухой, и все это выслушивал Гэллегер Бис, следовательно, информация хранилась в подсознании. 
Кафф рыгнул и отставил стакан. 
— Потом поговорим. Ну и отравился я, даже думать не могу. Но я не хочу, чтобы Смит заполучил эту машину. Твой робот не дает нам к ней подойти. Ты свяжешься с ним по видео и отправишь куда-нибудь, чтобы парни могли принести машину сюда. Отвечай "да" или "нет". Если "нет", я еще вернусь сюда чуть погодя. 
— Нет, — сказал Гэллегер. — Вы меня все равно прикончите, чтобы я не сделал Смиту еще одну машину. 
Веки Каффа медленно опустились на глаза, и какое-то время он сидел неподвижно, словно заснул. Потом он невидящим взглядом посмотрел на Гэллегера и встал. 
— Значит, увидимся позже. — Он энергично потер лоб. Блэзер, следи за этой глистой. 
Человек с золотым зубом выступил вперед. 
— С вами все в порядке? 
— Конечно. Но думать я не могу... — Кафф скривился. Турецкая баня — вот что мне нужно. 
Он подошел к двери, ведя за собой Блэзера. Гэллегер заметил движения губ советника и прочел несколько слов. 
— ...упьется... позвонить роботу... попробуйте... 
Кафф вышел, а Блэзер вернулся в комнату, сел напротив Гэллегера и подвинул тому бутылку. 
— Не бери в голову, — успокоил он. — Глотни вот немного, полегчает. 
"Хитрецы, — подумал Гэллегер. — Думают, если я напьюсь, то сделаю все, что им нужно. Гмм..." 
У дела имелся еще один аспект. Когда Гэллегер бывал полностью под воздействием алкоголя, управление принимало его подсознание. А Гэллегер Бис был уникальным изобретателем, безумным, но гениальным. 
Гэллегер Бис наверняка найдет выход из этого положения. 
— Вот и правильно. — сказал Блэзер, видя, как исчезает алкоголь. — Еще одну. Макс отличный парень, он на тебя не в обиде. Вот только он не любит, если кто-то мешает его планам. 
— Каким планам? 
— Ну, как в случае со Смитом, — объяснил Блэзер. 
— Понятно. 
Гэллегер содрогнулся. Предстояло так накачаться спиртным, чтобы подсознание смогло выбраться наружу. Он продолжал пить. 
Возможно, он просто перестарался. Обычно Гэллегер очень старательно мешал свои напитки, а на этот раз все составляющие уравнения в сумме дали ноль. Он видел, как поверхность стола медленно приближается к его носу, почувствовал мягкий, почти приятный удар и захрапел. Блэзер поднял его и встряхнул. 
— И что они т-теперь за водку делают, — прохрипел Гэллегер. — Вино, женщины и песни... вино, вино, вино... К-красное. 
— Вина ему захотелось, — буркнул Блэзер. — Этот тип пьет как промокашка. 
Он еще раз встряхнул Гэллегера, но без толку. Буркнув что-то еще, Блэзер вышел. 
Гэллегер услышал, как закрылась дверь, попытался сесть, но упал со стула и больно приложился головой о ножку стола. 
Это подействовало лучше ведра холодной воды. Пошатываясь, Гэллегер поднялся на ноги. Комната на чердаке была пуста, если не считать его самого и всякой рухляди. Очень осторожно он подошел к двери и попытался ее открыть. Заперто. Мало того, дверь была еще обита стальным листом. 
— Ну, дела... — бормотнул конструктор. — В кои-то веки мне понадобилось мое подсознание, а оно не желает показываться. Черт возьми, как же отсюда выбраться? 
Выхода не было. Комната не имела окон, а дверь была заперта намертво. Гэллегер направился к груде старой мебели. Диван. Коробка с бумагой. Подушки. Свернутый ковер. Мусор. 
Он нашел кусок провода, пачку слюды и еще пару мелочей, а когда сложил все вместе, образовалось нечто, похожее на пистолет или миксер. Выглядело это довольно жутковато, словно какой-то марсианский излучатель. 
Затем Гэллегер вернулся к стулу и сел, всей силой воли заставляя себя протрезветь. Дело шло неважно. Когда вновь послышались шаги, в голове у него все еще шумело. 
Дверь открылась, вошел Блэзер. Гэллегер едва успел спрятать свое изобретение под стол. 
— Ты уже вернулся? Я думал, это Макс. 
— Он скоро придет, — пообещал Блэзер. — Как ты себя чувствуешь? 
— В голове шумит. Я бы еще выпил. Та бутылка уже кончилась. — Он действительно прикончил ее, вылив остатки в какую-то дыру. 
Блэзер запер дверь и подошел. Гэллегер встал, потерял равновесие и споткнулся. Гангстер заколебался, а Гэллегер вытащил свой пистолет-миксер и поднес к глазам, глядя сквозь ствол на лицо Блэзера. 
Бандит потянулся за пистолетом, однако жуткое устройство, которое Гэллегер направил на него, не давало ему покоя, и он остановился, размышляя, что бы это могло быть. В следующую секунду он все же решил действовать, но тут Гэллегер, пренебрегая правилами честного поединка, пнул противника в пах. Когда Блэзер согнулся пополам, Гэллегер воспользовался этим, бросился на него и повалил на пол яростными ударами всех четырех конечностей. Блэзер по-прежнему пытался достать свое оружие, но самый первый коварный удар здорово мешал ему. 
Гэллегер все еще был слишком пьян, чтобы координировать свои движения, поэтому он просто взгромоздился на противника и принялся методично обрабатывать его солнечное сплетение. Тактика себя оправдала. Через некоторое время ему удалось вырвать у Блэзера пистолет и треснуть рукояткой по гангстерскому кумполу. 
На этом все и кончилось. 
Гэллегер встал, разглядывая свое изобретение и гадая, чем же это могло быть по мнению Блэзера. Вероятно, генератором лучей смерти. Он слабо усмехнулся. В кармане бандита он нашел ключ, открыл дверь и спустился по лестнице. Пока все шло неплохо. 
Слава изобретателя имела свои положительные стороны. По крайней мере, удалось отвлечь внимание Блэзера от фактического положения вещей. 
И что теперь? 
Дом оказался заброшенным четырехэтажным строением возле бани. Гэллегер выбрался через окно и удрал со всех ног. Вскоре он уже сидел в аэротакси, которое мчалось в сторону окраины. Тяжело дыша, он включил воздушный фильтр и пустил холодный ветерок, чтобы охладить вспотевшее лицо. Высоко на черном осеннем небе появилась полная луна. Сквозь окошко в полу видны были светлые полосы улиц, пересекаемые ослепительными диагоналями автострад верхнего уровня. 
Смит. Толстячок Смит. Каким-то образом он связан с "Любыми Заданиями". Гэллегер заплатил пилоту и из осторожности высадился на крыше дома в районе Уайт-Вэй. Найдя кабину видеофона, он связался со своей лабораторией. На экране появился робот. 
— Нарцисс... 
— Джо, — поправил робот. — Ты снова надрался. Когда ты протрезвеешь? 
— Заткнись и слушай. Что произошло за это время? 
— Не так уж много. 
— Эти бандиты приходили еще раз? 
— Нет, — сказал Нарцисс, — но приходили двое полицейских. Помнишь повестку в суд? Ты должен был явиться в пять часов. 
Повестка... Ах, да: Делл Хоппер, тысяча кредитов. 
— Они ждут? 
— Нет, я сказал им, что ты принял снотворное. 
— Зачем? 
— Чтобы они тут не крутились. Теперь ты можешь вернуться домой, но будь осторожен. 
— В чем дело? 
— Это твои проблемы, — ответил Нарцисс. — Купи себе накладную бороду. Я свое дело сделал. 
— Хорошо, — сказал Гэллегер. — Свари мне черный кофе, да побольше. Звонил еще кто-нибудь? 
— Из Вашингтона. Какой-то командор космической полиции. Он не представился. 
— Космической полиции? Они тоже меня ищут? Чего ему было нужно? 
— Тебя, — сказал робот. — До свидания. Ты не дал мне допеть песенку. 
— Свари кофе, — напомнил Гэллегер вслед тающему изображению. 
Он вышел из кабины и постоял немного, размышляя и глядя на небоскребы Манхеттена, испещренные неправильными узорами освещенных окон: прямоугольных, круглых, овальных, полукруглых и даже звездчатых. 
Звонок из Вашингтона. 
Хоппер усиливает нажим. 
Макс Кафф и его мальчики. 
Толстячок Смит. 
Наиболее обещающим казался Смит. Гэллегер еще раз вошел в кабину и набрал номер "Любых Заданий". 
— Извините, но мы уже закончили. 
— Это очень важно, — настаивал Гэллегер. — Мне нужна информация. Я должен связаться с человеком... 
— Мне очень жаль... 
— С-М-И-Т, — произнес по буквам Гэллегер. — Вы просто проверьте по списку, хорошо? Или вы хотите, чтобы я перерезал себе горло у вас на глазах? — Он начал рыться в кармане. 
— Может, вы позвоните завтра... 
— Завтра будет слишком поздно. Очень прошу вас, поищите, пожалуйста. 
— Мне очень жаль... 
— Я акционер "Любых Заданий"! — рявкнул Гэллегер. Предупреждаю вас!.. 
— А... вообще-то это не принято, но... Говорите, Смит? Минуточку. Как его имя? 
— Этого я не знаю. Найдите мне всех Смитов. 
Девушка исчезла и вновь появилась с картотечным ящиком, снабженным надписью "СМИТ". 
— Ого, — сказала она, просматривая карточки, — здесь несколько сотен Смитов. 
Гэллегер застонал. 
— Мне нужен толстый Смит, — с отчаянием сказал он. — Но это по картотеке не проверишь. 
Секретарша поджала губы. 
— Понимаю, это вы так шутите. Спокойной ночи! — Секретарша выключилась. 
Гэллегер посидел, вглядываясь в экран. Несколько сотен Смитов. Не очень-то хорошо. То есть просто плохо. 
Минуточку! Гэллегер Бис купил акции "Любых Заданий", когда они падали. Почему? Вероятно, он ожидал, что они поднимутся. Но акции, по словам Эрни, продолжали падать. В этом могла крыться подсказка. 
Эрни он поймал у него дома и с ходу прижал к стене. 
— Отмени свои встречи, мой вопрос не отнимет у тебя много времени. Узнай только, почему акции "Заданий" падают и позвони мне в лабораторию. А то я сверну тебе шею. Только быстро, понял? 
Эрни согласился. Гэллегер выпил кофе в уличном автомате, осторожно прокрался домой и запер дверь на два замка. 
Нарцисс танцевал перед большим зеркалом в лаборатории. 
— Кто-нибудь звонил? 
— Нет, никто. Взгляни на это грациозное па. 
— Успею еще. Если кто-то придет, сообщи мне — я спрячусь, пока ты от него не избавишься. — Гэллегер крепко зажмурился. — Кофе готов? 
— Черный и крепкий. На кухне. 
Но сперва конструктор пошел в ванную, разделся, принял холодный душ и постоял под кварцевой лампой. Чувствуя себя чуть протрезвевшим, он вернулся в лабораторию с огромной чашкой горячего кофе, уселся на "Тарахтелку" и принялся отпаиваться. 
— Ты похож на роденовского "Мыслителя", — заметил Нарцисс. — Я принесу тебе халат, а то твое мерзкое тело оскорбляет мое эстетическое чувство. 
Гэллегер не слышал его. Он надел халат, потому что мерз после ванны, и продолжал прихлебывать кофе и смотреть в пространство. 
Уравнение: А или В или С равняется х. До сих пор он старался определить величины А, В и С. Возможно, это был не лучший способ. Дж.У., например, он вообще не нашел, Смит оставался неуловим, а Делл Хоппер (тысяча кредитов) никуда не годился. 
Может, лучше было бы определить х. Должна же эта чертова машина иметь какое-то назначение. Да, она пожирала землю, но материю уничтожить невозможно, ее можно только преобразовать. 
Земля входила в машину, а на выходе не было ничего. 
Ничего видимого. 
Свободная энергия? 
Она невидима, но ее можно обнаружить приборами. 
Вольтметром, амперметром, электроскопом... 
Гэллегер еще раз включил машину. Ее пение было довольно громким, но в дверь никто не позвонил, а вскоре Гэллегер вновь поставил переключатель в нейтральное положение. Он так ничего и не узнал. 
Позвонил Эрни, ему удалось добыть нужную информацию. 
— Это было нелегко, пришлось воспользоваться несколькими хитрыми приемами. Но я узнал, почему акции "Любых Заданий" падают. 
— Слава богу. Выкладывай. 
— Понимаешь, "Задания" — это как бы крупная биржа заказов. Они нанимают подрядчиков для разных дел. В данном случае это большое административное здание, которое должно быть построено в центре Манхеттена. Вот только строительная фирма не может начать работу. Речь идет о больших деньгах, и пошли слухи, здорово навредившие акциям "Заданий". 
— Валяй дальше. 
— На всякий случай, — продолжал Эрни, — я собрал все, что смог. За этот заказ дрались две фирмы. 
— Какие именно? 
— "Аякс" и кто-то по фамилии... 
— Случайно, не Смит? 
— Почти, — подтвердил Эрни. — Таддеус Смейт. Пишется С-м-е-й-т. 
Долгая тишина. 
— Смейт, — повторил наконец Гэллегер. — Вот почему она не могла... Что? Нет, ничего. Я должен был догадаться. 
Когда он спросил Каффа, пишется ли фамилия Толстячка через "е" или "и", тот ответил, что через обе буквы. Смейт. Ха-ха! 
— Заказ получил Смейт, — продолжал Эрни. — Он обошел "Аякс", однако у того оказалась волосатая лапа на самом верху. Они нашли какого-то советника, который устроил бучу, ссылаясь на старый муниципальный устав, и остановил Смейта. Парень ничего не может сделать. 
— Почему? 
— Потому, что устав запрещает ему блокировать движение на Манхеттене. Это касается и воздушного движения. Клиент Смейта или, точнее, клиент "Любых Заданий" выкупил недавно участок, но права на воздушное движение над ним на девяносто девять лет принадлежат "Трансуорлд Страто". Ангары стратопланов находятся рядом с этим участком, а ты прекрасно знаешь, что стратопланы вертикально не стартуют. Они какое-то время летят по прямой, и взлетный коридор проходит точно над этим участком. С арендой все в порядке — девяносто девять лет линии "Трансуорлд Страто" имеют право использовать воздух над этим участком на высоте свыше пятнадцати метров от поверхности земли. Гэллегер задумчиво смотрел на Эрни. 
— Тогда как же Смейт собирался поставить там здание? 
— Новый владелец имеет право на пространство с пятнадцати метров над поверхностью земли до центра планеты. Понимаешь? Большое восьмидесятиэтажное здание, у которого большинство этажей под поверхностью земли. Так уже кто-то делал, но Смейту мешают политики. Если Смейт не сможет выполнить условия контракта, работу получит "Аякс", а он идет рука об руку с тем советником. 
— Да, с Максом Каффом, — сказал Гэллегер. — Я уже с ним познакомился. Но... что это за устав, о котором ты упоминал? 
— Старый, но по-прежнему действующий. Нельзя мешать дорожному движению и препятствовать воздушному. 
— Ну и что? 
— Если копать яму под восемьдесят этажей, — объяснил Эрни, — придется извлечь массу земли и камней. Как вывезти все это, не мешая движению? Я даже не возьмусь рассчитать, сколько это будет тонн. 
— Понимаю... — тихо произнес Гэллегер. 
— Вот и все дело. Смейт получил контракт, но оказался в тупике. Он не может избавиться от земли, а вскоре "Аякс" получит заказ в свои руки и как-нибудь добьется разрешения на вывоз земли. 
— Как он это сделает, если Смейт не может? 
— Ты забываешь о советнике. Так вот, несколько недель назад в том районе закрыли несколько улиц для ремонта и устроили объезд у самого строительного участка. Движение там дикое, и самосвалы с землей забили бы все до предела. Разумеется, объезд этот временный... — Эрни коротко рассмеялся, — до тех пор, пока Смейт не откажется от контракта. Тогда объезд исчезнет, и "Аякс" сможет получить нужное разрешение. 
— Гм, — Гэллегер оглянулся через плечо на машину. Возможно, есть способ... 
В дверь позвонили. Нарцисс вопросительно взглянул на хозяина. 
— Окажи мне еще одну услугу, Эрни. — сказал Гэллегер. Доставь мне сюда Смейта. 
— Хорошо, я позвоню ему. 
— Его видеофон прослушивают, лучше не рисковать. Ты не мог бы заехать к нему и привезти его сюда? 
Эрни вздохнул. 
— Тяжкий у меня хлеб. Ну, хорошо. 
Экран погас. Гэллегер наконец обратил внимание на звонок и кивнул роботу. 
— Посмотри, кто там. Сомневаюсь, чтобы Кафф попробовал еще какой-нибудь фокус, но... в общем, посмотри. Я покуда спрячусь в шкаф. 
Он стоял в темноте, ожидая, напрягая слух и думая. Проблема Смейта была решена. Машина пожирала землю. Это был единственный эффективный способ избавления от вынутой земли, если не хотелось рисковать и устраивать водородный взрыв. 
Восемьсот кредитов аванса за устройство или метод, позволяющий удалить достаточно земли, чтобы получить котлован для постройки подземного здания. 
Что ж, возможно. Но куда же все-таки девалась вся эта земля? 
Вернулся Нарцисс и открыл дверь шкафа. 
— Пришел командор Джон Уолл. Он звонил из Вашингтона, помнишь? 
— Джон Уолл? 
Дж.У. — полторы тысячи кредитов! Третий клиент! 
— Впусти его! — приказал Гэллегер. — Быстро! Он один? 
— Да. 
— Ну, быстрее же! 
Нарцисс ушел и вернулся с хорошо сложенным седовласым мужчиной в мундире космической полиции. Уолл скупо улыбнулся Гэллегеру, его взгляд остановился на машине у окна. — Это она? 
— Добрый день, командор, — сказал Гэллегер. — Я... я почти уверен, что это она. Но сначала хотел бы обсудить с вами некоторые детали. 
Уолл нахмурился. 
— Деньги? Вряд ли вы будете шантажировать правительство. А может, я вас неверно оценил? Пятидесяти тысяч кредитов должно хватить вам на какое-то время. — Лицо его прояснилось. — Вы уже получили чек на полторы тысячи, и я могу выписать вам остальные, как только вы продемонстрируете мне ее в действии. 
— Пятьдесят ты... — Гэллегер глубоко вздохнул. — Нет, дело, конечно, не в этом. Я просто хотел убедиться, что выполнил условия договора. Хочу быть уверен, что учел все пожелания. 
Если бы только он мог узнать, что заказал Уолл! Может, тоже машину, пожирающую землю... 
Надежды на это почти не было, но узнать все-таки следовало. Гэллегер жестом пригласил командора садиться. 
— Но мы уже все детально обсудили... 
— Лучше проверить еще раз, — настаивал Гэллегер. — Нарцисс, налей выпить господину командору. 
— Спасибо, не нужно. 
— Кофе? 
— Буду весьма обязан. Итак, как я уже говорил вам несколько недель назад, нам требуется гибкий элемент ручного управления космическим кораблем, удовлетворяющий требованиям эластичности и сопротивления растяжению. 
"Ого", — подумал Гэллегер. 
Уолл наклонился вперед, глаза его заблестели. 
— Космический корабль громоздок и сложен, и конструкция его требует, чтобы управляющие тяги шли не по прямой, а сворачивали, причем зачастую под острыми углами. 
— Но... 
— Представьте, — сказал Уолл, — что вы хотите повернуть кран, находящийся в двух кварталах отсюда. И сделать это надо, не выходя из лаборатории. Каким образом? 
— Веревка. Провод. Трос. 
— Который, следует добавить, мог бы огибать углы, как, например... нет, жесткий провод не мог бы. Однако, мистер Гэллегер, хочу повторить сказанное две недели назад: этот кран поворачивается очень туго, а поворачивать нужно довольно часто, сотни раз в день. Самые надежные стальные тросы оказались недостаточно прочными. Изгибы и натяжение быстро выводят их из строя. Вы понимаете? 
Гэллегер кивнул. 
— Конечно. Любой провод сломается, если то и дело сгибать его. 
— С этой проблемой мы и обратились к вам, и вы ответили, что это можно сделать. Вам удалось? 
Ручное управление, где тяги могут поворачивать и выдерживать постоянные нагрузки. Гэллегер посмотрел на машину. Азот... какая-то мысль блуждала по дальним закоулкам его мозга, но он никак не мог ее поймать. 
В дверь позвонили. "Смейт", — подумал Гэллегер и кивнул Нарциссу. Тот исчез из виду. 
Вернулся он с четырьмя людьми. Двое из них были полицейскими, а другие двое — Смейт и Делл Хоппер. 
Хоппер кровожадно усмехнулся. 
— Привет, Гэллегер, — сказал он. — Мы не успели, когда входил этот тип, — он указал на командора, — но дождались еще одного случая. 
— Мистер Гэллегер, — сказал Смейт, удивленно поглядывая по сторонам, — в чем дело? Я нажал кнопку, и вдруг меня окружили эти трое... 
— Ничего страшного, — сказал Гэллегер. — Вам крупно повезло. Выгляните в окно. 
Смейт послушался, а когда повернулся обратно, лицо его сияло. 
— Эта яма... 
— Точно. И землю я отсюда не вывозил. Сейчас я вам продемонстрирую. 
— Продемонстрируешь, только в кутузке, — язвительно заметил Хоппер. — Я предупреждал, Гэллегер, что меня не обманешь. Я дал тебе тысячу аванса, а ты ничего не сделал и не вернул деньги. 
Командор Уолл вытаращил глаза, совершенно позабыв о чашке, которую держал в руке. Один из полицейских подошел и взял Гэллегера под руку. 
— Минуточку, — начал было Уолл, но Смейт оказался быстрее. 
— Кстати, я кое-что должен мистеру Гэллегеру, — сказал он, вынимая бумажник. — Наличными у меня только тысяча, но, надеюсь, вас устроит чек на остальную сумму. Если этот... господин хочет наличные, тысяча здесь есть. 
Гэллегер проглотил слюну, а Смейт ободряюще кивнул ему. 
— Мой заказ вы выполнили. Я могу начинать земляные работы хоть завтра, и мне не нужно никакое разрешение на вывоз земли. 
Хоппер оскалил зубы. 
— Плевал я на деньги! Я хочу преподать ему урок! Мое время дорого стоит, а этот тип поставил с ног на голову всю мою программу. Заказы, агенты... Я уже многое сделал, надеясь, что он выполнит мой заказ, а он теперь хочет от всего открутиться. Нет, мистер Гэллегер, тебе это не удастся. Ты не явился по вызову в суд, значит, нарушил закон и получишь свое, черт побери! 
Смейт огляделся по сторонам. 
— Но... я готов поручиться за мистера Гэллегера. Я уплачу... 
— Нет! — рявкнул Хоппер. 
— Этот тип говорит "нет", — буркнул Гэллегер. — Он жаждет моей крови. Бывают же такие злыдни! 
— Пьяный болван! — заорал Хоппер. — Господа, прошу вас забрать его в тюрьму. Немедленно! 
— Не бойтесь ничего, мистер Гэллегер, — утешал его Смейт. — Я вытащу вас оттуда. Уж поверьте, я нажму на все рычаги. 
— Рычаги... — прошептал Гэллегер. — Провода... И... и стереоэкран, на который можно смотреть под любым углом. Провода! 
— Заберите его! — повторил Хоппер. 
Гэллегер пытался вырваться из рук державших его полицейских. 
— Подождите! Минуточку! Я нашел решение. Хоппер, я сделал то, что вам нужно. И вам тоже, командор. Отпустите меня. 
Хоппер фыркнул и показал пальцем на дверь. Тихо ступая, подошел Нарцисс. 
— Может, разбить им головы, шеф? — мягко спросил он. Я люблю цвет крови. Это один из самых красивых цветов. 
Командор Уолл отставил, наконец, чашку и поднялся. 
— Господа, прошу отпустить мистера Гэллегера. — Голос его звучал металлически четко. 
— Не отпускайте, — упорствовал Хоппер. — И вообще, кто вы такой? Капитанишка космического корабля? 
Загорелое лицо Уолла посерело. Он вынул из кармана кожаный футляр, показал значок. 
— Командор Уолл, — представился он. — Из Правительственной Комиссии по Астронавтике. Назначаю тебя, — он указал на Нарцисса, — временным правительственным уполномоченным. Если эти полицейские в течение пяти секунд не освободят мистера Гэллегера, можешь разбить им головы. 
Впрочем, этого уже не требовалось. Комиссию по Астронавтике уважали все! За ней стояло правительство, а в сравнении с ним местные власти мелко плавали. Полицейские поспешно отпустили Гэллегера и сделали вид, будто вообще его не трогали. 
Хоппер, казалось, вот-вот лопнет. 
— По какому праву вы становитесь на пути закона, командор? — потребовал он объяснений. 
— По праву приоритета. Правительству необходимо устройство, и мистер Гэллегер сделал его для нас. Он, по крайней мере, имеет право на то, чтобы его выслушали. 
— Нет, не имеет! 
Уолл смерил Хоппера ледяным взглядом. 
— Если не ошибаюсь, несколько минут назад мистер Гэллегер сказал, что ваш заказ тоже выполнен. 
— Вот это что ли? — Здоровяк указал пальцем на машину. — По-вашему, это похоже на стереоскопический экран? 
— Нарцисс, дай-ка мне ультрафиолетовую лампу, — сказал Галлегер и подошел к машине, молясь, чтобы его предположение оказалось верным. Впрочем, иной возможности просто не было. Исключите азот из почвы и камня и вы получите совершенно инертную материю. 
Гэллегер щелкнул выключателем, и машина запела "Больницу Святого Джекоба". Командор Уолл смотрел на нее удивленно и не так уж доброжелательно. Хоппер фыркнул, а Смейт подбежал к окну, и замер в экстазе, глядя, как длинные щупальца пожирают землю, безумно мельтеша в дыре. 
— Лампу, Нарцисс. 
Лампа была уже подключена к удлинителю, и Гэллегер медленно пошел с нею вокруг машины. Вскоре он оказался возле диска с канавкой. 
Что-то голубовато блеснуло, оно выходило из небольшого отверстия в трубке, огибало диск с канавкой и витками ложилось на пол. Гэллегер коснулся выключателя; когда машина остановилась, отверстие закрылось, отрезая голубое нечто, выходящее из трубки. Гэллегер поднял его, выключил лампу, и моток исчез. Он включил ее снова — и провод появился вновь. 
— Прошу, командор, — сказал Гэллегер. — Можете это опробовать. 
Уолл искоса взглянул на него. 
— Сопротивление на растяжение? 
— Очень большое, — ответил Гэллегер. — Это минеральная составляющая земли, спрессованная в провод. Разумеется, у него небывалая сопротивляемость растяжению. Правда, тонны груза на нем не поднять. 
Уолл кивнул. 
— Понимаю. Он пройдет сквозь сталь, как игла сквозь масло. Превосходно, мистер Гэллегер. Мы должны провести испытания... 
— Сколько угодно. Я в нем уверен. Этот провод можно вести под любым углом с одного конца корабля на другой, и он никогда не порвется от тяжести. Он слишком тонок, и потому просто не может быть нагружен неравномерно. Проволочный трос тут не подходит — вам нужна была эластичность, которая не снижала бы сопротивления растяжению. Единственным возможным вариантом был тонкий прочный провод. 
Командор улыбнулся. 
— Мы проведем испытание, — сказал он. — Вам нужны деньги? Я могу заплатить еще, в разумных пределах, конечно. Скажем, тысяч десять. 
Хоппер протиснулся вперед. 
— Я не заказывал никаких проводов, Гэллегер, значит, моего задания ты не выполнил. 
Гэллегер не ответил, он настраивал лампу. Провод стал желтым, потом красным. 
— Вот твой экран, умник, — сказал он. — Видишь эти цвета? 
— Конечно, вижу! Я же не слепой, но... 
— Разные цвета в зависимости от длины световой волны. Смотри: красный, голубой, снова красный, желтый... Провод, который все еще держал Уолл, стал невидимым. Зачарованный Хоппер с отчетливым звуком закрыл рот и подался вперед. 
— У провода тот же показатель преломления, что у воздуха, — сказал Гэллегер. — Я специально сделал так. 
Он был достаточно порядочен, чтобы покраснеть. Ничего, за это он поставит Гэллегеру Бис выпивку. 
— Специально? 
— Вам нужен стереоэкран, на который можно смотреть с любой стороны и видеть изображение без искажений. И в цвете, естественно. Вот это он и есть. 
Хоппер тяжело дышал. Гэллегер улыбнулся. 
— Возьмите каркас куба и обтяните его этим проводом. Потом сделайте со всех сторон экран из густой сетки и натяните побольше провода внутри куба. В конце концов образуется невидимый куб, целиком сделанный из этого провода. Теперь подавайте на него сигнал в ультрафиолете и получите цветовые узоры, зависящие от длины волны. Иными словами, изображение. Цветное и трехмерное, поскольку транслируется оно на невидимый куб. И кроме того, на него можно смотреть под любым углом, поскольку это не оптическая иллюзия, а настоящее трехмерное изображение. Ясно ли? 
— Да... — слабым голосом произнес Хоппер. — Почему... почему вы не сказали мне раньше? 
Гэллегер предпочел сменить тему разговора: 
— Командор Уолл, мне нужна охрана. Некий бандит по имени Макс Кафф пытался прибрать к рукам эту машину. Его люди похитили меня сегодня и... 
— Препятствование выполнению правительственного задания? — зловеще вопросил Уолл. — Знаю я этих мелких политиканов. Макс Кафф больше не будет вам мешать... Можно позвонить? 
Смейт расплылся в улыбке при мысли, что Кафф получит по лапам. Гэллегер встретился с ним взглядом, подмигнул и предложил всем гостям выпить. На этот раз не отказался даже командор. Закончив разговор, он повернулся и принял стакан от Нарцисса. 
— Ваша лаборатория будет охраняться, — сообщил он Гэллегеру. — Больше неприятностей не будет. 
Уолл выпил и пожал конструктору руку. 
— Я должен обо всем доложить. Удачи вам и огромное спасибо. Мы позвоним вам завтра. 
Он вышел, пропустив вперед обоих полицейских. 
— Я должен перед вами извиниться, — сказал Хоппер и осушил свой стакан. — Что было, то прошло, верно, старина? 
— Да ладно уж, — сказал Гэллегер. — Но вы должны мне деньги. 
— Тренч вышлет чек. И... гм... и... — Слова застряли у него в горле. 
— Что случилось? 
— Ничего... — просипел Хоппер, медленно зеленея. — Немного воздуха... о-о!. 
Дверь за Хоппером захлопнулась. Гэллегер и Смейт удивленно переглянулись. 
— Странно, — заметил Смейт. 
— Может, он вспомнил что-то срочное? — предположил Гэллегер. — Неисповедимы пути господни. 
— Я вижу, Хоппер уже исчез, — сказал Нарцисс, появляясь с новой порцией выпивки. 
— Да. А что такое? 
— Я предвидел, что так и будет, потому что налил ему чистого спирта, — объяснил робот. — Он ни разу не взглянул на меня. Я не заносчив, но человек, настолько невосприимчивый к красоте, заслужил урок. А теперь не мешайте мне. Я пойду на кухню танцевать, а вы можете поупражняться с органом. Если захотите, приходите полюбоваться на меня. 
И Нарцисс покинул лабораторию, жужжа всеми своими внутренностями. Гэллегер вздохнул. 
— Вот так всегда, — сказал он. 
— Что именно? 
— Да все. Я получаю заказ на три совершенно разные вещи, надираюсь и делаю нечто, решающее все три проблемы. Мое подсознание идет по пути наименьшего сопротивления, но, к сожалению, когда я трезвею, путь этот становится для меня слишком сложен. 
— А зачем трезветь? — спросил Смейт, попадая точно в десятку. — Как действует ваш орган? 
Гэллегер показал ему. 
— Я ужасно себя чувствую, — пожаловался он. — Мне нужна неделя сна или... 
— Или что? 
— Выпивка. Наливай. Знаешь, меня беспокоит еще одно. 
— Что именно? 
— Почему эта машина, когда работает, поет "Больницу Святого Джекоба"? 
— Это хорошая песня, — сказал Смейт. 
— Верно, но мое подсознание всегда действует логично. Конечно, это логика безумца, но... 
— Наливай, — ответил Смейт. 
Гэллегер расслабился, ему делалось все лучше и лучше. По телу расходилось приятное тепло, в банке были деньги, полиция отстала, Макс Кафф наверняка расплачивался за свои грехи, а тяжелый топот доказывал, что Нарцисс действительно танцует на кухне. 
Было уже заполночь, когда Гэллегер поперхнулся выпивкой. 
— Вспомнил! — воскликнул он. 
— Чт-то? — удивленно спросил Смейт. 
— Я хочу петь. 
— Ну и что? 
— Я хочу петь "Больницу Святого Джекоба". 
— Ну так пой, — предложил Смейт. 
— Но не один, — подчеркнул Гэллегер. — Я люблю ее петь, когда накачаюсь, но, по-моему, она лучше звучит дуэтом. А когда я работал над машиной, то был один. 
— И? 
— Видимо, я встроил в нее проигрыватель, — сказал Гэллегер, думая о безумных выходках Гэллегера Бис. — О боже! Эта машина делает четыре дела сразу: жрет землю, выпускает тяги для управления космическим кораблем, создает стереоскопический экран без искажений и поет со мной дуэтом. Удивительная штука! 
— Ты гений, — сказал Смейт после некоторого раздумья. 
— Разумеется. Гмм... 
Гэллегер встал, включил машину, вернулся, и уселся на "Тарахтелку". Смейт вновь улегся на подоконник и смотрел, очарованный небывалым зрелищем, как ловкие щупальца пожирают землю. Диск тянул невидимый провод, а ночную тишину нарушали более или менее мелодичные звуки "Больницы Святого Джекоба". 
Заглушая жалобные стоны машины, прозвучал глубокий бас, спрашивающий кого-то: 
"...есть ли где-нибудь на свете 
другой такой жеребец..." 
Это вступил Гэллегер Бис. 

Ex Machina

— Идею мне подсказка бутылка с надписью "Выпей меня" неуверенно произнес Гэллегер. — В технике я ничего не смыслю, разве что когда напьюсь. Не могу отличить электрона от электрода, знаю только, что один из них невидим. То есть, иногда отличаю, но бывает, путаю. Семантика — вот моя главная слабина. 
— Твоя главная слабина — пьянство, — откликнулся прозрачный робот, со скрипом закидывая ногу на ногу. Гэллегер скривился. 
— Ничего подобного. Когда я пью, голова у меня работает нормально, и только протрезвев, я начинаю делать глупости. У меня техническое похмелье. Настроение в жидком виде вытекает у меня через глаза. Верно я говорю? 
— Нет — ответил робот, которого звали Джо. — Ты просто разнюнился и ничего больше. Ты включил меня только для того, чтобы было кому поплакаться в жилетку? Я сейчас занят. 
— Занят? Чем же? 
— Анализом философии. Вы, люди, уродливые создания, но идеи у вас бывают превосходные. Ясная логика чистой философии была для меня настоящим откровением. 
Гэллегер буркнул что-то о вредном излучении, похожем на алмаз, и продолжал плакаться, потом вспомнил бутылку с надписью "Выпей меня", а та в свою очередь напомнила ему об алкогольном органе, стоящем возле дивана. Гэллегер, пошатываясь, побрел через лабораторию, огибая пузатые предметы, которые могли бы быть генераторами — "Чудовищем" и "Тарахтелкой" — не будь их три штуки. Эта мысль мгновение поплескалась в его мозгу. Кстати, один из генераторов все время на него таращился. Гэллегер отвернулся, упал на диван и принялся манипулировать ручками. Несмотря на все старания, в его пересохшее горло не вытекло из трубки ни единой капли алкоголя, он вынул изо рта мундштук и приказал Джо принести пиво. 
Стакан был полон до краев, когда он подносил его к губам, но опустел прежде, чем он успел сделать хотя бы глоток. 
— Очень странно, — сказал Гэллегер. — Я не готов к роли Тантала. 
— Кто-то выпивает твое пиво, — объяснил Джо. — А теперь оставь меня в покое. Мне пришло в голову, что если я овладею основами философии, то смогу еще полнее оценить свою красоту. 
— Несомненно, — ответил Гэллегер. — Пшел прочь от зеркала. А кто выпил мое пиво? Маленький зеленый чертик? 
— Маленькая коричневая зверушка, — невразумительно объяснил Джо и вновь повернулся к зеркалу, не обращая внимания на разъяренного Гэллегера. 
Бывали минуты, когда Гэллоуэй Гэллегер мечтал связать Джо и уничтожить его, облив соляной кислотой. Но вместо этого он налил себе еще стакан пива. Впрочем, с тем же результатом. 
В ярости вскочил он на ноги и налил себе содовой. Вероятно, маленькая коричневая зверушка любила этот напиток еще меньше, чем он сам: вода не исчезла. Уже не так мучимый жаждой, но по-прежнему ошеломленный Гэллегер обошел третий генератор со светло-голубыми глазами и угрюмо осмотрел инструменты, валявшиеся на лабораторном столе. Еще там стояли бутылки, полные подозрительных жидкостей, явно безалкогольных, но этикетки говорили ему либо мало, либо вообще ничего. Подсознание Гэллегера, освобожденное накануне алкоголем, пометило их, чтобы облегчить опознание, но поскольку Гэллегер Бис, хоть и был гениальным изобретателем, мыслил довольно странно, этикетки ничем не могли помочь. Одна из них сообщала: "Только кролики", другая спрашивала: "Почему бы и нет?", а третья извещала: "Рождественская ночь". 
Кроме этого там громоздилась сложная конструкция из колесиков, шестеренок, трубок и лампочек, подключенная к сети. 
— Cogito ergo sum, — тихо пробормотал Джо. — Если мне никто не мешает. Гмм... 
— Что ты там болтал о маленькой коричневой зверушке? поинтересовался Гэллегер. — Она и вправду существует или ты так бредишь? 
— А что такое реальность? — спросил Джо, еще более запутывая ситуацию. — Я еще не пришел к удовлетворительному ответу на этот вопрос. 
— Удовлетворительному ответу!? — взвился Гэллегер. — Я просыпаюсь с жутким похмельем и не могу ничего выпить, а ты болтаешь о каких-то маленьких коричневых зверушках, которые пьют мое пойло. Да еще цитируешь устаревшие философские формулы! Дай мне только добраться до лома— вон он стоит в углу, — и сразу кончатся и твое мышление, и твое существование. 
Джо сдался. 
— Это очень маленькое существо, которое движется с огромной скоростью. Так быстро, что его просто не видно. 
— Как же ты его заметил? 
— Я его не замечал. Я его сенсировал, — объяснил Джо, наделенный неведомыми людям органами чувств. 
— А где она сейчас? 
— Минуту назад вышла. 
— Ну что ж... — Гэллегер никак не мог найти подходящих слов. — Вчера вечером тут явно что-то произошло. 
— Разумеется, — согласился Джо. — Но ты меня выключил, как только вошел тот гадкий человек с большими ушами. 
— Ты слишком много болтал своим пластиковым языком... Какой еще человек? 
— Гадкий. Ты сказал дедушке, чтобы он шел погулять, но никак не мог оторвать его от бутылки. 
— Дедушка. Ага... А где он сейчас? 
— Может, вернулся к себе в Мэйн, — предположил Джо. Он все время грозился уехать. 
— Старик никогда не уезжает, пока не осушит весь погреб, — сказал Гэллегер. 
Он включил аудиосистему и проверил все комнаты, но не получил ответа. Потом встал и начал поиски. Деда нигде не было. 
Вернувшись в лабораторию и пытаясь не обращать внимания на третий генератор с большими голубыми глазами, Гэллегер вновь принялся разглядывать предметы на столе. Джо, все так же торчащий перед зеркалом, заявил, что верит в основополагающую философию интеллектуализма. Однако, добавил он, видя, что интеллект Гэллегера по-прежнему пребывает в состоянии невесомости, стоит включить магнитофон и послушать, что происходило здесь вчера вечером. Это была недурная мысль. Некоторое время назад, отлично зная, что трезвый Гэллегер не может вспомнить приключений Гэллегера пьяного даже под угрозой смертной казни, изобретатель установил в лаборатории видеокамеру, которая включалась сама, если того требовала обстановка. На каких принципах действовало это устройство, Гэллегер не смог бы объяснить. Каким-то чудесным образом оно проверяло содержание алкоголя в крови своего хозяина и начинало запись, когда тот достигал определенной кондиции. Сейчас аппарат был закрыт тканью. Придвинув поближе экран, Гэллегер начал просматривать события прошлого вечера и слушать запись разговоров. 
Джо стоял в углу отключенный и, вероятно, размышлял. Дедушка — маленький сухой человечек с бурым лицом, похожий на щелкунчика — сидел на стуле, прижимая к себе бутылку. Гэллегер как раз вынимал изо рта мундштук алкогольного органа, закачав в себя достаточно много, чтобы включилась камера. 
Средних лет худощавый мужчина с большими ушами, очень оживленный, подпрыгивал на краю дивана, не сводя глаз с хозяина. 
— Вздор! — сказал дедушка писклявым голосом. — Когда я был молод, медведей убивали голыми руками. Все эти ваши современные идеи... 
— Дедушка, — прервал его Гэллегер, — заткнись. Не настолько ты стар. А кроме того, ты известный враль. 
— Помню, однажды в лесу на меня вышел медведь. Оружия у меня не было. И знаете, что я сделал? Сунул ему руку в пасть и... 
— Твоя бутылка пуста, — заметил Гэллегер. 
Последовала пауза, во время которой удивленный старик проверял, правда ли это. Оказалось, что нет. 
— Мне горячо рекомендовали вас, — сказал мужчина с большими ушами. — Надеюсь, вы мне поможете. Мы с партнером оказались в трудном положении. 
Гэллегер недовольно посмотрел на него. 
— Так у вас есть партнер? И кто же он? И, кстати, сами-то кто такой? 
Воцарилась мертвая тишина — мужчина с большими ушами пытался преодолеть замешательство. Дедушка опустил бутылку и сказал: 
— Она не была пуста, но теперь опустела. Где следующая? 
Человек с большими ушами произнес слабым голосом: 
— Мистер Гэллегер, мы же обговорили... 
— Знаю, — ответил Гэллегер. — Извините. Это все потому, что я ни черта не смыслю в технике, пока... э-э... меня не осенит. Тогда я делаюсь гением. Но страшно рассеянным. Я наверняка смогу решить вашу проблему, но, к сожалению, забыл, в чем она заключается. Вам лучше всего начать сначала. Кто вы такой и сколько мне уже заплатили? 
— Меня зовут Джонас Хардинг, — ответил мужчина. — У меня с собой пятьдесят тысяч кредитов, но мы с вами еще не пришли к соглашению. 
— Гоните бабки — и сразу договоримся, — заметил Гэллегер с плохо скрываемой жадностью. — Деньги мне нужны. 
— Конечно, они тебе нужны, — вставил дедушка, не прекращая искать бутылку. — Твой счет пуст, в банке при виде тебя закрывают двери. Кстати, я бы выпил. 
— Попробуй орган, — подсказал ему Гэллегер. — Итак, мистер Хардинг... 
— Лучше бутылку. Не верю я этим твоим штучкам. 
Мужчина, несмотря на свою заинтересованность, не скрывал растущего скептицизма. 
— Что касается денег, — заметил он, — думаю, сначала нам нужно поговорить. Мне горячо рекомендовали вас, но, возможно, я пришел не вовремя и вы не в форме. 
— Ничуть не бывало. 
— Не понимаю, почему я должен давать вам деньги, пока мы не договорились, — осторожничал Хардинг. — Ведь вы даже не помните, кто я и что мне нужно. 
Гэллегер вздохнул и сдался. 
— Ну ладно. Тогда расскажите, кто вы и что вам нужно. То есть... 
— Я уеду домой, — пригрозил дедушка. — Где бутылка? 
Хардинг в отчаянии произнес: 
— Мистер Гэллегер, все имеет свои границы. Я прихожу к вам, ваш робот сходу меня оскорбляет, а ваш дед поит меня самогоном. Вы меня почти отравили... 
— Самогон я всосал с молоком матери, — буркнул дедушка. — Нынешняя молодежь пить не умеет. 
— В таком случае перейдем к делу, — предложил Галлегер. — Мне уже лучше. Я только лягу на диван, и — можете начинать. — Он улегся, лениво потягивая джин из мундштука органа. Дед выругался. — Я вас слушаю. С самого начала. 
Хардинг слабо вздохнул. 
— Я совладелец фирмы "Надпочечники Лимитед". Мы предлагаем обслуживание в духе нашего времени. Как я уже говорил... 
— Я все забыл, — буркнул Гэллегер. — Нужно было снять копию. Чем вы, собственно, занимаетесь? 
— Пожалуйста, вот копия для вас. Мы занимаемся стимуляцией работы надпочечных желез. Сегодня человек живет спокойно и безопасно... 
— Ха! — с горечью вставил Гэллегер. 
— ...благодаря различным удобствам и устройствам, развитию медицины и общей структуре общественной жизни. Так вот, надпочечная железа выполняет очень важную роль в организме нормального здорового человека. — Хардинг явно оседлал любимого конька. — Когда-то давно мы жили в пещерах и, когда из джунглей выходил тигр, наши надпочечные железы начинали работать, поставляя организму адреналин. Следовала вспышка активности, побуждающая либо к схватке, либо наоборот — к бегству, и именно этот временный приток в кровь адреналина регулировал весь химизм организма. Я уже не говорю о достоинствах психической природы. Человек — существо агрессивное. Постепенно этот инстинкт утрачивается, но его можно пробудить, искусственно стимулируя надпочечные железы. 
— Может, выпьем? — с надеждой в голосе предложил дедушка. Из лекции Хардинга он не понял ни черта. 
Хардинг доверительно наклонился вперед. 
— Развлечения, — сказал он. — Вот в чем дело. Мы предлагаем людям приключение. Безопасное, возбуждающее, очаровательное приключение для пресыщенных современных мужчин и женщин. Это не тот суррогат, который предлагает телевидение; мы даем настоящее приключение. "Надпочечники Лимитед" обеспечивает суперприключение, гарантируя при этом как физическое, так и психическое здоровье. Вы должны были видеть наши рекламы: "Ты хандришь? Ты устал? Отправляйся на охоту и вернешься иным человеком — мир будет принадлежать тебе". 
— На охоту? 
— Организация охоты — самая популярная из наших услуг, — ответил Хардинг, вновь переходя на деловой тон. — Впрочем, здесь нет ничего нового. Уже долгие годы бюро путешествий предлагают волнующую охоту на тигров в. Мексике... 
— В Мексике нет никаких тигров, — вставил дедушка. — Я там бывал. Предупреждаю, если ты не найдешь мне бутылку, я сейчас же уеду в Мэйн. 
Однако Гэллегера проблема захватила. 
— Откровенно говоря, не понимаю, чем могу вам помочь. Я не могу поставлять вам тигров. 
— Мексиканский тигр относился к семейству кошачьих. Кажется, его называют пумой. По всему миру у нас размещены заповедники — они влетают нам в копеечку — где и проходят охоты, заранее спланированные до мельчайших деталей. Опасность нужно свести до минимума, точнее, исключить совершенно. Однако должна существовать видимость опасности, в противном случае клиент не оценит приключения. Мы пытались так дрессировать животных, чтобы в последний момент они отступали, но, честно сказать, особых успехов не добились. С грустью должен признать, что таким образом мы потеряли нескольких клиентов. Деньги в дело вложены большие и их нужно возвращать, однако мы пришли к выводу, что нельзя использовать ни тигров, ни каких-то иных крупных хищников. Это просто опасно. Но какая-то видимость опасности, конечно, необходима. Проблема заключается в том, что мы постепенно опускаемся до уровня стрелкового клуба, а в стрельбе по тарелочкам опасности ни на грош. 
— Если вы хотите получить настоящее удовольствие, поезжайте со мной в Мэйн, и я покажу вам настоящую охоту. В наших горах и сейчас водятся медведи. 
— Я начинаю понимать, — сказал Гэллегер. — Но если говорить об элементе опасности... интересно! Собственно, что такое опасность? 
— Опасность, это когда кто-то хочет до тебя добраться, — объяснил дедушка. 
— Неизвестное или чуждое тоже опасно по той простой причине, что мы его не понимаем. Поэтому истории о призраках всегда пользовались успехом. Рычание в темноте пугает сильнее, чем сам тигр при дневном свете. 
Хардинг кивнул. 
— Я понимаю, что вы имеете в виду, но есть еще одна закавыка. Зверь не должен быть легкой добычей — что за удовольствие убивать кролика! И, разумеется, мы должны снабжать наших клиентов самым современным оружием. 
— Почему? 
— По соображениям безопасности. Проблема в том, что со всеми этими радарами и усилителями обоняния любой дурак сумеет выследить и подстрелить зверя. В этом нет никакого риска, разве что дело коснется тигра-людоеда, но такой риск великоват для наших клиентов. 
— Ну, так чего же вы от меня хотите? 
— Я и сам не знаю, — медленно произнес Хардинг. — Может, какое-то новое животное. Чтобы оно соответствовало требованиям "Надпочечников". Но я просто не знаю, что бы это могло быть, иначе не пришел бы к вам. 
— Трудно создавать новых животных из ничего. 
— А где же их взять? 
— Об этом я и думаю. С других планет? Из иных потоков времени, иных вселенных? Были у меня когда-то забавные зверушки из марсианского будущего, но они бы тут не подошли. 
— Значит, с других планет? 
Гэллегер встал, подошел к лабораторному столу и начал соединять какие-то шестеренки и трубки. 
— Есть у меня одна идея. Скрытые резервы человеческого мозга... Мои скрытые резервы начинают пробуждаться к жизни. Сейчас, сейчас... А может... 
Под руками Гэллегера начало складываться какое-то новое устройство, однако изобретатель непрерывно думал о чем-то. Внезапно он выругался, бросил все и вновь прильнул к алкогольному органу. Дед попытался сделать то же самое, но поперхнувшись первым же глотком джина, пригрозил, что вернется домой, заберет с собой Хардинга и покажет тому настоящую охоту. 
Гэллегер столкнул старика с дивана. 
— Мистер Хардинг, — сказал он, — завтра все будет готово. Еще один штрих... 
— Я много о вас слышал, мистер Гэллегер, — сказал Хардинг, вынимая пачку банкнот. — Вы умеете работать только под нажимом. Вам нужно чувствовать нож у горла, иначе вы ничего не сделаете. Ну как так? Пятьдесят тысяч кредитов. — Он посмотрел на часы. — Даю вам час. Если за это время вы не решите мою проблему, наш договор будет расторгнут. 
Гэллегер вскочил с дивана как ошпаренный. 
— Вы шутите. Что такое один час? 
Хардинг упрямо повторил: 
— Я человек серьезный, и знаю о вас достаточно, чтобы понять, какой вы породы. Я могу найти других специалистов, и вам это хорошо известно. Итак, даю вам час. Если нет, я ухожу и уношу с собой пятьдесят тысяч кредитов! 
Гэллегер пожирал деньги глазами. Он наскоро глотнул спиртного, тихо выругался и вернулся к начатому агрегату. На этот раз он работал без остановок. 
Через несколько минут с лабораторного стола прямо ему в глаза ударил луч света. Гэллегер с воплем отскочил. 
— С вами все в порядке? — обеспокоенно поинтересовался Хардинг. 
— Разумеется, — буркнул Гэллегер, отключая ток. — Кажется, я понял, в чем тут дело. Этот свет... о-о-о! 
Он быстро заморгал, потом подошел к алкогольному органу, глотнул и повернулся к Хардингу. 
— Я начинаю понимать, что вам нужно. Но не знаю, сколько времени это займет. — Он скривился. — Дед, ты ковырялся в органе? 
— Не знаю, я только нажал несколько клавиш. 
— Так я и думал. Это вовсе не джин. Бр-р-р! 
— А что, самогон? — заинтересовался старик и направился к органу, чтобы снова попробовать. 
— Ничего подобного, — ответил Гэллегер, подползая на коленях к видеокамере. — А это что? Шпион? Мы тут знаем, что делать со шпионами, ты, мерзкий доносчик. — С этими словами он встал, схватил одеяло и накинул на агрегат. 
Разумеется, экран тут же погас. 
— Каждый раз я умудряюсь перехитрить самого себя, — заметил Гэллегер, выключая магнитофон. — Я взял на себя труд сделать это устройство, а потом заслонил его в тот момент, когда начались действительно интересные события. Теперь я знаю меньше, чем прежде, потому что увеличилось число неизвестных. 
— Мир познаваем, — буркнул Джо. 
— Любопытная концепция, — признался Гэллегер. — Но греки додумались до этого уже довольно давно. Думаю, если ты хорошенько поработаешь головой, то вскоре откроешь, что дважды два — четыре. 
— Тихо, жалкий человек, — сказал Джо. — Сейчас я перехожу к абстракциям. Пойди открой дверь и оставь меня в покое. 
— Дверь? А зачем? Ведь никто не звонил. 
— Сейчас позвонят, — заверил его Джо. — О, слышишь? 
— Гости с самого утра, — вздохнул Гэллегер. — Впрочем, может, это дед. — Он нажал кнопку, вгляделся в экран, но так и не узнал типа с лошадиной челюстью и густыми бровями. Входите, — пригласил он, — и следуйте за ведущей линией. 
Он алчно метнулся к органу. 
Человек с лошадиной челюстью вошел в комнату, а Гэллегер сказал: 
— Быстро, а то за мной гонится маленькая коричневая зверушка, которая выпивает все спиртное. Есть и еще парочка проблем, но эта самая главная. Я умру, если не выпью, так что говорите, в чем дело, и уходите. Надеюсь, я не должен вам денег? 
— Это как посмотреть, — ответил мужчина с сильным шотландским акцентом. — Меня зовут Мердок Маккензи, а вы, надо полагать, мистер Гэллегер. Доверия вы у меня не вызываете. Где мой партнер и пятьдесят тысяч кредитов, которые были при нем? 
Гэллегер задумался. 
— Ваш партнер? Может, вы имеете в виду Джонаса Хардинга? 
— Именно его. Моего партнера по фирме "Надпочечники Лимитед". 
— Я его и в глаза не видел... 
Однако тут вмешался Джо: 
— Это тот мерзкий тип с большими ушами. Ну и гадок же он был! 
— Все сходится, — кивнул Маккензи. — Я заметил, что эта ваша жужжащая машинка использовала прошедшее время. Вы случайно не убили моего партнера и не избавились от его тела с помощью какого-нибудь вашего изобретения? 
— Интересно, с чего вы это решили, — сказал Гэллегер. Может, у меня на лбу каинова печать? Или вы просто спятили? 
Маккензи массировал свою лошадиную челюсть, одновременно разглядывая Гэллегера из-под густых бровей. 
— Честно сказать, не велика потеря, — признался он. — В делах от него толку нет, он слишком пунктуален. Но, отправляясь к вам вчера вечером, он взял с собой пятьдесят тысяч кредитов. К тому же остается вопрос насчет тела, ведь страховая сумма огромна. Между нами, мистер Гэллегер, я бы ничего не имел против, если бы вы убили моего незадачливого партнера и забрали себе эти пятьдесят тысяч. Более того, я, пожалуй, оставил бы вам из них, скажем... десять тысяч. Но с условием, что вы представите документальное доказательство смерти Джонаса, чтобы мои доверители были удовлетворены. 
— Логика, — восхищенно заметил Джо. — Чудесная логика. Удивительно, как эта логика может исходить от такого непрозрачного чудовища. 
— Я выгладел бы еще чудовищнее, если бы имел такую же прозрачную кожу, как ты, — ответят Маккензи. — Конечно, если анатомические атласы не врут. Однако, мы говорили о теле моего партнера. 
— Невероятно! — со злостью сказал Гэллегер. — Ведь в этом случае вы становитесь соучастником преступления. 
— Ага, значит, вы признаетесь? 
— Ни в коем случае! Вы слишком самоуверенны, мистер Маккензи. Держу пари, что вы сами убили Хардинга, а теперь пытаетесь подставить меня. С чего вы решили, что он мертв? 
— Согласен, это требует объяснения, — заметил Маккензи. — Джонас был человеком серьезным, ни разу не бывало, чтобы он не явился на встречу, что бы ни случилось. Вчера вечером и сегодня утром у него были назначены встречи, в том числе и со мной. Кроме того, отправляясь к вам, он имел при себе пятьдесят тысяч кредитов. 
— Откуда вам известно, что он сюда дошел? 
— Я подвез его, высадил у ваших дверей и видел, как он входил. 
— Однако вы не видели, как он выходит, а он все-таки вышел, — сказал Гэллегер. 
Маккензи, нисколько не смущенный, принялся загибать свои костлявые пальцы: 
— Мистер Гэллегер, сегодня утром я просмотрел записи о вас, и результат, признаться, неутешительный. В прошлом вы были замешаны в какие-то темные дела и не раз обвинялись в различных преступлениях. Доказать ничего не удавалось, но я подозреваю, что вы просто очень хитры. Полиция наверняка согласилась бы со мной. 
— И на этот раз они ничего не докажут. Хардинг скорее всего дома, в своей кровати. 
— А вот и нет. А пятьдесят тысяч кредитов — это куча денег, не говоря уже о его страховке, она еще больше. Фирма окажется в неприятном положении, если Джонас не отыщется, и дело наверняка кончится судебным процессом, а это дорогое удовольствие. 
— Но я не убивал вашего партнера! — закричал Гэллегер. 
— Ага, — усмехнулся Маккензи. — А если я сумею доказать, что это сделали вы, выигрыш для меня будет огромный. Надеюсь, вы понимаете ситуацию, мистер Гэллегер. Не лучше ли признаться, сказать, что вы сделали с телом, и получить свои пятьдесят тысяч? 
— Вы говорили о десяти. 
— Вы, наверное, сошли с ума, — с нажимом сказал Маккензи. — Я ничего такого не говорил. По крайней мере, вы не сможете этого доказать. 
— Может, выпьем и поговорим? Мне пришла в голову новая мысль. 
— Отличная идея! 
Гэллегер нашел два стакана и настроил алкогольный орган. Один стакан он протянул Маккензи, но мужчина покачал головой и взял себе второй. 
— В этом может быть яд, — сказал он. — Ваше лицо не внушает доверия. 
Гэллегер игнорировал его замечание. Он надеялся, что с двумя полными стаканами таинственная коричневая зверушка не справится, и попытался выпить виски залпом, но вновь испытал танталовы муки: на язык попала всего одна капля. Стакан был пуст. Опустив его, он посмотрел на Маккензи. 
— Дешевый трюк, — сказал гость, ставя свой стакан на стол. — Я не напрашивался на даровую выпивку. Но как вы сделали, что виски исчезло? 
Разочарованный Гэллегер буркнул: 
— Я колдун, продал душу дьяволу. За два цента я могу сделать так, чтобы вы тоже исчезли. 
Маккензи пожал плечами. 
— Я не боюсь. Если бы вы могли, то давно бы так и сделали. Но что касается колдовства, я не настолько скептичен, особенно после того, как увидел это чудовище в углу. — Он указал на третий генератор, который вовсе не был генератором. 
— Вы хотите сказать, что тоже его видите? 
— Я вижу больше; чем вы можете себе представить, мистер Гэллегер, — загадочно ответил Маккензи. — И вообще, я иду в полицию. 
— Минуточку... Это вам ничего не даст. 
— Разговор с вами даст мне еще меньше. Раз вы так упираетесь, я попробую вызвать полицию. Если они сумеют доказать, что Хардинг мертв, я хоть получу его страховку. 
— Подождите немного. Ваш партнер действительно был здесь. Он хотел, чтобы я помог решить одну проблему. 
— И вы помогли? 
— Н-нет, но вообще-то... 
— Тогда и говорить не о чем, — ответил Маккензи и направился к дверям. — Мы вскоре увидимся. 
Маккензи вышел, а Гэллегер задумчиво опустился на диван. Потом он поднял голову и принялся разглядывать третий генератор. Это был приземистый бесформенный предмет, нечто вроде усеченной пирамиды, и он пялился на него парой голубых глаз. Глаз, агатов или покрашенных в голубой цвет кусочков металла — Гэллегер не был уверен, что у него там такое. Предмет имел три фута в высоту и около трех футов в основании каждой стороны. 
— Джо, — позвал Гэллегер, — почему ты мне об этом не сказал? 
— Я думал, ты сам видишь. 
— Я вижу, но не знаю, что это такое. 
— Я тоже понятия не имею. 
— А откуда он взялся? 
— Только твое подсознание может знать, что ты сотворил вчера вечером. Может, знают еще дедушка и Джонас Хардинг, но их нигде нет. 
Гэллегер подошел к видеофону и заказал разговор с Мэйном. 
— Дедушка мог вернуться домой. Маловероятно, чтобы он взял с собой Хардинга, но нельзя исключать и эту возможность. Лучше проверить. Одно я знаю точно: у меня перестали слезиться глаза. Что это за штуку я собрал вчера вечером? Он подошел к лабораторному столу и принялся изучать таинственную конструкцию. — Интересно, зачем я сунул туда рожок для обуви... 
— Если бы у тебя всегда были под рукой нужные детали, Гэллегеру Бис не приходилось бы использовать что попало, безжалостно заметил Джо. 
— Угу... должно быть, я упился, и мое подсознание снова взяло верх... Нет, так нельзя! Джо, я больше не могу! Нужно бросать пить! 
— Интересно, был ли прав Декарт? 
— Что ты на меня таращишься?! — рявкнул Гэллегер. — Мне нужна помощь! 
— От меня ты ее не получишь, — ответил Джо. — Дело совершенно ясное, нужно лишь пошевелить мозгами. 
— Ясное? Ну, валяй, я тебя слушаю. 
— Сначала я должен проверить одну философскую концепцию. 
— Можешь не спешить. Когда я буду гнить в тюрьме, ты сможешь посвятить все время философским абстракциям. Налей-ка мне пива! Впрочем, не надо, все равно я не смогу его выпить. Как выглядит эта маленькая коричневая зверушка? 
— Поработай, наконец, головой, — сказал Джо. 
— В таком состоянии из нее вышла бы хорошая гиря, буркнул Гэллегер. — Ты знаешь ответы на все вопросы, так почему не скажешь мне, вместо того, чтобы нести всякий вздор? 
— Мир познаваем, — изрек Джо. — Сегодня — это логическое следствие вчера. Разумеется, ты решил проблему, поставленную перед тобой "Надпочечниками Лимитед". 
— Правда? Ага, Хардинг говорил о каком-то новом животном или о чем-то в этом духе. 
— И что? 
— У меня есть два, — ответил Гэллегер. — Маленький невидимый алкоголик и вот это голубоглазое создание, что сидит на полу. Гмм... но откуда я их взял? Из другого измерения? 
— А я почем знаю? Откуда-то взял. 
— Да уж, наверняка, — согласился Гэллегер. — Может, я собрал машину, которая принадлежит иному миру. И может, дедушка и Хардинг сейчас в том мире! Что-то вроде обмена пленными. Впрочем, не знаю... Хардинг имел в виду животных, которые были бы не опасны, и в то же время создавали видимость опасности, чтобы заставить клиентов дрожать от страха. Но где же тут элемент опасности? — Он глотнул. — Разумеется, эти создания производят впечатление. Я, во всяком случае, дрожу. 
— "Поступление адреналина в кровь регулирует химизм всего организма", — процитировал Джо. 
— Получается, что, решая проблему Хардинга, я поймал этих существ или приобрел их каким-то иным образом... гмм... — Гэллегер встал напротив бесформенного голубоглазого чудовища. — Эй, ты!.. — позвал он. 
Ответа не было, лишь голубые глаза продолжали вглядываться в него. Гэллегер осторожно коснулся пальцем одного из них. 
Никакой реакции. Глаз был неподвижен и тверд, как стекло. Гэллегер коснулся гладкой голубоватой кожи — она напоминала металл. Превозмогая страх, он попытался поднять создание с пола, но безуспешно. Либо оно было невероятно тяжело, либо имело снизу присоски. 
— Глаза, — произнес Гэллегер, — и никаких других органов чувств. Нет, Хардингу нужно было явно не это. 
— Это очень умно со стороны черепахи, — сказал Джо. 
— Черепахи? А, что-то вроде броненосца, верно? Ты прав, пожалуй. Вот только как убить или хотя бы поймать такое? Внешняя оболочка твердая, а само существо неподвижно. Такому животному не нужно сражаться или убегать — черепаха ведь ничего такого не делает. А барракуда бы просто спятила, если бы попыталась сожрать черепаху. Идеальное животное для изнеженного интеллектуала, нуждающегося в острых ощущениях. Да, но как быть с адреналином? 
Джо молчал. Гэллегер задумался, потом взялся за реактивы и аппаратуру. Сначала он попробовал на неподвижном чудище алмазное сверло, потом различные кислоты. Всеми возможными способами он пытался расшевелить голубоглазое создание и, наконец, после часа усилий робот прервал его яростные проклятия. 
— Ну, и как у тебя с адреналином? — с иронией спросил он. 
— Заткнись! — рявкнул Гэллегер. — Эта штука только сидит и таращится на меня! 
— Злость, так же как и страх, подстегивает надпочечники. Я думаю, что таким вот пассивным сопротивлением можно привести в бешенство любого человека. 
— Верно, — признался Гэллегер, с которого стекал седьмой пот. Он пнул странное создание и направился к дивану. Достаточно поднять показатель огорчения и можно злость заменить раздражением. А что с этой коричневой зверушкой? На нее я нисколько не злюсь. 
— Попробуй-ка выпить, — предложил Джо. 
— Ты прав, я бешусь из-за этого маленького пьянчуги! Но если эта тварь движется так быстро, что ее не видно, то как ее можно схватить? 
— Должен быть какой-то способ. 
— Это существо так же неуловимо, как первое неприступно. Может, оно остановится, если накачается как следует? 
— Тут все дело в обмене веществ. 
— А-а, оно слишком быстро трезвеет, чтобы напиться? Возможно. Но тогда ему нужно очень много еды. 
— А ты заглядывал на кухню? — спросил Джо. 
Мысленно представляя пустую кладовку, Гэллегер встал и остановился перед голубоглазым созданием. 
— А у этого вообще нет обмена веществ. Но должно же оно чем-то жить. Только вот чем? Воздухом? Возможно... 
В дверь позвонили. 
— Интересно, кто на этот раз? — буркнул Гэллегер и впустил гостя. 
Вошел мужчина с воинственным выражением на румяном лице, сообщил Гэллегеру, что тот временно арестован, и вызвал своих людей, которые тут же принялись обыскивать квартиру. 
— Вас прислал Маккензи? — спросил Гэллегер. 
— Точно. Меня зовут Джонсон, криминальная полиция. Недоказанный акт насилия. Желаете связаться со своим адвокатом? 
— Да, — подтвердил Гэллегер, ухватившись за эту возможность. 
Он позвонил знакомому адвокату и принялся описывать ситуацию, в которой оказался. Однако собеседник прервал его: 
— Очень жаль, но я не берусь за дела, где пахнет мошенничеством. Вы знаете мои условия. 
— А кто говорит о мошенничестве? 
— Ваш последний чек оказался без покрытия. На этот раз или наличные, или разговор окончен. 
— Я... минуточку! Я только что закончил одну работу. У меня будут деньги... 
— Прежде чем стать вашим адвокатом, я хотел бы увидеть их, — ответил неприятный голос, и экран погас. 
Детектив Джонсон похлопал Гэллегера по плечу. 
— Ага, значит, у вас на счету пусто? Вам нужны деньги? 
— Это ни для кого не тайна. Но нельзя сказать, что я вылетел в трубу. Я только что закончил... 
— Одну работу. Это я слышал. И разбогатели. А на какую сумму? Случайно не на пятьдесят тысяч кредитов? 
Гэллегер глубоко вздохнул. 
— Больше я не скажу ни слова, — произнес он и вернулся на диван, стараясь не обращать внимания на полицейских, переворачивающих его лабораторию вверх ногами. Ему нужен был адвокат. И срочно. Но как нанять адвоката без денег? А если связаться с Маккензи?.. 
Он позвонил ему. Маккензи выглядел довольным. 
— О, — сказал он, — я вижу, полиция уже пришла. 
— Я о той работе, которую подкинул мне ваш партнер, начал Гэллегер. — Я решил вашу проблему. У меня есть то, что вам требуется. 
— Неужто тело Хардинга? — оживился Маккензи. 
— Нет, животные, которых вы просили. Идеальная дичь. 
— Жаль, что вы не сказали этого раньше. 
— Приезжайте немедленно и отзовите полицию, — настаивал Гэллегер. — Я говорю серьезно: у меня есть для вас идеальная дичь для охоты. 
— Не знаю, смогу ли я отозвать этих гончих псов, — ответил Маккензи, — но уже еду. Только помните: я не заплачу вам ни гроша. 
— Вот тебе на! — буркнул Гэллегер и выключил видеофон. Тот тут же зазвонил. Гэллегер коснулся трубки, и на экране появилось лицо женщины, которая сказала: 
— Мистер Гэллегер, в связи с вашим запросом о дедушке сообщаем: он не вернулся в Мэйн. Это все. 
Лицо исчезло, а Джонсон тут же сказал: 
— А что случилось с вашим дедом? 
— Я его съел, — скривился Гэллегер. — Почему бы вам. не оставить меня в покое? 
Джонсон что-то пометил в блокноте. 
— Ваш дедушка. Хорошо... нужно проверить. А кстати, что это такое сидит там? — он указал на голубоглазое существо. 
— Я изучал случаи воспаления костного мозга у головоногих. 
— Ага, понятно. Спасибо... Фред, проверь, что там с дедом этого парня. Куда ты смотришь? 
— На этот экран. Он включен. 
Джонсон подошел к магнитофону. 
— Думаю, нужно его конфисковать. Вероятно, там нет ничего важного, но... — Он коснулся переключателя. Экран остался пустым, но голос Гэллегера произнес: "Мы тут знаем, что делать со шпионами, ты, мерзкий доносчик". 
Джонсон вновь нажал переключатель и посмотрел на Гэллегера. Его румяное лицо оставалось неподвижным, пока перематывалась лента. Гэллегер сказал: 
— Джо, дай мне тупой нож. Я хочу перерезать себе горло, но медленно и со вкусом. 
Однако Джо, занятый философскими рассуждениями, не потрудился даже ответить. 
Джонсон начал просматривать видеозапись. Достав какой-то снимок, он сравнил его с тем, что показывал экран. 
— Отлично, это Хардинг. Спасибо, мистер Гэллегер, что сохранили это для нас. 
— Пустяки, — откликнулся тот. — Я даже готов показать палачу, как ловчей завязать петлю у меня на шее. 
— Ты записываешь, Фред? Вот хорошо. 
Пленка неумолимо вращалась, а Гэллегер старался убедить себя, что на ней не может быть ничего особенного. 
Его надежды развеялись дымом, когда изображение исчезло с экрана — это был момент, когда он накинул на камеру одеяло. Джонсон поднял руку, требуя тишины. На экране по-прежнему ничего не было видно, но голоса звучали отчетливо. 
"У вас еще тридцать семь минут, мистер Гэллегер". 
"Подождите немного, сейчас будет готово. Мне очень нужны ваши пятьдесят тысяч кредитов". 
"Но..." 
"Спокойно, все уже готово. Еще чуть-чуть, и все ваши проблемы кончатся". 
— Неужели я все это говорил? — бросил в пространство Гэллегер. — Ну и идиот! Почему я не отключил микрофон, когда накрыл объектив?! 
"Ты же медленно убиваешь меня, сопляк!" 
— Старик имел в виду всего лишь еще одну бутылку, простонал Гэллегер. — Ну, не будь дураком, приятель, и сделай так, чтобы фараоны тебе поверили! Эге... — Он вдруг оживился. — Может, так я смогу узнать, что случилось с дедом и Хардингом. Если я выстрелил их в иной мир, может, будет какой-нибудь след. 
"А теперь внимание, — сказал голос Гэллегера с пленки. — Я объясню вам, как это делаю. Да, еще одно: я хочу потом это запатентовать, поэтому не желаю никаких шпионов. Вы двое никому ничего не скажете, но магнитофон по-прежнему включен на запись. Когда я прослушаю это завтра, то скажу себе: Гэллегер, ты слишком много болтаешь. Есть только один способ сохранить тайну. Раз — и все!" 
Кто-то крикнул, но крик оборвался на середине. Магнитофон умолк, воцарилась полная тишина. 
Открылась дверь, и вошел, потирая руки, Мердок Маккензи. 
— А вот и я, — сказал он. — Я понял так, что вы решили нашу проблему, мистер Гэллегер. Может, мы с вами и договоримся. В конце концов, нет точных доказательств того, что вы убили Джонаса. Я возьму назад обвинение, если у вас действительно есть то, в чем нуждается наша фирма. 
— Дай-ка мне наручники, Фред, — потребовал Джонсон. 
— Вы не имеете права! — запротестовал Гэллегер. 
— Ошибочное утверждение, — заметил Джо, — опровергаемое в данный момент эмпирическим способом. До чего же вы, люди, нелогичны. 
Развитие общества всегда отстает от развития техники. В те времена, когда техника стремилась все упростить, общественная система была исключительно сложна, частично в результате исторических условий, а частично из-за тогдашнего развития науки. Возьмем, к примеру, юриспруденцию. Кокберн, Блеквуд и многие другие установили некие общие и частные правила относительно, скажем, патентов, однако одно небольшое устройство могло лишить их всякого смысла. Интеграторы могли решать проблемы, с которыми не справлялся человеческий мозг, и потому в эти полумеханические коллоиды требовалось встраивать различные системы безопасности. Более того, электронный умножитель мог не только опрокинуть патентные правила, но также нарушить право собственности, и потому юристы исписывали целые тома о том, является ли право на "новинку" действительной собственностью, считать ли сделанное на умножителе подделкой или копией; а также о том, можно ли считать массовое дублирование шиншилл непорядочным по отношению к производителю, использующему традиционные способы. Мир, упоенный техническим прогрессом, отчаянно пытался удержать равновесие. В конце концов вся эта неразбериха должна была кончиться. Но еще не сейчас. 
Таким образом машина правосудия была конструкцией гораздо более сложной, нежели интегратор. Прецеденты противоречили абстрактной теории, точно так же, как адвокат адвокату. Теоретикам все казалось ясным, но они были слишком непрактичны, чтобы давать советы; можно было нарваться на язвительное замечание: "Что, мое изобретение нарушает право собственности? Ха! Значит, к черту право собственности!" 
Но ведь так же нельзя! 
Во всяком случае не в мире, который тысячелетиями обретал относительное чувство безопасности в прецедентах общественных отношений. Плотина формальной культуры начала протекать во многих местах одновременно, и если бы человек обратил на это внимание, он увидел бы сотни тысяч маленьких фигурок, мечущихся от одной дыры к другой и отважно затыкающих их пальцами, руками и головами. Однажды людям предстояло обнаружить, что за этой плотиной нет грозного океана, но и этот день еще не пришел. 
В некотором смысле это было на руку Гэллегеру. Официальные лица неохотно принимали решения, поскольку необоснованный арест мог означать для них огромные неприятности. Упрямый Мердок Маккензи воспользовался этим положением: он поговорил со своим адвокатом и сунул палку в спицы колеса закона. Адвокат, в свою очередь, побеседовал с Джонсоном. 
Прежде всего, не было тела. Видеозапись — недостаточное доказательство, А кроме того, были серьезные сомнения в правомерности ордеров на арест и обыск. Джонсон позвонил в Юридический Центр, и над головами Гэллегера и беззаботного Маккензи разразилась настоящая буря. Кончилась она тем, что Джонсон и его люди убрались восвояси, забрав с собой вещественные доказательства и пригрозив, что вернутся, как только кто-нибудь из судей подпишет нужные бумаги. "А пока, — пообещал Джонсон, — перед домом останутся сотрудники полиции". Послав Маккензи бешеный взгляд, он вышел. 
— А теперь к делу, — сказал Маккензи, потирая руки. Между нами говоря, — он доверительно наклонился вперед, — я очень доволен тем, что избавился от своего партнера. Независимо от того, убили вы его или нет, я надеюсь, что его так и не найдут. Теперь я смогу вести дела по-своему. 
— Ну, хорошо, — сказал Гэллегер, — а как быть со мной? Меня арестуют, как только Джонсон получит нужные документы. 
— Но не осудят, — подчеркнул Маккензи. — Ловкий адвокат вытащит вас. Однажды возбудили похожее дело, но адвокат прибег к метафизике и доказал, что убитый никогда не существовал. Истинность доказательства была спорна, но убийцу оправдали. 
— Я обыскал дом, — сказал Гэллегер, — впрочем, люди Джонсона тоже. Нет ни следа ни Джонаса Хардинга, ни моего деда. И, говоря откровенно, мистер Маккензи, я понятия не имею, что с ними произошло. 
Маккензи неопределенно махнул рукой. 
— Прежде всего нужно действовать методически. Вы говорили, что решили некую проблему для "Надпочечников Лимитед". Признаться, меня это заинтересовало. 
Гэллегер молча указал на голубоглазый генератор. Маккензи задумчиво взглянул на него. 
— Ну и что? — спросил он. 
— Это именно оно. Идеальная дичь. 
Маккензи подошел к странному объекту, постучал по нему и заглянул в лазурные глаза. 
— И быстро бегает это создание? — спросил он. 
— Ему совсем незачем бегать, — ответил Гэллегер. — Оно вообще с места не двигается. 
— Гмм... Если бы вы объяснили мне... 
Впрочем, объяснение явно не понравилось Маккензи. 
— Нет, — сказал он. — Я не вижу в этом толка. Охота на такую дичь не заставит человека волноваться. Вы забываете, что нашим клиентам требуется возбуждение, результатом которого будет стимуляция надпочечных желез и выделение адреналина. 
— Они получат его вдоволь. Ярость дает тот же эффект, что и возбуждение... — Гэллегер углубился в объяснения. 
В ответ Маккензи покачал головой. 
— И страх и ярость приводят к избытку энергии, которую нужно на что-то расходовать, а поскольку дичь совершенно пассивна, это невозможно. Так можно вызвать только невроз, тогда как мы стараемся с ним бороться. 
Отчаявшийся Гэллегер вспомнил о маленькой коричневой зверушке и принялся расписывать ее достоинства, но когда Маккензи потребовал показать ее, быстро ушел от этого. 
— Нет, — сказал наконец Маккензи. — Как можно охотиться на что-то невидимое? 
— Но есть ведь усилители обоняния, ультрафиолет... Кроме того, это хороший тест на изобретательность. 
— Наши клиенты не изобретательны. Им это ни к чему. Им требуется встряска, отдых от слишком тяжелой или слишком легкой работы, словом, разрядка. Они не собираются ломать головы над изобретением способа поймать нечто, передвигающееся быстрее призрака, или гоняться за дичью, которая не двигается с места. Вы башковитый парень, мистер Гэллегер, но, похоже, мне лучше всего заняться страховкой Джонаса. 
— Минуточку... 
Маккензи поджал губы. 
— Признаться, в этих животных что-то есть, но какая польза от дичи, которую нельзя поймать? Если бы вы разработали какой-то метод ловли этих созданий из другого мира, может, мы и договорились бы. Но пока я не собираюсь покупать кота в мешке. 
— Я наверняка найду какой-нибудь способ, — в отчаянии пообещал Гэллегер. — Но не в тюрьме же. 
— Вы меня обманули, мистер Гэллегер, уверяя, будто решили нашу проблему. А что касается тюрьмы, то, возможно, доза адреналина разбудит ваш мозг настолько, что вы найдете способ охоты на своих животных. Но, разумеется, и в этом случае я не могу давать вам поспешных обещаний... 
Мердок Маккензи улыбнулся Гэллегеру и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Гэллегер принялся грызть ногти. 
— Мир познаваем, — убежденно произнес Джо. 
Положение еще более осложнилось, когда на экране телевизора появился седой мужчина и сообщил, что один из чеков Гэллегера оказался без покрытия. Триста пятьдесят кредитов, сказал он. Что прикажете с ними делать? Гэллегер рассмотрел плакетку на пиджаке мужчины. 
— Вы из Обьединенных Лабораторий "Новая Жизнь"? А что это такое? 
— Биологическое, медицинское и лабораторное оборудование, мистер Гэллегер. 
— А что я у вас заказывал? 
— Вы заказали шестьсот фунтов витаплазмы высшего сорта. В течение часа товар был доставлен. 
— А когда... 
Седовласый пустился в детальные объяснения. Когда он закончил, Гэллегер дал несколько лживых обещаний и отвернулся от погасшего экрана. Потом он в отчаянии оглядел лабораторию. 
— Шестьсот фунтов искусственной протоплазмы, — буркнул он. — Заказ Гэллегера Бис. 
— И ее доставили, — добавил Джо. — Ты расписывался в получении в тот вечер, когда исчезли дедушка и Джонас Хардинг. 
— Но что я мог с ней сделать? Ее используют в пластической хирургии и для производства эндопротезов. Искусственные конечности и тому подобное. Неужели я использовал ее для производства каких-то животных? Нет, это биологически невозможно. Как я мог сделать из витаплазмы маленькую коричневую зверушку, к тому же невидимую? А где же мозг и нервная система? Джо, шестьсот фунтов витаплазмы просто исчезли. Куда она могла деться? 
Джо молчал. 
Несколько часов подряд Гэллегер трудился, как безумный. 
— Сейчас мне нужно побольше узнать об этих созданиях, объяснил он Джо. — Только тогда можно будет сказать, откуда они взялись и как оказались у меня. А также выяснить, куда делись Хардинг и дедушка. А потом... 
— Сядь и подумай. 
— Именно в этом и заключается разница между нами. У тебя нет инстинкта самосохранения. Ты бы спокойно сидел и размышлял, даже если в пальцах твоих ног начиналась цепная реакция. Но я — другое дело. Я слишком молод, чтобы умирать. Я все время думаю о тюрьме. Пожалуй, нужно выпить. Если бы я мог выйти на орбиту, мое чертово подсознание все бы устроило наилучшим образом. Как там насчет маленькой коричневой зверушки? Ты ее видишь? 
— Нет, — ответил Джо. 
— Тогда, может, удастся пропустить стаканчик. — После очередной попытки, закончившейся полным крахом, Гэллегер взорвался: — Никто не может двигаться так быстро! 
— Ускоренный обмен веществ. Видимо, она почувствовала алкоголь. А может, у нее есть какие-то дополнительные чувства. Даже я едва ее сенсирую. 
— Если я смешаю виски с нефтью, то, может, тогда это маленькое пьяное чудовище оставит меня в покое. Но такое я и сам не смогу выпить! Ну ладно, за дело, — буркнул Гэллегер, и принялся испытывать на голубоглазом генераторе один реактив за другим, без малейшего, впрочем, успеха. 
— Мир познаваем, — вновь постулировал Джо. 
— Заткнись. Интересно, можно ли посеребрить это создание? Тогда оно будет неподвижно. Впрочем, оно и так не двигается. А как оно питается? 
— Я бы сказал, с помощью осмоса. 
— Возможно. Но чем? 
Джо раздраженно забренчал. 
— Имеется масса способов решить твою проблему. Инструментализм. Эмпиризм. Витализм. Начни с a posteriori и перейди к a priori. Для меня совершенно очевидно, что ты решил проблему, поставленную перед тобой "Надпочечниками". 
— Решил? 
— Конечно. 
— А каким образом? 
— Очень простым. Мир познаваем. 
— Перестань повторять этот трюизм и помоги мне! Кстати, ты не прав. Мир познаваем, но только для совокупного разума всего человечества. 
— Вздор. Философское невежество. Если ты не можешь доказать свой тезис с помощью чистой логики, значит, ты проиграл. Те, кто во главу угла ставят эксперимент, достойны лишь презрения. 
— Какого черта я сижу и обсуждаю с роботом философские абстракции? А что ты скажешь, если я докажу, что твое мышление кончится, как только я разобью ломом твой радиоатомный мозг? 
— Ладно, убей меня, — предложил Джо. — От этого проиграет все человечество, да и ты тоже. Мир обеднеет, когда меня не станет. Но насилие ничего не значит для меня, у меня ведь нет инстинкта самосохранения. 
— Слушай, Джо, — Гэллегер решил зайти с другой стороны. — Если ты знаешь ответ на мой вопрос, то почему же молчишь? Продемонстрируй мне свою великолепную логику. Убеди меня, не прибегая к эксперименту, а с помощью одних рассуждений. 
— А чего ради мне убеждать тебя? Хватит того, что я сам убежден. Кроме того, я так красив и совершенен, что не представляю себе ничего лучшего, чем наслаждение самим собой. 
— Нарцисс, — буркнул Гэллегер. — Помесь Нарцисса с ницшеанским сверхчеловеком. 
— Мир познаваем, — ответил Джо. 
Дальнейшее развитие событий принесло повестку в суд для Джо. Шестеренки машины правосудия начали вращаться. Сам Гэллегер по какому-то странному капризу закона оставался пока вне его досягаемости. Однако основной принцип гласил, что сумма отдельных частей равняется целому. Джо квалифицировали как одну из частей, сумма которых равнялась Гэллегеру. Короче говоря, робот оказался в суде, где презрительно прислушивался к полемике сторон. 
Сопровождали его Гэллегер и Мердок Маккензи в окружении отряда адвокатов. Это было предварительное следствие. Гэллегер не обращал на Джо внимания, поглощенный вопросом, как бы обуздать строптивого робота, который знал все нужные ответы, но не желал говорить. Он даже начал изучать философию, чтобы побить Джо его собственным оружием, но пока единственным результатом усилий была головная боль и невыносимая жажда. Даже за пределами своей лаборатории он испытывал танталовы муки. Невидимая коричневая зверушка следовала за ним по пятам, исправно воруя алкоголь. 
Внезапно один из адвокатов Маккензи вскочил, как ошпаренный. 
— Протестую, — воскликнул он. Последовал яростный спор о том, квалифицировать ли Джо как свидетеля или как вещественное доказательство, и если как последнее, то вызов в суд не имеет силы. Судья задумался. 
— По-моему, — заявил он, — проблема сводится к следующему: детерминизм против волюнтаризма. Если этот... гмм... робот обладает свободой воли... 
— Ха! — фыркнул Гэллегер и тут же получил замечание от бейлифа. 
— ...тогда он свидетель. Но с другой стороны имеется возможность, что робот в вопросах мнимо свободного выбора является механическим продуктом наследственности и окружающей среды. Само собой, говоря о наследственности, следует подразумевать... 
— Разумен робот или нет, ваша честь, не имеет для нас значения, — заметил прокурор. 
— Не согласен. Закон требует уваж... 
— Можно мне сказать, ваша честь? — вмешался Джо. 
— Твоя способность говорить почти автоматически дает тебе такое право, — ответил судья, сконфуженно поглядывая на робота. — Мы слушаем. 
Джо явно нашел связь между законом, логикой и философией, и радостно заговорил: 
— Я уже все это обдумал. Мыслящий робот — существо разумное. Я мыслящий робот, следовательно, разумное существо. 
— Ну и кретин, — охнул Гэллегер. — Даже я могу указать слабые стороны этого ублюдочного силлогизма. 
— Тихо, — прошептал Маккензи. — Все юристы стараются так запутать дело, чтобы никто не мог в нем разобраться. Возможно, ваш робот не такой идиот, как вы думаете. 
Началась перепалка о том, являются мыслящие роботы разумными существами или нет. Гэллегер не знал, что и думать. Вопрос оставался неясным, пока из лабиринта противоречий не вывели рабочее положение, что Джо все-таки разумное существо. Этому здорово обрадовался прокурор. 
— Ваша честь, — заявил он, — мы узнали, что два дня назад мистер Гэллоуэй Гэллегер отключил робота, представшего сегодня перед нами. Это правда, мистер Гэллегер? 
Рука Маккензи пригвоздила Гэллегера к месту. Один из защитников встал, чтобы ответить на вопрос. 
— Мы ни в чем не признаемся, — заявил он. — Однако если обвинение сформулирует теоретический вопрос, мы на него ответим. 
Теоретический вопрос был сформулирован. 
— Итак, господин прокурор, теоретический ответ: "да". Робота этого типа можно включать и выключать. 
— А может робот этого типа выключить себя сам? 
— Да. 
— Но в данном случае такого не было? Мистер Гэллегер отключил робота два дня назад в то самое время, когда в его лаборатории находился мистер Джонас Хардинг. 
— Теоретически все верно. Имело место временное отключение. 
— В таком случае, — сказал прокурор, — мы хотим допросить робота, квалифицированного судом как разумное существо. 
— Решение по этому вопросу должно носить рабочий характер, — запротестовал один из защитников. 
— Согласен, ваша честь... 
— Хорошо, — сказал судья, таращась на Джо. — Задавайте вопросы. 
— Э-э... — Прокурор, оказавшись перед роботом, заколебался. 
— Зови меня Джо, — подсказал тот. 
— Спасибо. Так вы подтверждаете, что мистер Гэллегер отключал вас в упомянутое время? 
— Да. 
— В таком случае, — торжествующе сообщил прокурор, — я обвиняю мистера Гэллегера в нападении и... побоях. Поскольку работ признан разумным существом, всякие действия, направленные на лишение его сознания или способности передвигаться, противоречат закону и могут быть квалифицированы как сознательное нанесение увечья. 
Адвокаты Маккензи зашевелились. 
— Что это означает? — спросил Гэллегер. 
— Вас вместе с роботом могут задержать как свидетелей, — шепнул один из адвокатов, потом встал. — Ваша честь, все наши ответы давались на чисто теоретические вопросы. 
— Но заявление робота было ответом на совершенно конкретный вопрос, — заметил прокурор. 
— Робот не был приведен к присяге. 
— Это легко исправить, — сказал прокурор, и Гэллегер почувствовал, как разлетаются его последние надежды. Он принялся лихорадочно рассуждать, а разбирательство продолжалось. 
— Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды? 
Гэллегер вскочил. 
— Ваша честь, я протестую! 
— А против чего, собственно? 
— Против приведения робота к присяге. 
— Ага! — сказал Маккензи. 
Судья задумался. 
— Пожалуйста, объяснитесь, мистер Гэллегер. Почему этого робота нельзя приводить к присяге? 
— Такая присяга имеет смысл только для человека. 
— Почему? 
— Потому что она предполагает существование души. Или, по крайней мере, теизм, личную религию. 
Судья взглянул на Джо. 
— Пожалуй, в этом что-то есть. Джо, вы верите в какое-нибудь божество? 
— Верю. 
Прокурор просиял. 
— Значит, мы можем продолжать. 
— Минуточку, — поднялся Мердок Маккензи. — Могу я задать свидетелю вопрос? 
— Пожалуйста. 
Маккензи повернулся к роботу. 
— Джо, ты не мог бы нам сказать, каково твое божество? 
— Разумеется, — ответил робот. — Это я сам. 
С этого момента судебное разбирательство превратилось в теологический спор. 
Когда временно освобожденный Гэллегер вместе с Джо отправлялся домой, юристы обсуждали животрепещущий вопрос: сколько ангелов могут поместиться на кончике иглы. Дело не могло двинуться с места до той поры, пока не будут установлены религиозные принципы робота. Все время, пока они летели в воздушном такси, Маккензи пытался убедить Джо в преимуществах кальвинизма. 
Уже у самой двери он позволил себе небольшую угрозу. 
— Я не хотел ставить вас в такое трудное положение, обратился он к Галлегеру, — однако под угрозой тюрьмы вы будете работать гораздо эффективнее. Не знаю, долго ли мне удастся покрывать вас, но если вы быстро выполните условия... 
— Какие условия? 
— О, мне нужно немного. Для начала — тело Джонаса... 
— Ха! — ответил Гэллегер. 
Вернувшись в лабораторию, он сел и впрыснул себе в рот порцию алкоголя, прежде чем успел подумать о маленькой коричневой зверушке. Потом лег, переводя взгляд с голубоглазого негенератора на Джо и обратно. 
— Старая китайская пословица гласит, — наконец заговорил он, — что тот, кто первый откажется от словесных аргументов и начнет размахивать руками, признается в интеллектуальной несостоятельности. 
— Разумеется, — ответил Джо. — Это не подлежит ни малейшему сомнению: если для доказательства своей правоты тебе нужен эксперимент, значит, ты плохой философ и логик. 
Гэллегер вновь прибег к казуистике: 
— Первый уровень: человекообразное животное — размахивание кулаками. Второй уровень: человек — чистая логика. А как быть с третьим уровнем? 
— С каким еще третьим уровнем? 
— Мир познаваем. Но только для человека, а ты не человек. Твое божество не антропоморфно. Итак, три уровня: животное, человек и то, что мы для удобства назовем сверхчеловеком, хотя ему вовсе не обязательно иметь с человеком что-то общее. Мы всегда приписывали теоретическому сверхсуществу божественные черты. Пусть это существо третьего уровня называется Джо. 
— Резонно, — заметил Джо. 
— В данной ситуации две основные логические концепции не находят применения. Мир познаваем для чистого разума, но вместе с тем и для опыта, соединенного с разумом. Но такие концепции второго уровня настолько же элементарны для Джо, насколько идеи Платона для Бэкона. — Гэллегер скрестил пальцы за спиной. — Возникает вопрос: что означают для Джо операции третьего уровня? 
— Божественность? — предположил робот. 
— Не забывай, что у тебя есть дополнительные чувства. Ты можешь сенсировать, что бы это ни значило. Нужны ли тебе еще традиционные логические методы? Скажем... 
— Да, — признался Джо, — я сенсирую. А еще могу когитовать. Гмм... 
Гэллегер вдруг вскочил с дивана. 
— Ну и дурень же я! "Выпей меня" — вот он ответ. Заткнись, Джо, иди в угол и сенсируй себе на здоровье. 
— Но я сейчас когитую. 
— Тогда когитуй. Меня наконец-то осенило. Когда я вчера проснулся, то думал о бутылке с надписью "Выпей меня". Алиса, когда выпила бутылочку, уменьшилась, верно? Та-ак... где у меня энциклопедия? Жаль, что я так слаб в технике. Вазоконстриктор... гомеостатический... — о, есть! — демонстрирует механизм метаболизма, регулирующего вегетативную нервную систему. Метаболизм. Интересно... 
Гэллегер направился к лабораторному столу и осмотрел все бутылки. 
— Жизнь — вот сущность всего, а все прочее лишь ее проявления. Я должен был решить некую проблему для фирмы "Надпочечники Лимитед". Здесь были Джонас Хардинг и дедушка. Хардинг дал мне час на выполнение своего заказа. Вопрос заключался... в создании опасного и вместе с тем безвредного животного. Парадокс. Нет, не то. Клиенты Хардинга хотели переживать волнующее приключение и одновременно оставаться в безопасности. Лабораторных животных у меня нет... Джо! 
— Ну, что еще? 
— Смотри, — сказал Гэллегер, налил в стакан выпивку и смотрел, как она исчезает. — Что случилось с выпивкой? 
— Ее выпила маленькая коричневая зверушка. 
— А случайно, это не мой дед? 
— Он самый, — ответил Джо. 
Гэллегер виртуозно выругался. 
— Что же ты мне сразу не сказал, ты... 
— Я ответил на твой вопрос, — откликнулся робот. — Дедушка ведь смуглый, верно? И он, несомненно, животное. 
— Но почему маленькое? Я думал, это будет существо размером с кролика. 
— Единственным критерием оценки является сравнение с размерами данного вида. В сравнении со средним человеческим ростом дедушка мал. Вот и получается маленькая коричневая зверушка. 
— Итак, это дед, — повторил Гэллегер, возвращаясь к лабораторному столу. — Просто его переключили на большую скорость. Ускоренный обмен веществ. Адреналин... Гммм... Теперь, когда я знаю, что искать, возможно... 
Он умолк. Уже темнело, когда он влил в стакан содержимое небольшой пробирки, добавил туда порцию виски и подождал, пока смесь исчезнет. 
Вскоре что-то замелькало то в одном, то в другом углу комнаты, начало постепенно материализоваться и наконец превратилось в дедушку. Дед стоял перед Гэллегером, трясясь как студень, по мере того, как проходило действие ускоряющего средства. 
— Как дела, дедуля? — успокаивающе спросил Гэллегер. 
Лицо старика выражало ярость, впервые в жизни он был пьян. Гэллегер с безграничным удивлением таращился на него. 
— Я возвращаюсь в Мэйн, — заплакал дед и рухнул навзничь. 
— Никогда я не видел столько рохлей одновременно, сказал он, пожирая жаркое. — Боже, как я голоден. В следующий раз хорошенько подумаю, прежде чем дам сделать себе укол. Сколько месяцев я был в этом состоянии? 
— Два дня, — ответил Гэллегер, старательно перемешивая микстуру. — Это было средство, ускоряющее обмен веществ. Ты просто жил быстрее, вот и все. 
— Вот и все! Да я вообще не мог есть! Все было для меня слишком твердым. Единственное, что мне подходило, это алкоголь. 
— Да? 
— Я не мог кусать, даже искусственными зубами. А виски имело такой вкус, словно его раскалили докрасна. Жаркое вроде этого было просто исключено. 
— Ты просто жил быстрее. — Гэллегер посмотрел на робота, продолжавшего молча когитовать в углу. — Э-э... минуточку. Противоположностью ускорению является замедление... Дед, а где Джонас Хардинг? 
— Вон он, — ответил старик, указывая на голубоглазый негенератор и тем самым подтверждая подозрение Гэллегера. 
— Витаплазма. Да, именно так. Потому мне и прислали столько витаплазмы. — Гэллегер осмотрел гладкую поверхность мнимого генератора, попытался сделать подкожную инъекцию, но не сумел воткнуть иглу. Тогда он капнул немного вещества, полученного от смешивания содержимого различных бутылок, на кожу существа. Помогло. Он ввел в это место иглу шприца и с удовольствием смотрел, как меняется цвет кожи, а все создание становится светлым и пластичным. — Витаплазма! — торжествовал он. — Обычные искусственные белковые клетки. Ничего удивительного, что оно казалось таким твердым. Я применил формулу замедления, перейдя к молекулярному гомеостазису. Существо с таким медленным обменом веществ должно казаться твердым как железо. — Он принялся собирать руками протоплазму и вкладывать в контейнер. Вокруг голубых глаз начал формироваться череп, помалу обретали форму широкие плечи, торс... 
Вскоре на полу сидел неподвижный, как статуя, Джонас Хардинг. 
Его сердце не билось, он не дышал. Замедлитель поддерживал его в состоянии нерушимой инертности. 
Впрочем, не такой уж нерушимой. Гэллегер, уже взявшийся за шприц, остановился и посмотрел сначала на Джо, потом на деда. 
— А собственно, зачем я это сделал? — спросил он и тут же ответил: — Ограниченное время. Хардинг дал мне час на решение его проблемы. А время — штука относительная, особенно при таком медленном обмене веществ. Я сделал Хардингу укол замедлителя, чтобы он не ощущал течения времени. Ну-ка, посмотрим. — Гэллегер капнул чем-то на непроницаемую кожу Хардинга и смотрел, как это место смягчается и меняет цвет. 
— Гмм... Заморозив Хардинга, я мог бы работать неделями, а проснувшись, он решил бы, что прошло совсем немного времени. Но зачем мне понадобилась витаплазма? 
Дедушка осушил стакан пива. 
— В пьяном виде ты сам не знаешь, что творишь, — сказал он и потянулся за очередной порцией жаркого. 
— Это точно. Но Гэллегер Бис, по крайней мере, логичен. Его логика безумна, но она все-таки остается логикой. Так, подумаем. Я вспрыснул Хардингу замедляющую микстуру и он стал твердым и неподвижным. Не мог же я оставить его в таком виде, правильно? Все решили бы, что у меня в лаборатории труп. 
— Значит, он не мертвый? — спросил дедушка. 
— Боже сохрани! Он просто замедлен. Понял! Таким образом я замаскировал его тело. Заказал витаплазму, облепил ею Хардинга, а потом впрыснул ему замедлитель, который так действует на живую клеточную ткань, что она становится непроницаема и неподвижна. 
— Совсем сбрендил! — сказал дед. 
— Да, я безумен, — признался Гэллегер. — По крайней мере, таков Гэллегер Бис. И подумать только, ведь я оставил ему открытыми глаза, чтобы не забыть, когда протрезвею, кто скрывается подо всем этим. Для чего я, собственно, сделал магнитофон? Логика Гэллегера Бис еще фантастичнее логики Джо. 
— Не мешай мне, — отмахнулся Джо. — Я все еще когитую. 
Гэллегер вонзил иглу в вену Хардинга и ввел ему ускоряющее средство. Вскоре Джонас Хардинг шевельнулся, заморгал своими голубыми глазами и поднялся с пола. 
— Вы мне что-то кольнули? — спросил он, растирая руку. 
— У вас был обморок, — ответил Гэллегер, внимательно глядя на него. — Что касается вашей проблемы... 
Хардинг придвинул стул и сел, зевая. 
— Вы ее решили? 
— Вы дали мне на это час. 
— Действительно. — Хардинг посмотрел на часы. — Стоят. Итак? 
— Как вы считаете, сколько прошло времени с вашего прихода ко мне? 
— Полчаса? — предположил Хардинг. 
— Два месяца, — буркнул старик. 
— Оба вы правы, — заметил Гэллегер. — Я могу назвать третий срок, и тоже буду прав. 
Хардинг явно решил, что Гэллегер все еще пьян, и продолжал гнуть свое: 
— Ну так что с животным, которое нам нужно? У вас есть еще полчаса... 
— Они мне не нужны, — ответил Гэллегер, в мозгу которого вдруг вспыхнул яркий свет. — Ответ уже готов. Но не совсем такой, какого вы ждете. — Он удобно вытянулся на диване и задумчиво посмотрел на алкогольный орган. Сейчас, когда он снова мог пить, Гэллегер сознательно оттягивал упоительный момент. — Я не встречал вина прекраснее жажды, — заметил он. 
— А, болтовня все это! — бросил дед. 
— Клиенты "Надпочечников Лимитед" хотят охотиться, а поскольку им требуются сильные ощущения, животные должны быть опасны. Это кажется парадоксальным, но только на первый взгляд. Проблема состоит не в животном, а в охотнике. 
Хардинг недоуменно уставился на него. 
— То есть? 
— Тигры. Кровожадные людоеды. Львы. Ягуары. Африканские буйволы. Самые злобные и хищные животные. Вот частичный ответ на ваш вопрос. 
— Минуточку, — сказал Хардинг. — Я вижу, вы меня неправильно поняли. Наши клиенты не тигры. Мы поставляем не людей зверям, а наоборот. 
— Понадобится еще несколько опытов, — продолжал Гэллегер, — но основное уже ясно. Ускоритель. Замаскированный ускоритель обмена веществ с адреналином в качестве катализатора. Примерно так... 
И Гэллегер в ярких красках представил свою идею. 
Вооруженный ружьем клиент пробирается сквозь искусственные джунгли в поисках дичи. Он заплатил фирме некую сумму и получил внутривенный укол ускорителя. Эта субстанция уже включилась в его кровообращение, но пока не дает никакого эффекта — дожидается катализатора. 
Из зарослей выскакивает тигр и, оскалив клыки, бросается на клиента. Когда он почти касается когтями человека, надпочечная железа впрыскивает в кровь дозу концентрированного адреналина. 
Это и есть катализатор, приводящий ускоритель в действие. Клиент обретает невероятную скорость. Он уклоняется от лап тигра, внезапно застывшего в прыжке, и расправляется с ним раньше, чем перестанет действовать ускоритель. А когда это происходит, возвращается в фирму "Надпочечники и т.д.", где может получить очередной укол. 
Все очень просто. 
— Десять тысяч кредитов, — радостно произнес Гэллегер, пересчитывая деньги. — Остальное получу, как только решу вопрос с катализатором. Но это уже мелочи, любой химик справится. Однако меня забавляет перспектива встречи Хардинга с Мердоком Маккензи. Когда они сравнят время, может получиться потеха. 
— Я бы выпил, — сообщил дед. — Где у тебя бутылка? 
— Пожалуй, я даже смог бы доказать в суде, что решение проблемы заняло у меня не больше часа. Разумеется, часа Хардинга, но, в конце концов, время относительно. Энтропия, метаболизм — какая прекрасная дискуссия могла бы из этого выйти! Но не выйдет. Потому что это я знаю формулу ускорителя, а не Хардинг. Он заплатит остальные сорок тысяч, а вот Маккензи не получит ничего. В конце концов, я даю фирме "Надпочечники Лимитед" то, что определит ее успех, и в чем они так нуждаются. 
— Как бы то ни было, я возвращаюсь в Мэйн, — заявил дед, довольный собой. — Разве что ты дашь мне бутылку. 
— Так пойди и купи, — Гэллегер бросил старику несколько кредитов. — Купи парочку. Посмотрим, что нового придумали виноделы... Нет, я не пьян. Но вскоре буду. 
Гэллегер сунул мундштук органа в рот и принялся играть на клавиатуре алкогольные арпеджио. Дед вышел, скептически улыбаясь: не верил он всем этим новомодным штучкам. 
В лаборатории воцарилась тишина. "Тарахтелка" и "Чудовище" — два генератора — стояли и молчали. Ни у одного из них не было голубых глаз. Гэллегер экспериментировал с коктейлями и чувствовал, как его душу потихоньку наполняет приятное тепло. 
Джо вышел из угла, остановился перед зеркалом и залюбовался своими шестеренками. 
— Ты закончил когитовать? — с иронией спросил Гэллегер. 
— Да. 
— Разумное существо, ничего не скажешь. Ох уж эта твоя философия! Ну что ж, дружок, в конце концов оказалось, что я прекрасно обхожусь без твоей помощи. Проваливай. 
— Ты неблагодарен, — сказал Джо. — Но выводы из моей суперлогики ты все же сделал. 
— Из твоей... чего? Шестеренки у тебя заело, что ли? Из какой еще суперлогики? 
— Третьего уровня, конечно. Мы говорили об этом недавно, потому я и когитовал. Не думаешь же ты, что решил проблему своим слабеньким мозгом, запертым в непрозрачном черепе? 
Гэллегер резко сел. 
— О чем ты болтаешь? Логика третьего уровня? Но ведь ты не... 
— Тебе не понять. Это более сложно, чем "ноумен" Канта, который можно постичь только мысленно. Чтобы это понять, ты должен уметь когитовать, но... Что ж, собственно, это и есть третий уровень. Это... сейчас, сейчас... демонстрация природы вещей, исходя из того, что они происходят не сами по себе. 
— Эксперимент? 
— Нет, когитация. Я перевожу все вещи из материальной сферы в область чистой мысли и только тогда делаю логические выводы. 
— Но... минуточку. Ведь кое-что произошло! Я понял, что случилось с дедушкой и Хардингом, и разработал ускоряющее средство... 
— Это тебе только кажется, — сказал Джо. — Я просто когитовал, а это процесс суперинтеллектуальный. Когда же я закончил, события просто не могли не произойти. Но, надеюсь, ты не думаешь, будто они происходили сами по себе? 
— Так что же это за когитация такая? 
— Этого ты никогда не узнаешь. 
— Но... но ведь ты уверяешь, будто явился первопричиной... нет, это волюнтаризм или... логика третьего уровня? Гэллегер вновь опустился на диван, вглядываясь в робота. Кем это ты себя вообразил? Deus ex machina?
Джо взглянул на узор шестеренок, заполняющих его грудную клетку. 
— А кем же еще? — важно вопросил он. 

Привет от автора

— Если ты не враг себе, — сказал кот, — то уберешься отсюда. И быстро. 
Сэм Трейси задумчиво похлопал по бутылке, лежавшей в кармане плаща. Жест этот был всего лишь мимолетным признанием своей слабости, поскольку репортер "Джорнела" не был пьян. У него имелось несколько пороков; в том числе любил он довольно доходный шантаж, но пьянством не грешил. Нет, существовало более простое объяснение этого факта — чревовещание. 
Взгляд Трейси скользнул поверх кота, туда, где возвышалась мрачная усадьба Болдуина Гвинна — большой старый дом, расположенный в дальней части Лаурел-Кэньон. На подъездной дороге не было никаких машин. Это хорошо. Трейси предпочитал разговор без свидетелей. Гвинн заплатит, куда он денется. Улики против него были сокрушительны. А поскольку Трейси был единственным человеком, обладавшим ими, сама собой напрашивалась попытка заработать. В подобном поведении не было ничего нового, ни для Голливуда, ни для Сэма Трейси. Он был худым и смуглым сорокалетним мужчиной с циничным выражением на орлином лице, и искренне верил, что способен добиться чего угодно. Правда, до сегодняшнего вечера ему не приходилось сталкиваться с чародеями, но это не имело особого значения: Гвинн совершил ошибку, и это должно означать деньги на счету Трейси. А он всегда нуждаются в деньгах. Серия привлекательных блондинок, к которым у него была врожденная слабость, шоссе Санта Анита и казино на Сансет-стрит очень быстро опустошали его счет. Впрочем, у Трейси были влиятельные друзья, и он всегда соглашался замять скандал... при условии оплаты наличными. При этом он никогда не тревожил вдов и сирот — у них редко водились деньги. 
Сейчас в одном его кармане лежала бутылка виски, в другом многозначительные фотографии, а в третьем — необычайно полезный автоматический пистолет, помогавший выходить из трудных положений. Была глубокая ночь. Дом Гвинна стоял на окраине Голливуд-Хиллз в одиночестве, хотя пара огоньков и сверкала на далеких склонах. Звезды и луна ярко светили над головой журналиста, а его темное "купе", стоявшее под деревом, не бросалось в глаза. Толстый черный кот с белыми митенками лап присел на бордюре и уставился на Сэма Трейси. 
— Чревовещание, мистер Гвинн, — мягко сказал репортер, — годится для простачков. Не стоит проверять на мне ваши способности. 
— Чревовещание, как же, — кот угрюмо таращился на него. — Приживала не узнаешь? Болди знает, что ты придешь, и очень волнуется. Мне бы не хотелось потерять его. Если ты, гнида, что-нибудь ему сделаешь, я лично тобой займусь. 
Трейси попытался его пнуть, но кот ловко увернулся, яростно выругался и скрылся за кустом, из-за которого еще какое-то время доносились тихие, но изощренные ругательства. Репортер поднялся на крыльцо и позвонил. 
— Дверь открыта, — сообщил ему кот. — Тебя ждут. 
Трейси пожал плечами, но послушал совета. Комната, в которой он оказался, была большой, со вкусом обставленной и нисколько не походила на нору практикующего волшебника. На стенах висели изящные офорты, на полу лежал бухарский ковер. За большим столом у окна сидел полный мужчина, один глаз у него косил. С несчастным видом он вглядывался в лежавшую перед ним открытую книгу. 
— Привет, Гвинн, — сказал журналист. 
Гвинн вздохнул и поднял голову. 
— Привет, Трейси. Садись. Хочешь сигару? 
— Нет, спасибо. Ты меня знаешь? 
Гвинн указал на хрустальный шар, что покоился на треножнике в углу. 
— Я видел тебя в нем. Ты, конечно, не поверишь, но я и вправду волшебник. 
— Разумеется, — усмехнулся Трейси. — Я верю. И многие другие тоже. Ина Фэйрсон, например. 
Гвинн даже не дрогнул. 
— В моей профессии такие вещи неизбежны. 
— Это очень неприятно для Ины Фэйрсон. И в газетах будет выглядеть неважно. Я бы даже сказал — фатально. 
— Знаю. Для меня это означало бы газовую камеру, в лучшем случае многолетнее заключение. К сожалению, я ничего не могу с этим поделать. 
Трейси вынул из кармана фотографии и положил на столе. Он не сказал не слова. Гвинн, качая головой, просмотрел документы. 
— Я вижу, у тебя есть все доказательства. Но вся проблема в том, что я не могу платить шантажистам. Это мне запрещено. 
— Шантаж — нехорошее слово, — заметил Трейси. — Назовем это дивидендами. Пять тысяч зеленых — и улики идут в канализацию. Завтра будет дороже. 
— Ты не понял, — объяснил Гвинн. — Несколько лет назад я подписал договор с дьяволом, и в контракте были определенные условия. Одно из них запрет платить шантажистам. 
— Как хочешь, — Трейси пожал плечами. — Можешь оставить себе эти фотки. Негативы, разумеется, у меня. В завтрашнем "Джорнеле" ты найдешь статью на эту тему. 
— Нет... нет. Этого бы я не хотел. — Гвинн печально взглянул на лежавшую перед ним книгу и с треском захлопнул ее. 
Выражение лица Трейси не изменилось, но в глазах его вспыхнул интерес. Небольшой томик походил на дневник или на книгу для расчетов. Неплохо было бы взглянуть в нее. Там могли оказаться фамилии, факты и цифры, из которых он мог бы извлечь выгоду. 
У книжечки был гладкий переплет из коричневой материи, на которой выделялся белый овал. Золотые буквы образовывали надпись: "Болдуин Гвинн". Трейси видел ее вверх ногами. 
— Я не собираюсь торчать здесь всю ночь, — заявил он. — Мне нужен ответ, все равно какой. В зависимости от него я и буду действовать. 
Гвинн коснулся пальцем нижней губы. 
— Это, конечно, ничего не даст, — буркнул он. — Однако... 
Он бросил в камин горсть пустоты, и пламя окрасилось в голубой цвет. Волшебник вынул из воздуха восковую фигурку и внимательно пригляделся к ней. Она имела шесть дюймов росту и была точной копией Трейси. 
Гвинн бросил ее в огонь. 
— Я слышал об этом, — заявил репортер. — Но не верю. 
— Значит, не подействует, — буркнул Гвинн, но все-таки подождал немного. На мгновение Трейси почувствовал неприятный жар, но не подал виду. Он с иронией улыбнулся, и ощущение прошло. 
А потом безо всякого предупреждения в комнате появился кто-то третий. Его звали Эйди Монк. Два года назад он был казнен, а процесс начался с подачи Трейси. Монк не хотел платить. Трейси всегда боялся этого человека: уж больно ловко он обращался с ножом. Несколько месяцев, пока Монка не схватили, Трейси шарахался от собственной тени. 
Монк тоже был лишь тенью, и Трейси знал об этом. Гипноз — старый фокус. И все-таки, ненависть, горевшая в глазах пришельца, беспокоила его. 
Монк поднял пистолет и выстрелил. Пули, разумеется, были не настоящими. Трейси скорчился, ожидая удара, и с удивлением отметил, что дрожит. Гипноз, а все-таки... 
Монк отбросил пистолет и вынул длинный нож. Трейси всегда боялся этого ножа. Он пытался смотреть сквозь фантом, однако тот был довольно плотен, хотя, конечно же, нематериален. Одно дело пули. Нематериальные пули. А нож, каким-то образом — совсем другое. Голубоватая искра горела на лезвии. 
Трейси не хотел, чтобы нож, пусть даже нематериальный, перерезал ему горло. Он был испуган, сердце учащенно колотилось. Он торопливо потянулся за оружием. 
— Убери его, Гвинн, — хрипло приказал он. — Быстрее! 
В комнате было темно, и он не видел волшебника. Монк подходил все ближе, смеясь и поигрывая ножом. Трейси закусил губу, отступил на шаг и выстрелил. И тут же пожалел об этом. 
Впрочем, он пожалел еще больше, когда Монк исчез, и появился скорчившийся на стуле Гвинн с простреленной головой. Широко открытые глаза чародея уже ничего не видели. Несколько минут Трейси стоял неподвижно, тяжело дыша. Потом сунул пистолет в карман, подошел к столу и взял коричневую книжечку. Он не коснулся тела, а выходя, вытер платком дверные ручки. Когда его окружила темнота ночи, Трейси нашел в кармане бутылку и сделал большой глоток. Полегчало. 
— Что мне оставалось?.. — сказал он вслух и умолк, оглядевшись по сторонам. Ничто не шевелилось. 
Кроме кота. Он появился из мрака и посмотрел иа Трейси сверкающими зелеными глазами. 
— Остается еще месть, — сообщил он, хлеща себя по бокам хвостом. — А я не простой приживал. Болди был хорошим человеком. Беги, Сэм Трейси. У тебя не будет неприятностей с полицией. Зато я их тебе обещаю. Я и мои друзья. Будет нелегко, потому что у тебя есть книга, но я справлюсь. 
И он зевнул, показав журналисту розовый язычок. 
Трейси подумал о постгипнотических явлениях и опустил пистолет. Кот исчез, с магической грацией всех котов. Человек покачал головой и спустился с крыльца. Он сел в машину и запустил двигатель. 
Нелегко было развернуться на узкой извилистой дороге, но Трейси справился без особого труда. Проезжая на второй скорости вдоль края каньона, он вглядывался в черную линию посреди мостовой и думал. Убийство. К тому же, первой степени. К счастью, он не оставил следов. 
Трейси закусил губу. Он становился нервным и стрелял по теням. К сожалению, за этой тенью оказался Гвинн. Однако... 
Однако с этим уже ничего не поделаешь, а перебирать все это в памяти было наихудшим из возможных занятий. Лучше всего просто забыть об этом. Черт побери, когда-то в Чикаго убийство не представляло из себя ничего особенного. Так почему сейчас должно быть по-другому? 
И все-таки ему было не по себе. Трейси всегда старался сохранить руки чистыми. Благодаря природной флегматичности, он давно оправдал для себя свое ремесло шантажиста. В этом мире награду выигрывал самый быстрый. Медлительная лошадь проигрывала, разве что получала допинг. И если кто-то бывал достаточно хитер, чтобы использовать искусственный стимулятор, это вовсе не значило, что он мерзавец. Разве что по искусственным нормам, на которые Трейси привык не обращать внимания. 
Если ты достаточно хитер, чтобы наложить лапу на левые деньги, это хорошо. И лучше, гораздо лучше, чем жить на одну зарплату журналиста. 
И все-таки Трейси был потрясен. 
— Самооборона, — буркнул он себе под нос и закурил, что строго запрещалось на этих пожароопасных землях. Впрочем, он тут же затушил сигарету, чтобы не нарываться на неприятности. 
В свете фар внезапно появился великан, узловатый, страшный, и Трейси в панике крутанул руль. Это был просто дуб, но впечатление было жуткое. 
На мгновение перед глазами мелькнуло огромное лицо ведьмы, шевелящиеся отвислые губы, горящие зеленые глаза. 
Видение исчезло, но он по-прежнему чувствовал на губах горький привкус страха. Трейси свернул на боковую дорогу и остановился, вглядываясь в темноту. Плохо дело. Он никак не мог позволить себе сейчас ударяться в истерику. 
Глотнув виски, он встряхнулся и вытер губы тыльной стороной ладони. Усевшись поудобнее, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Через минуту все будет в порядке. Дорога по каньону была извилиста и крута, и Трейси решил не рисковать, пока не перестанут дрожать руки. 
Ему вдруг вспомнился дневник Гвинна, лежавший рядом на сиденье коричневый томик, чуть меньше in octavo. Трейси взял его в руки и зажег плафон. 
Странно, но теперь на обложке золотыми буквами было написано: "Сэмюэль Трейси". 
Трейси долго смотрел на надпись, потом осторожно коснулся пальцем белого овала — он был гладкий и стеклянистый, возможно, пергаментный. Потом открыл книгу. Номер страницы -17— был отпечатан в правом верхнем углу большими цифрами, а под ним находилась всего одна фраза, написанная неровно, видимо, от руки. Она гласила: 
"Оборотни не взбираются на дубы". 
Трейси перечитал ее еще и еще — фраза не изменилась. Нахмурившись, он перевернул несколько страниц. 
"Он блефует". 
И это все. Два слова. Мягко говоря, таинственно. Это явно не было дневником Гвинна. Книга, скорее, напоминала "Finnegan's Wake". 
Трейси листал дальше. Страница 25 предлагала: 
"Попробуй через ветровое стекло". 
А страница 26: 
"Говори правду и никого не бойся". 
Через несколько страниц Трейси нашел прямо противоположную фразу: "Все отрицай". 
Были и другие непонятные указания: "Не тревожься о плохих сборах", "Целься ему в глаз", "Ничего не говори, пока не вернешься на Землю" и "Попытайся еще раз". Для сборника афоризмов книга была куда как загадочна. Трейси испытывал смутное ощущение, что оказался на краю тайны... и очень важной. Вот только не мог понять ее смысла. 
К черту все это. Гвинн просто спятил, а книга ничего не значила. Или... 
Холодало. Трейси скривился, бросил томик на сиденье и завел двигатель. Единственным невыясненным вопросом оставалась его фамилия на обложке. Раньше там была фамилия Гвинна... или все-таки нет? Теперь Трейси уже не был уверен, так ли это. И это успокаивало. 
Он вновь выбрался на дорогу и двинулся вдоль каньона, спеша выбраться на основное шоссе. Как обычно, движение было весьма оживленным, поскольку трасса напрямую соединяла Голливуд и Долину. 
Катастрофа не явилась совершенно неожиданной. Слева от шоссе тянулся ров, справа росло дерево. Внезапно фары высветили во мраке нечто абсолютно иное. Второй раз за ночь Трейси увидел серое, сморщенное, перекошенное лицо ведьмы, приоткрывшийся в улыбке беззубый рот, лохматую голову, словно кивающую ему. Он был уверен, что видел чудовищную фигуру женщины, каким-то образом вплетенную в ствол и ветви. Дерево обрело человеческий облик, изогнулось, раздвинуло широкие плечи, а потом наклонилось к дороге... 
... и рухнуло. Трейси затаил дыхание и вдавил акселератор, одновременно выкручивая руль влево. Холодный двигатель укоризненно закашлял, не давая дополнительной мощности. Это и решило дело. Дерево повалилось, толстый сук оказался под колесами. С неприятным звуком лопнули покрышки, слабость парализовала репортера, а его "купе" перевалил через край рва, перевернулся через крышу, соскользнул вниз и замер на боку. 
У Трейси гудело в голове, словно он оказался внутри колокола, тело пронзали острые вспышки боли. Он оказался зажат рулевым колесом, которое к счастью, не расплющило ему грудную клетку. На ощупь потянулся он к стартеру, чтобы выключить зажигание, но искра сказала ему, что уже слишком поздно. 
Машина горела. 
Трейси с трудом попытался выпрямиться. Закаленные стекла не разбились, поэтому он потянулся к дверям. Они были заблокированы. Репортер видел звезды и частично закрывающий их столб дыма. Красные язычки становились все настойчивее. Когда огонь доберется до бензобака... 
Издалека доносились крики: это шла помощь, но она наверняка опоздает. С тихим стоном он вновь навалился на дверь. Бесполезно — он не мог даже шевельнуть ее. Если бы удалось выбить стекло... 
Трейси взглядом поискал что-нибудь тяжелое, но не заметил ничего. Бардачок заклинило, а в своем неудобном положении он не мог даже снять башмак. Резкий запах бензина становился все сильнее. 
Что-то острое впилось ему в бок, и Трейси потянулся рукой, надеясь, что сумеет оторвать какой-нибудь кусок металла. Это оказалась книга. Белый овал на обложке сиял, в нем чернели две арабские цифры: 25. 
Инстинкт самосохранения обострил его чувства. Память подсказала фразу, прочитанную на двадцать пятой странице. Тайна книги внезапно раскрылась. 
"Попробуй через ветровое стекло". 
Трейси толкнул ладонью стеклянную плиту, стекло вывалилось, и он почувствовал дуновение холодного воздуха на потном лице. Треск пламени стал громче. 
Крепко сжимая книгу, он выбрался через отверстие, сдирая кожу с голеней. Потом, тяжело дыша, побежал по дну рва, пока отблеск огня не исчез из виду. С грохотом взорвался бензобак, и только тогда Трейси почувствовал, что силы покидают его. Он сел и уставился на книгу — она была сейчас лишь тенью, едва видимой в слабом свете луны. 
— О Боже! — сказал он. 
Потом он сунул книгу в карман разорванного плаща и вышел на дорогу. У обочины стояли машины, бегали люди с фонарями. Трейси направился к ним. 
Он испытывал раздражение при мысли о близящейся сцене. Единственное, чего он сейчас хотел, это полистать книгу где-нибудь в укромном месте. Скептицизм его исчерпал себя. Правда, он повидал достаточно всякого, чтобы избавиться и от легковерия. Вся эта история могла быть случайностью, хотя вряд ли... 
Началась обычная в таких случаях суматоха: расспросы, громкие бестолковые разговоры и заверения самого Трейси, что он не ранен. Наконец, сопровождаемый полицейским, он дошел до ближайшего дома и позвонил в свою страховую компанию. Тем временем вызвали такси. 
Трейси попросил водителя остановиться у небольшого бара, и выпил несколько рюмок виски, прежде чем коснулся лежавшей в кармане книги. Лучше не доставать ее здесь. Впрочем, свет был не очень хорошим — видимо, здесь считали, что человек, когда напьется, выглядит не лучшим образом. 
Подкрепившись и чувствуя, как внутри нарастает возбуждение, Трейси добрался наконец до своей квартиры в Уилдшире. Закрыв за собой дверь, он включил свет и чуть постоял, поглядывая по сторонам. Потом подошел к дивану, зажег лампу и вынул книгу из кармана. 
Белый овал был пуст, на матовой коричневой обложке сверкала вытесненная золотыми буквами его фамилия. Трейси открыл книгу на странице 25. Там по-прежнему значилось: "Попробуй через ветровое стекло". 
Он закрыл книгу и открыл ее на форзаце; тот был чист. Зато следующая страница оказалась весьма интересной. Ему вновь бросилась в глаза собственная фамилия, написанная уже знакомым почерком. 
"Дорогой мистер Трейси. 
Возможно, вы уже обнаружили необычайные свойства grimoire. Его возможности ограничены, и каждый владелец имеет право воспользоваться указаниями, содержащимися на десяти страницах. Используйте их экономно. Привет от автора". 
Таинственно, но красноречиво. Трейси попытался найти в словаре, что это такое за grimoire, но такого слова не оказалось. Впрочем, он смутно припоминал, что оно означало магическую книгу, сборник заклинаний. Призадумавшись, еще раз пролистнул страницы. Заклинания? Нет, скорее уж, советы. И совет относительно ветрового стекла подоспел вовремя. 
Трейси криво усмехнулся. По крайней мере, в одном катастрофа ему помогла — он почти забыл об убийстве. А может, не следовало этого делать? Если полиция начнет что-то подозревать... Хотя с чего бы? Его присутствие в Лаурел-Кэньон легко объяснить, в конце концов, это оживленная трасса. А тело Гвинна в доме на отшибе найдут еще нескоро. 
Он встал, снял порванный плащ и брезгливо бросил его в угол. Трейси любил хорошо одеваться и испытывал от этого почти чувственное удовольствие. Войдя в ванну, чтобы принять душ, он почти сразу выскочил из нее в облаке пара, чтобы забрать с дивана книгу. 
Она ждала на табурете, пока он мылся, надевал пижаму и халат. Он держал ее в руке, когда вернулся в комнату, и не спускал с нее глаз, пока готовил себе выпивку. Напиток был крепким и, медленно потягивая его, Трейси чувствовал, как приятное тепло обволакивает его тело и разум. Только теперь он понял, насколько разволновался. 
Усевшись поудобнее, он задумался. Колдовство? А существует ли оно вообще? Он переворачивал страницы, но их содержание нисколько не менялось. Просто невероятно, как та фраза о стекле спасла ему жизнь. А другие страницы? На большинстве из них значились фразы, совершенно лишенные смысла. "Оборотни не взбираются на дубы". Ну и что? 
Трейси долил себе виски. Он слегка превысил свою обычную норму, но причина была уважительная. Впрочем, он не испытывал никаких признаков перебора, если не считать капелек пота на высоком загорелом лбу. 
— Из этого должно выйти нечто интересное, — произнес тихий голос. 
Это был кот. Красивый, толстый, с лоснящимся мехом, он сидел на стуле напротив репортера и гипнотизировал его таинственным взглядом. "Подвижная кошачья мордочка и язык, — подумал Трейси, — неплохо приспособлены для человеческой речи". 
Кот шевельнулся. 
— По-прежнему считаешь это чревовещанием? — спросил он. — Или галлюцинацией? 
Трейси встал, пересек комнату и осторожно вытянул руку. 
— Я бы хотел убедиться, что ты настоящий, — сказал он. — Можно? 
— Только осторожно. И без фокусов. Когти у меня острые, а чары еще острее. 
Удовлетворенный прикосновением к теплому меху, Трейси отступил и задумчиво посмотрел на животное. 
— Ну, ладно, — сказал он. — По крайней мере, мы пришли к тому, что я разговариваю с тобой и верю в твое существование. 
Кот кивнул. 
— Превосходно. Я пришел поздравить тебя с тем, как ловко ты увернулся от дриады. Хочу также заверить, что отступать не собираюсь. 
Трейси сел. 
— От дриады? Я всегда думал, что дриады красивы. Как нимфы, например. 
— Сказки, — коротко ответил кот. — Древнегреческий эквивалент репортерской утки. Сатиры, мой дорогой, занимались любовью только с молодыми легкомысленными дриадами. А те, что постарше... Не знаю, смог бы ты представить, как выглядит дриада калифорнийской секвойи. 
— Пожалуй, смог бы. 
— Ошибаешься. Чем старше антропоморфное существо, тем менее заметны различия. Ты обращал внимание на бесполость стариков? Разумеется, они умирают, прежде чем это зайдет слишком далеко. Стирается граница между человеком и богом, потом между человеком и животным, а затем между животным и растением. В конце концов остается только однородная чувствующая масса. Дальше нее лучше не заходить. Так вот, дриады секвойи зашли дальше. 
Настороженные и непроницаемые кошачьи глаза внимательно следили за ним. Трейси чувствовал, что разговор этот имеет какую-то цель. 
— Кстати, меня зовут Мег, — сообщил кот. 
— Значит, ты кошка? 
— Да, в этом воплощении. В естественной обстановке приживалы бесполы, но когда попадают на Землю, вынуждены подчиняться земным законам... по крайней мере, до некоторой степени. Ты, конечно, заметил, что никто, кроме тебя, не видел дриады. 
— Рядом никого не было. 
— Вот именно, — довольно заметила Мег. 
Трейси задумался, отчетливо понимая, что ведет сейчас борьбу с этим созданием. 
— Ну, хорошо, — он кивнул. — Перейдем к делу. Ты была этим... ну... приживалом Гвинна. Что из этого следует? 
— Я служила ему. Приживал, Трейси, служит для мага катализатором. 
— Ты не могла бы повторить? 
— Катализ — это ускорение химической реакции при помощи вещества, не принимающего в ней непосредственного участия. Вместо слова "химической" поставь слово "магической". Возьми конфету, воду, добавь серной кислоты, и получишь глюкозу и фруктозу. Возьми пентаграмму, кровь вола, добавь меня и получишь демона по имени Фарнегар. Это демон-лозовик, — добавила Мег, — он помогает отыскать спрятанные сокровища, однако и у него есть свои ограничения. 
Трейси продолжал размышлять. Все это звучало вполне логично. Веками в легендах упоминались приживалы колдунов, хотя использование этих существ всегда было вопросом спорным. Пресловутые слуги дьявола? Вздор! Катализатор — куда как проще, особенно для бедного, одурманенного алкоголем мозга Трейси. 
— Может, мы договоримся? — сказал он, глядя на Мег. — Ты же сейчас без работы, верно? А мне бы не помешало немного колдовских знаний. 
— Бред, — презрительно ответила кошка. — Думаешь, магией можно овладеть на курсах репортеров? Эта профессия требует высокой квалификации, умения использовать точные инструменты, развитой интуиции... Черт побери, Трейси, это больше, чем университетское образование. Нужно быть прирожденным лингвистом, чтобы справиться с заклинаниями. И обладать молниеносной реакцией, идеальным чувством времени. Гвинн учился двадцать три года, прежде чем получил козлиную шкуру. Ну и к тому же есть еще кое-какие формальности, касающиеся платы. 
Трейси кашлянул. 
— Но ведь ты знаешь колдовство. Почему бы тебе... 
— Потому, — мягко прервала его Мег, — что ты убил Гвинна. Мне этого не пережить. А я надеялась провести на Земле еще лет десять-двадцать. Здесь я свободна от некоторых малоприятных обязанностей, которые ждут меня в другом месте. 
— В аду? 
— Выражаясь по-вашему, да. Но наши с тобой представления об Аде совершенно различны. Впрочем, это вполне естественно, поскольку в нормальном состоянии мои чувства отличаются от твоих. 
Мег спрыгнула со стула и принялась расхаживать по комнате. Трейси нащупал в кармане книгу и крепко стиснул ее. 
— Это будет интересно, — заявила кошка. — Книга поможет тебе, но и у меня есть кое-какие чары. 
— Ты твердо решила меня... убить, — Трейси потянулся за плащом. Почему? 
— Я уже говорила. Из мести. 
— Так мы не договоримся? 
— Нет, — ответила Мег. — Меня не интересует ничего из того, что ты можешь предложить. Я похожу вокруг, а потом вызову саламандру или кого-нибудь в этом роде, чтобы от тебя избавиться. 
— А если я всажу в тебя пулю? — Трейси вынул из кармана пистолет и прицелился. — Ты ведь существо из плоти и крови. Что скажешь? 
Кошка села и спокойно посмотрела на него. 
— Попробуй, — сказала она. 
Безо всякой разумной причины репортер вдруг почувствовал страх и опустил оружие. 
— Я бы даже хотела, чтобы ты попытался меня убить, — заметила Мег. 
— К черту, — буркнул Трейси и встал, не выпуская книгу из руки. Нужно еще выпить. 
И вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. 
— И все-таки ты можешь быть галлюцинацией. Алкогольной. В таком случае... — он усмехнулся. — Можно предложить тебе сливок? 
— Спасибо, — ответила кошка. — С удовольствием. 
Наливая сливки в блюдце, Трейси ухмыльнулся своему отражению в зеркале. 
— Toujours gai, — сказал он сам себе. — Может быть, стоило добавить туда крысиного яда... 
Мег лакала сливки, не сводя глаз с Трейси, который делил внимание между виски и книгой. 
— Я все думаю над этой книгой, — сказал он. — Похоже, в ней нет ничего волшебного. Может, эти советы появляются, как... как предсказания ясновидца? 
Кошка тихо фыркнула. 
— Все не так, — объяснила она. — В этой книге пятьдесят страниц, и на них можно найти решение любой человеческой проблемы. 
— Это смешно, — Трейси нахмурился. 
— Вовсе нет! История любит повторяться, а люди живут жизнью отражений. Тебе не приходило в голову, что эталон жизни человечества можно выразить рядом уравнений? Пятьюдесятью уравнениями, если я не ошибаюсь. Если зайти достаточно далеко, можно найти наименьший общий знаменатель, но это уже превосходит человеческое понимание. Насколько я знаю, автор этой книги проанализировал историю жизни людей и сосредоточился на основных ее вариантах, после чего перевел уравнения в форму грамматических фраз. Это довольно простая семантическая проблема. 
— Пожалуй, мне этого не понять. Хотя, может быть... 13аb минус b равно 13а. "13аb" означает яйца, значит — "Цыплят по осени считают". 
— Довольно туманно, но общую идею ты уловил, — признала Мег. Правда, ты забыл о наседке. 
— Об инкубаторе, — рассеянно поправил ее Трейси. — Значит, в ней есть ответ на все человеческие проблемы? А как быть с этим: "Оборотни не взбираются на дубы"? Часто ли можно встретить оборотня? 
— Тут имеется в виду некоторый символизм. А также личные психологические ассоциации. Кстати, третий с конца хозяин этой книги сам был оборотнем. Ты бы удивился, узнав, насколько точно все это. 
— Кто ее написал? 
Кошка изумительно грациозным жестом пожала плечиками. 
— Разумеется, какой-то математик. Насколько я знаю, эта идея воплощала его хобби. 
— Дьявол? 
— Не волнуйся. Люди не настолько важны. Да и Земля тоже, разве что как интеллектуальное развлечение для других. Это примитивный мир, спокойный и скучный. Слишком низок фактор неопределенности. 
Трейси рассмеялся. 
— До меня наконец дошло, — объяснил он, — что я сижу и дискутирую с кошкой о семантике. 
Однако Мег уже исчезла. 
Знакомство с врагом притупляет бдительность, и кошка, конечно, прекрасно знала об этом. То, что Мег пила его сливки — эквивалент хлеба и соли — не имело никакого значения. Коты аморальны, а приживалы и вовсе вне морали. Получившаяся смесь весьма опасна. 
Однако Трейси, разум которого затуманило виски, сжимая книгу, словно щит, и чувствовал себя в безопасности. Он думал о логических формулах. 
— Это вопрос дедукции, — бормотал он. — Допустим этот... автор вычертил массу графиков и таким образом пришел к своим выводам. А потом проверил их с помощью индукции. Фью! — присвистнул он. От такой мысли кружилась голова. 
Трейси взглянул на книгу. Белый овал на обложке снова заблестел, на нем появился номер. Трейси почувствовал, как желудок подпрыгнул к горлу. 
Страница 34. 
Он быстро огляделся, ожидая худшего, однако квартира, казалось, не изменилась. Мег не вернулась. 
Страница 34 сообщала: "Канарейкам нужен кислород". 
Канарейкам? 
Трейси наконец вспомнил. Несколько дней назад один из друзей подарил ему дорогую певчую канарейку, от которой он еще не успел избавиться. Клетка висела в углу, прикрытая белой тканью. Из нее не доносилось ни звука. 
Трейси подошел и сдернул тряпку. Канарейка чувствовала себя не лучшим образом. Открыв клювик, она лежала на дне клетки и дергала лапками. 
Кислород? 
Трейси тихо свистнул, бросился к окнам и широко распахнул их одно за другим. От холодного воздуха закружилась голова — он даже не представлял, что настолько пьян. 
Однако не виски было причиной тошноты. Закусив губу, Трейси смотрел, как птичка медленно возвращается к жизни. Воздух в комнате был не настолько загрязнен, чтобы ее убить. Это не шахта. 
Шахта... газ... Ну конечно! Стиснув зубы, Трейси упал на колени возле газового обогревателя. Как он и предполагал, кран был открыт до отказа. Слышалось тихое шипение. 
Мег рассчитывала не только на магию, а кошачьи лапки были достаточно ловки. 
Трейси завернул кран и обошел квартиру. В спальне оказался еще один открытый крав. Тем временем канарейка пришла в себя и слабо зачирикала. Журналист накрыл клетку и задумался. 
Книга! Цифры на ее обложке поблекли, и Трейси почувствовал новый приступ страха. Он мог использовать ее десять раз — два из них уже были израсходованы. Оставалось восемь... всего восемь. А у Мег было еще множество идей и она жаждала отомстить. 
Какая-то смутная мысль зародилась в его голове, но не смогла выкристаллизоваться. Трейси расслабился, зажмурился, и мысль вышла из укрытия. 
В его распоряжении оказалась магическая сила и неограниченные возможности. Коричневая книжечка содержала решения всех человеческих проблем. Если бы ею владел Наполеон, Лютер или Цезарь! Жизнь — это ряд проблем. Люди не могли представить себе полного вида уравнений и потому совершали ошибки. 
"Однако книга, — подумал Трейси, — дает верные советы. Какая ирония судьбы, что такая мощь пропадает даром — такая уж сложилась ситуация. Я могу воспользоваться десятью решениями, а потом Мег завершит свою месть, уже не останавливаемая контрмагией книги. Какая потеря!" 
Трейси прижал ладони к вискам. У ног его разверзлась золотая шахта, и надо было лишь придумать способ воспользоваться ею. Каждый раз, когда ему будет угрожать опасность, книга подскажет решение, опирающееся на логические уравнения, а затем ее магия перейдет в состояние, — если так можно выразиться, — бездействия. 
Если бы Трейси угрожало разорение, такое положение наверняка было бы квалифицировано как опасность. Разве что истолкование этого слова включало только физическую угрозу. Хотелось верить, что подобных ограничений у книги нет. 
В таком случае, если он окажется перед лицом банкротства, книга сообщит номер страницы, которая его спасет. Но не будет ли это способ просто вернуться к прежнему финансовому состоянию? Нет, поскольку состояние это оказалось опасным, ввиду самого факта необходимости восстановления. 
Возможно, рассуждение это было несколько казуистическим, но Трейси не сомневался, что сумеет хорошо разыграть свои козыри. Он хотел денег. Следовало поставить себя в положение, когда разорение окажется неизбежным, и пусть книга приходит ему на помощь. 
Во всяком случае, он здорово надеялся на это. 
Всего восемь раз он мог прибегнуть к ее помощи, значит эксперименты отпадали. Он еще раз просмотрел книгу, прикидывая, как бы половчее использовать содержащуюся в ней информацию себе на пользу. Это казалось невыполнимым. Например, "Отрицай все". Конечно, в определенных обстоятельствах это был бы превосходный совет. Но как определить, что обстоятельства эти уже наступили? 
Разумеется, с помощью книги. 
Или, например, "Убийца ждет". Превосходный совет! Для Цезаря он был бы на вес золота, впрочем, как и для всех цезарей. Зная, что убийца сидит в засаде, легко принять соответствующие меры предосторожности. Но нельзя же все время быть начеку. 
Логика книги была безукоризненна, неясным оставался лишь один фактор время. Впрочем, значение этого фактора зависело от образа жизни владельца книги. Естественно, величина эта не могла быть постоянной. 
Кроме того, была еще Мег, и она жаждала мести. Если бы Трейси использовал книгу, — если бы сумел использовать, — чтобы получить то, чего желал, и израсходовал бы при этом оставшиеся восемь шансов, он оказался бы беззащитным. А богатство и слава трупу ни к чему. 
За окном он заметил красные отблески и в поле зрения появилось небольшое существо, похожее на ящерицу. На лапаx у него были присоски, как у геккона. Когда оно ступило на подоконник, запахло паленой краской. Цветом животное напоминало раскаленный докрасна металл. 
Трейси взглянул на книгу. Она не изменилась, значит, прямой опасности не было. Но могла быть, если бы он не закрутил газовые краны. Достаточно пустить огненную саламандру в наполненное газом помещение, и... 
Трейси взял сифон и пустил на саламандру струю газированной воды. Поднялось облачко пара, существо зашипело и сгинуло туда, откуда пришло. 
Превосходно. У него по-прежнему оставались восемь возможностей. Восемь ходов, за которые он должен обыграть и уничтожить Мег. Даже меньше. Как можно меньше, если он хочет, чтобы что-то еще осталось. А должно остаться, в противном случае уровень жизни Трейси нисколько не изменится. Одного избавления от опасности мало. Он хотел... Чего? 
Трейси взял бумагу и карандаш, после чего сел, чтобы хорошенько обдумать вопрос. Счастье было слишком расплывчатым понятием, вполне зависящим от человека. Власть? Женщины? Деньги? Все это имелось у него в достаточных количествах. Безопасность? 
Безопасность. Это была постоянная человеческая ценность. Безопасность от грозных теней прошлого. Вот только он не мог просто пожелать безопасности, книга не действовала таким образом. Абстрактные понятия были ей недоступны. 
Что дает людям безопасность? Деньги — этот ответ напрашивался первым, однако не удовлетворил Трейси, и он попытался зайти с другой стороны: кто может чувствовать себя в безопасности? 
Пейзане, как правило, жили спокойнее магнатов, но Трейси не хотел быть пейзанином. А Генрих, издатель? Был ли он в безопасности? Пожалуй нет. В те времена миру не хватало стабильности. 
Он так ничего и не надумал. Возможно, лучшим решением было бы оказаться в самой худшей из всех возможных ситуаций и предоставить действовать книге. А если она подведет? 
Это могло случиться. Однако Трейси был игроком. Кстати, какая ситуация была бы самой худшей? 
Ответ был очевиден: утрата книги. 
Дрова уже лежали на каминной решетке. Трейси поднес спичку к смятой газете и смотрел, как забегали огоньки пламени. Затрещали, занимаясь, дрова. Если он сознательно поставит себя в безнадежное положение, книга откроет ему этакую панацею, лекарство от любых бед, решит все его проблемы. Стоило попробовать. 
Трейси улыбнулся, гордясь своей хитростью, и бросил книгу в огонь. Пламя жадно бросилось на нее, и на белом овале немедленно проступили цифры: 43. 
Главный ответ! Лекарство от потери книги! 
Трейси вытянул руку и выхватил книгу из огня. Коричневый переплет слегка опалило, но страницы остались целы. Хрипло дыша от нетерпения, он открыл страницу 43. 
Надпись с детским ехидством сообщала: 
"Правильно". 
Трейси встал, лицо его ничего не выражало. Схватив пустой стакан, он от всей души швырнул его в стену. Потом подошел к окну и невидящим взглядом уставился в ночь. Осталось семь возможностей. 
Спал он довольно хорошо, без снов, зато с книгой под подушкой, а утром подготовился к грядущим испытаниям с помощью холодного душа и черного кофе. Он не обольщался относительно близящихся событий, однако Мег ничего не предприняла. 
Было уже поздно, когда он явился в "Джорнел". Косые солнечные лучи падали сквозь запыленные окна в комнаты отдела, посыльные бегали взад-вперед с текстами, и все вместе напоминало декорации для фильма о жизни редакции. Машинистки срочно что-то перепечатывали, а стеклянные перегородки в дальнем конце холла напоминали о безжалостных издателях, готовых посылать выдающихся репортеров в самые опасные места. Фотограф Тим Хаттон стоял в углу и с мрачным видом играл детским кубиком. 
— Привет, Сэм, — сказал он, не вынимая изо рта сигареты. — Хочешь курнуть? 
Макгрегор, парень из Денвера, который собаку съел на редакционной работе, поднял от стола лысую голову и подмигнул Трейси. 
— Тим Хаттон смотрел фильмы, — сообщил он хриплым голосом. — Тим Хаттон прочитал все книги о Чарли Макартуре и Бене Хекте. Я с детства пишу статьи для всей страны, но даже у Бонфилса не встречал парня с большей решимостью стать репортером. Скоро, Трейси, он начнет рассказывать тебе о своем похмелье и предлагать глоточек из прелестной серебряной бутылочки, которую носит в кармане. Эх, молодость! 
Макгрегор съел дольку лимона и вернулся к работе. 
— Зануда, — заметил Хаттон, у которого покраснели даже уши. — И что он ко мне цепляется? 
— Выйди в город и задержи убийцу, — посоветовал ему Макгрегор. Прорвись сквозь кордон полиции, то есть, я хотел сказать, фараонов, и войди в здание, где окружили Врага Общества Номер Один. Хотел бы я, чтобы фотографию никогда не изобретали! Но, увы, ее придумали и теперь такие молокососы приходят сюда в надежде встретить Эдди Робинсона за столом городского отдела. 
Трейси просматривал влажный еще номер "Джорнела", гадая, нашли уже труп Гвинна или нет. 
— Эти времена в прошлом. Тим, — рассеянно сказал он. 
— Это ты так говоришь, — буркнул Хаттон и посмотрел на часы. — Через полчаса у меня встреча с Барни Донном. Что скажешь? 
— Барни Донн, — механическим голосом сообщил Макгрегор. — Преемник Эрни Роштейна, чикагского короля пива времен Аль Капоне, отсидел срок за уклонение от налогов, самый крупный игрок Флориды, покинул Хайалиа неделю назад. Что он здесь делает? 
— Именно это я и хочу узнать, — ответил Хаттон. — Этот тип настоящая сенсация. 
Трейси отложил газету. 
— Я пойду с тобой. Я когда-то знавал Барни. 
Он не упомянул, что когда-то шантажировал Донна и выдоил из него немалую сумму, так что теперь прибытие игрока в покер в Голливуд обеспокоило его. Была ли это работа Мег? У Донна была хорошая память, и, возможно, он решил отыграться. 
Макгрегор съел еще дольку лимона. 
— Помни о Ротштейне, — цинично заметил он. 
Хаттон выругался и взял свой аппарат. 
— Готов, Сэм? 
— Да. 
Трейси бросил "Джорнел". О Гвинне ничего не было. Он еще прикинул, не проверить ли в картотеке смертей, но решил не рисковать. Выйдя следом за Хаттоном из редакции, миновал портье и увидел, как фотограф, лениво выпуская носом дым, надевает свою помятую шляпу. 
Конторский кот испугал Трейси, но он тут же понял, что это не Мег. Тем не менее, животное дало ему тему для размышлений: что испробует приживал на этот раз? 
Они с Мег оказались в противоположных ситуациях: у кошки было мало времени, зато множество заклинаний, а Трейси совершенно не знал колдовства, зато время работало на него. Мег сказала, что не протянет долго. Интересно, сколько она еще проживет на Земле? А может, будет становиться все прозрачнее, пока не исчезнет совсем? 
Он владел книгой, но по-прежнему не знал, как ее половчее использовать. Трейси взял ее с собой на тот случай, если Барни Донн работает на Мег. Игрок имел репутацию честного человека, но слыл исключительно трудным клиентом. 
Администратор в отеле спросил их фамилии и сразу же направил наверх. Это был большой отель, один из лучших в Лос-Анджелесе, а Донн снял апартамент-люкс. 
Он встретил их в дверях — плотный, седой мужчина, сверкающий зубами в широкой улыбке. 
— О боже мой! Сэм Трейси! — воскликнул он. — А что это за фраер с тобой приперся? 
— Привет, Барни. Это Тим Хаттон. Мы оба из "Джорнела". И брось эти словечки, мы и без них напишем о тебе так, что будешь доволен. 
Донн захохотал. 
— Входите. В Хайалиа я привык к сленгу и не могу отвязаться. Я словно Джекил и Хайд. Ну, входите же! 
Трейси еще не до конца успокоился. Когда Хаттон прошел в комнату, он задержался позади и дернул Донна за рукав. Игрок широко распахнул свои большие карие глаза. 
— Что такое? 
— Что ты здесь делаешь? 
— Устроил себе каникулы, — объяснил Донн. — И хочу немного поиграть. Я много слышал об этом городе. 
— Это единственная причина? 
— А-а, понял. Ты думаешь... — он снова захохотал. — Слушай, Трейси, однажды ты меня выпотрошил, но больше этот номер не пройдет. Я почистил свою картотеку, понял? 
— Я тоже, — довольно двусмысленно заметил журналист. — Честно говоря, мне неприятно, что пришлось тогда просить у тебя эти деньги... 
— Деньги... — Донн пожал плечами. — Их легко заработать. Если думаешь, что я зол на тебя, забудь. Конечно, я не прочь бы получить от тебя те бабки и закрыть наши счеты, но, черт возьми, я в жизни никого не убил. 
Сделав это успокоительное заявление. Донн проводил Трейси в комнату. 
За столом сидели двое мужчин — местные акулы игорного бизнеса — и смотрели на Хаттона, показывавшего фокусы с картами. Фотограф развлекался от души. Сигарета почти обжигала ему нижнюю губу, а он тасовал и перекидывал карты с удивительной ловкостью. 
— Видишь? — спросил он. 
— Может, перекинемся? — предложил Донн, обращаясь Трейси. — Мы так давно не играли между собой. 
Трейси заколебался. 
— Ну, ладно. Одну или две сдачи... но я не собираюсь рисковать. — Он знал, что Донн играет честно, иначе отказался бы сразу. 
Виски стояло на столе. Донн налил и раздал стаканы. 
— Я немного играл в самолете, но хочу проверить, действует ли мое счастье в Калифорнии. У меня была полоса удач в Хайалиа. Ваше здоровье! 
— Сколько за вход? — Хаттон весь сиял. 
— Пятьсот. 
— Ого! 
— Пусть будет сотня... для начала, — усмехнулся Донн. — Идет? 
Хаттон кивнул и достал бумажник. Трейси сделал то же самое, пересчитал банкноты и часть обменял на жетоны. Оба местных молча пили виски. 
Первый кон был небольшим, и взял его Донн. Хаттон забрал следующий, а Трейси — третий, приятно полный голубых жетонов. 
— Еще одна сдача, и я выхожу, — заявил он. 
— О... — протянул Хаттон. 
— Оставайся, если хочешь, — сказал Трейси. — Игра идет честная, но Донн мастер своего дела. 
— И всегда был таким, — вставил Донн. — Даже в детстве. Останься еще, Сэм. . 
Трейси пробовал дотянуть до стрита, но бесполезно — Донн выиграл. Он забрал кучу жетонов, а репортер встал. 
— Вот и все, Барни. Сделаем это интервью и побежали. Или я один пойду, если Хаттон хочет еще поиграть. 
— Останься, — повторил Донн, глядя Трейси в глаза. 
— Извини, но... 
— Послушай, Сэм, — решительно заметил Донн, — у меня такое чувство, будто ты мне кое-что должен. Почему ты не хочешь честно поиграть? Я слышал, ты твердо стоишь на ногах. К чему эта излишняя осторожность? 
— Э-э... ты настаиваешь? — нервно спросил Трейси. 
Донн усмехнулся и кивнул. Репортер сел и угрюмо уставился на карты. 
— Думаешь, крапленые? — спросил Донн. — Хочешь сам раздать? 
— Ты не играешь краплеными картами, — согласился Трейси. — О, черт возьми! Дай-ка еще жетонов. Было бы о чем беспокоиться. 
Он опорожнил бумажник. 
— Чек возьмешь? — спросил он через четверть часа. 
А полчаса спустя уже подписывал вексель. 
Игра была быстрая, резкая и рискованная. Она была честной, но от этого не менее опасной. Законы причинности то и дело получали солидные пинки. Некоторые люди обладают талантом к карточной игре, этаким шестым чувством, основанным на хорошей памяти и прекрасном знании психологии. У Донна такой талант был. 
Счастье склонялось то в одну, то в другую сторону. Вход в игру становился все дороже, и вскоре Трейси снова начал выигрывать. Они с Берни неплохо заработали на этой игре, и через полтора часа только он и Хаттон оставались за столом. Не считая, разумеется, Донна. 
Один раз Трейси показалось, что партнер блефует, и он проверил, но ошибся. Тем временем ставки росли. Наконец. получив неплохую карту, он пошел вверх. Донн принял и Хаттон тоже. Трейси заглянул в свои карты и выдвинул на середину стола столбик жетонов. Затем выписал еще один чек, докупил жетонов и добавил. Хаттон спасовал. Донн принял и добавил. 
Передвигая на кон последние жетоны, Трейси вдруг осознал, что полностью опустошил свой счет. Одновременно в кармане брюк он почувствовал необычное тепло. 
Книга! 
Может, на обложке появился номер очередной страницы? Трейси не знал, радоваться ему или беспокоиться. Заглянув в горевшие возбуждением карие глаза Донна, он понял, что тот хочет добавить в очередной раз. 
А ему нечем было отвечать. 
Он резко поднялся. 
— Прошу прощения. Сейчас вернусь. — сказал Трейси и, прежде чем Донн успел возразить, направился в ванную. Как только дверь закрылась, он вынул книгу из кармана. На сверкающем белом фоне виднелись черные цифры: 12. 
А сообщение гласило: "Он блефует". 
— Чтоб меня черти взяли! — буркнул Трейси. 
— Это неизбежно, — заметил тихий голос. — Однако такая способность к предвидению встречается не часто. Верно Бельфагор? 
— Да брось ты! — прозвучал хриплый ответ. — Вечно эта болтовня. Нужно действовать быстро, резко и кроваво. 
Трейси огляделся, однако не заметил ничего необычного. Нащупав за спиной ручку, он открыл дверь и вновь вышел в комнату, где ждали Донн и все остальные. 
Правда — он заметил это, как только повернулся — это была не та комната. 
Точнее говоря, это вообще не было комнатой, а напоминало оживший сюрреалистический пейзаж. Над головой было серое пустое небо, а плоская равнина с удивительно искаженной перспективой тянулась до небывало близкого горизонта. Тут и там лежали странные предметы, присутствие которых не имело никаких разумных оснований. В большинстве своем они были наполовину расплавлены. 
Прямо перед Трейси сидели рядком три существа. 
Одно было худым человеком с большими ступнями и головой единорога, второе — угрюмым голым гигантом с кривыми рогами и львиным хвостом. А третье... ого! Печальные глаза вглядывались в Трейси с украшенной короной головы. Кроме этой головы из пузатого тела на двенадцати паучьих ногах росли головы жабы и кота — воплощенная адская троица. ' 
Трейси оглянулся. Дверь через которую он сюда вошел по-прежнему была на месте, однако то была просто дверь стоявшая без поддержки и дверной рамы. Более того, она была заперта снаружи, в чем он убедился, дергая за ручку. 
— Быстро, резко и кроваво, — повторил тот же хриплый голос, шедший из пасти мрачного гиганта со львиным хвостом. — Можете мне поверить. 
— Вульгарность, снова вульгарность, — буркнул антропоморфный единорог, сплетая ладони на колене — Ты реликт мрачных времен, Бельфагор. 
— А ты просто осел, Амдусциас, — заметил Бельфагор. Трехголовое паукообразное существо молчало и пялилось на Трейси. 
— Итак, человек, поговорим, как демон с мужчиной, — сказал Амдусциас, кося на кончик своего рога. — Есть ли у тебя какие-нибудь желания? 
Трейси прохрипел что-то нечленораздельное, но потом все-таки обрел голос. 
— Ж-ж-желание? А почему? Где? Как я здесь оказался? 
— У смерти тысяча с лишним ворот и открываются они в обе стороны, сообщил ему Амдусциас. 
— Но я еще не мертв. 
— Верно, — неохотно признал демон. — Но будешь. Непременно будешь. 
— Клык, рог и коготь, — вставил Бельфагор. 
— А где же я нахожусь? 
— Это Задворки, — объяснил Амдусциас. — Бэл создал их специально для нашего рандеву, — он взглянул на трехглавого монстра. — Нас прислала Мег. Ты ведь знаешь Мег правда? 
— Да... Да, я знаю ее. — Трейси облизал губы. Он вспомнил о книге и дрожащей рукой поднес ее к глазам. Номер на обложке не изменился: 12. 
— Садись, — пригласил Амдусциас. — Прежде чем умрешь, мы можем немного поговорить. 
— Разговоры! — буркнул Бельфагор, бросая убийственный взгляд на свой хвост. — Фу! Дурак ты! 
Единорог печально кивнул. 
— Я философ. Ты совершенно напрасно смотришь на Бэла таким взглядом, смертный. Возможно, он кажется тебе уродливым, но для владык Ада все мы довольно красивы. Если тебя беспокоит трехглавость Бэла, то жаль, что ты не видел Асмодея. Это наш эксперт по всему чему угодно и родоначальник страшилищ. Садись, поговорим. Прошло много лет со времени последнего разговора с человеком вне Ада. С теми же, что в Аду, трудно дискутировать, — задумчиво продолжал Амдусциас. — Я много разговаривал с Вольтером, но примерно с восемьсот пятидесятого года он только смеется. Спятил, в конец спятил. 
Трейси никак не мог оторвать взгляда от Бэла. Меланхолическое человеческое лицо неотрывно смотрело на него. Голова жабы таращилась в небо, а кошачья вглядывалась в ничто. Во всяком случае, это была не Мег, а это было уже кое-что. А может, нет? Он стиснул кулаки, вонзая ногти в кожу. 
— Чего вы от меня хотите? 
— Полагаю, ты имеешь в виду "хотим сейчас", — Амдусциас наклонился. — Успокойся, Бельфагор! — раздраженно добавил он. — Если бы мы поступили по-твоему, от этого человека в несколько секунд остались бы клочья. А что потом? Обратно в Ад? 
— А что тебе не нравится в Аду? — удивился Бельфагор. Он дернул хвостом, словно желая выпрямить позвоночник. — Может, он тоже слишком вульгарен на твой изысканный вкус? 
— Вот именно. Эти Задворки мне тоже не нравятся. Если уж говорить о сцене, то у Бэла бывают необычные идеи. Думаю, это результат обладания тройным разумом. Итак, добрый человек, как бы ты хотел умереть? 
— Никак, — ответил Трейси. 
— Хватит тянуть, — буркнул Бельфагор. — Мег велела нам избавиться от этого смертного, так что прикончим его поскорее и вернемся домой. 
— Минуточку, — прервал его Трейси. — Может, вы все-таки объяснитесь? — Прикосновение книги добавляло ему уверенности в себе. — Ведь Мег всего лишь приживал, как она может приказывать вам? 
— Профессиональная солидарность, — объяснил Амлусциас. — И скажи наконец, как ты хочешь умереть? 
— Дай тебе волю. — с горечью заметил Бельфагор. — и ты заговоришь его насмерть. 
— Это интеллектуальное развлечение, — его товарищ потер ладонью рог. — Я не считаю его второй Шахерезадой, однако есть способы довести человека до безумия с помощью, гм... беседы. Да, я бы голосовал за этот метод. 
— Ну ладно, — сдался Бельфагор. — Я по-прежнему за то, чтобы разорвать его на куски, — Он слегка скривил свои большие серые губы. 
Амдусциас кивнул и повернулся к Бэлу. 
— А как бы ты хотел избавиться от этого смертного? 
Бэл не ответил, однако начал подбираться поближе к Трейси. Тот попятился. Амдусциас раздраженно махнул рукой. 
— Ну что ж, согласия между нами нет. А может, стоит забрать его в Ад и там отдать Астароту или Агалиарепту? Или просто оставить его здесь? Отсюда нет выхода, кроме как через Бэла. 
Трейси попытался что-то сказать, но обнаружил, что у него пересохло в горле. 
— Подождите, — прохрипел он. — Я... пожалуй, мне тоже есть что сказать по этому вопросу. 
— Немного. А что? 
— Я не хочу быть съеденным. 
— Съеденным? Но ведь... — Амдусциас взглянул на обнаженные клыки Бельфагора и тихо рассмеялся. — Могу заверить, что мы не собираемся тебя есть. Демоны вообще не едят. У них нет метаболизма. Как бы я хотел, чтобы люди могли шире взглянуть на Вселенную. — Он пожал плечами. 
-А я бы хотел, чтобы демоны не молотили попусту языками, раздраженно заметил Трейси. — Если вы должны меня убить — делайте свое дело. Мне все это порядком надоело. 
Амдусциас покачал головой. 
— Мы никак не можем решить, каким образом тебя прикончить. Полагаю, мы просто оставим тебя здесь умирать с голоду. Все согласны? Бельфагор? Бэл? 
Видимо, они были согласны, потому что оба исчезли. Амдусциас встал и потянулся. 
— До свидания, — сказал он. — Не пытайся удрать — эта дверь заперта надежно. Тебе через нее нипочем не пройти. Прощай. 
И он тоже исчез. 
Трейси подождал немного, но ничего больше не происходило. Он взглянул на книгу — она по-прежнему информировала: страница 12. 
"Он блефует". В чем? И кто? 
Амдусциас? 
Дверь? 
Трейси проверил еще раз, но не смог даже шевельнуть ручку, она словно застыла. Сунув книгу в карман, он задумался. Что делать теперь? 
Вокруг была полная тишина. Загадочные, наполовину расставленные предметы не двигались. Трейси подошел к ближайшему и внимательно осмотрел, но каплеобразный объект не подсказывал никаких мыслей. 
Горизонт. 
Трейси казалось, что он оказался в саду Зазеркалья, и надо лишь зайти достаточно далеко, чтобы вновь оказаться в том месте, откуда вышел. Приложив ладонь козырьком ко лбу, он еще раз оглядел неземной пейзаж. 
Ничего. 
Ему грозила опасность, иначе книга не указывала бы номер страницы. Трейси еще раз заглянул на страницу 12. Кто-то блефовал. Вероятно, Амдусциас, но чего касался этот блеф? 
Почему, задумался Трейси, демоны не убили его? Их тактика напоминала ему холодную войну. Они хотели его уничтожить, во всяком случае, Бельфагор и Бэл, в этом сомнений не было. И все-таки передумали. 
Возможно, они просто не могли его убить и потому выбрали другой вариант, заперев его на этих... Задворках. Что там сказал на прощание Амдусциас? "Не пытайся удрать — эта дверь заперта надежно". 
Может, Амдусциас блефовал? 
Вдали замаячила сюрреалистическая дверь. Трейси поспешно подошел к ней и проверил еще раз. Ручка даже не дрогнула. Он вынул перочинный нож и попытался разобрать замок, но без толку. Ему удалось лишь сломать лезвие. Что-то блокировало весь механизм. 
Трейси пнул дверь, но она была тверда как сталь. Однако, книга продолжала отсылать его к странице 12. А книга никогда не ошибалась. 
Должен был существовать какой-то выход. Трейси стоял неподвижно, вглядываясь в дверь. Он вышел из ванной в этот чужой мир. Если бы только он сумел открыть эту дверь, то вернулся бы в ванную. Или... 
— Черт возьми, — сказал он, обошел дверь и нажал ручку с другой стороны. Она легко подалась, и Трейси оказался в комнате, где Барни Донн, Тим Хаттон и двое прочих сидели за столом с картами в руках. 
— Ты быстро управился, — кивнул Донн. — Хочешь проверить мои карты? 
Трейси поспешно закрыл за собой дверь. Итак, книга не подвела. Видимо, каждая проблема имела две стороны, а демоны не ожидали, что он найдет логическое решение. То есть нелогическое. 
Кроме того, его пребывание на Задворках измерялось явно не земным временем. Здесь его не было всего минуту или две. Во всяком случае, жетоны по-прежнему лежали на кону, а Донн улыбался, держа карты у груди. 
— Ну, давай, — нетерпеливо сказал он. — Пошли дальше. 
Трейси все еще сжимал в руке книгу. Убирая ее в карман, он мельком взглянул на обложку — страница 12 все еще была актуальна. Он глубоко вздохнул и сел напротив Донна. Надо было идти ва-банк. Он не сомневался, что Барни блефовал, так же как и Амдусциас. 
— Понимаю, — сказал он. — Но тебе придется принять чек. 
— Согласен, — кивнул Донн, но при виде суммы глаза его широко открылись. — Минуточку, Трейси. Эта игра на наличные. Я не против чеков при условии, что у тебя есть деньги на их покрытие. 
— У меня есть деньги, — солгал Трейси. — Я на волне, Барни, разве ты не слышал? 
— Гмм... будет очень неприятно, если ты не сможешь заплатить. 
— Успокойся, — сказал Трейси и взял кучку голубых жетонов. Хаттон удивленно уставился на него — это были очень большие деньги. 
Донн поднял ставку. Трейси тоже. 
— Примешь вексель? — спросил Донн. 
— Конечно. 
Ставки росли, и наконец Трейси проверил, заставив Донна открыть карты. У репортера было два короля и три дамы, а у Донна флешь-рояль... почти. Он тянул до него, но не вытянул. 
Это был блеф. 
— Тебе везет в открытом, Барни, — заметил Трейси. — Но прикупной покер — моя игра. 
— Люблю азарт, — усмехнулся Донн. — Дайте кто-нибудь ручку. — Он выписал чек. — У меня нет проблем с деньгами, так что иногда можно и заплатить. Иначе никто не захочет играть. Держи, Сэм. 
— Спасибо. 
Трейси взял чек и собрал свои векселя. Пожав Донну руку, он вывел ошеломленного Хаттона в коридор. 
В холле фотограф опомнился. 
— Эй! — воскликнул он. — Я совсем забыл о снимках. 
— Подожди с этим. Я хочу успеть в банк до закрытия. 
— Разумеется. Меня это не удивляет. На сколько ты надрал Донна? 
— А-а... чепуха. 
Трейси нахмурился. Сумма на чеке была пятизначная, но, черт побери, эти пять цифр — ничто для человека, владевшего волшебной книгой. Он потерял шанс, взяв слишком низко. А оставалось всего шесть возможностей. 
А может, только пять? Эти две ситуации могли считаться отдельно. Если он израсходует все возможности, а Мег будет еще жива, его положению не позавидуешь. Следовало как-то избавиться от приживала. Но как? 
Как втянуть Мег в такую ситуацию, чтобы книга подсказала, как от нее избавиться? Магический томик сообщал только, как он может защитить себя. Следовательно, нужна ситуация, в которой только смерть Мег сможет спасти ему жизнь. 
— Вот именно, — буркнул Трейси, широко шагая в сторону банка. На полпути он изменил решение и остановил такси. 
— Извини, Хаттон, — сказал он. — Я вспомнил кое-что важное. Увидимся позже. 
— Понятно. — Фотограф стоял на тротуаре, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. — Что за парень! Может, его и не волнуют деньги... не знаю. Хотел бы я наложить свои розовые лапки хотя бы на четверть этой суммы. 
Трейси добрался до конторы своего биржевого агента и задал несколько вопросов. Ставки были высоки, и он собирался пойти на риск, больший, чем при игре в покер. Поругавшись со своим маклером, он поставят все деньги на "АГМ Консолидейтед". 
— Мистер Трейси! "АГМ"? Да вы только взгляните! Четыре пункта только за время нашего разговора. Они даже дно оставили над собой. 
— Покупайте. Все, что сможете. Резерв тоже. 
— Резерв? Мистер Трейси... минуточку, а может, вы получили доступ к какой-то конфиденциальной информации? 
— Покупайте. 
— Но... вы только взгляните на таблицу! 
— Меньше слов, больше дела. 
— Пожалуйста. Это ваши похороны, вам и музыку заказывать. 
— Вот именно. — довольно согласился Трейси. — Это мои похороны. Похоже через день-другой я буду совершенно чист. 
— Утром мне придется просить у вас большой резерв. 
Трейси вышел и некоторое время смотрел, как "АГМ" неумолимо падает. Он хорошо знал, что это едва ли не самые паршивые акции в мире, достигшие дна примерно через сутки после образования компании. Он сел в сани, мчавшиеся вниз, к нищете. 
Вынув из кармана книгу, Трейси взглянул на обложку. На ней обозначился новый номер. Это означало кризис, который он сам и вызвал. Превосходно! 
Страница 2 информировала: "Состояние в нефти лежит под твоими ногами". Трейси удивленно уставился вниз, на пушистый бордовый ковер. Нефть под Лос-Анджелесом? Здесь? 
Невозможно. Может, в Кеттлман-Хиллз или где-нибудь в Сан-Педро, да и вообще где угодно, только не в центре Лос-Анджелеса. В этой земле не могло быть нефти. А если даже и есть, ему не под силу купить эту землю и пробурить скважину. 
Однако книга уверяла: "Состояние в нефти лежит под твоими ногами". 
Трейси неуверенно встал, кивнул маклеру и направился к лифту. Небольшая взятка позволила ему осмотреть подвалы, но и это нисколько не помогло. В ответ на осторожные расспросы курьер объяснил, что под зданием проходит туннель метро линии Хилл-стрит. 
Трейси вернулся в холл и остановился, закусив губу. Он хорошо понимал, что его деньги с нарастающей скоростью расходуются на ничего не стоящие акции "АГМ Консолидейтед". Книга не могла ошибаться, она подсказывала решение любой проблемы. 
Случайно Трейси взглянул на информационную таблицу здания. Контора его маклера значилась под номером 501. 
"Под твоими ногами". О-о! Книга могла выражаться и в буквальном смысле. Что находилось в 401 номере? 
Компания по производству фотопринадлежностей... Больше подходил номер 301: "Пан Аргиле Ойл Лимитед". 
Трейси выдержал достаточно долго, чтобы проверить номера 201 и 101, а затем быстро вернулся в контору маклера. 
— Мистер Трейси, — приветствовал его тот, — я покупаю. Лучше бы вам отказаться от этого, пока еще не поздно. 
— Пусть будет по-вашему... и скажите, "Пан Аргиле Ойл" есть в таблице? 
— Гмм... да. Желающих нет, предлагают трое. Но они так же слабы, как "АГМ". "Пан Аргиле" — это дешевая, дикая фирма... 
— Неважно, — прервал его Трейси. — Продайте "АГМ" и купите столько "Пан Аргиле", сколько сможете. Используйте резерв. 
Маклер развел руками и потянулся к телефону. Трейси взглянул на книгу — номер исчез. Это означало, что у него остались четыре возможности. Может быть, пять... максимум пять. Пусть даже четыре, чтобы перехитрить Мег и избавиться от нее раз и навсегда. Потом — если эта нефтяная сделка пройдет, как он ожидал — он сможет просто лежать кверху брюхом. 
Подойдя к бару, он мысленно поднял тост за свое здоровье. Потом выпил за книгу. Полезная книжица. Если бы Наполеон имел такую, Ватерлоо никогда не состоялось бы — при условии, что он использовал бы ее разумно. Дело было в том, чтобы играть на крупные ставки. 
Трейси усмехнулся. Следующим этапом будет Мег. А что касается безопасности... чего ему беспокоится? Имея достаточно денег, он сумеет обезопасить себя. Не меньше, чем кто-либо другой. Мощь книги была ограничена, это ясно: нельзя превратить человека в бога. Только боги счастливы вполне — если они бывают счастливы. 
Состояния ему вполне хватит. Он уедет в Южную Америку, и Буэнос-Айрес, например, или в Рио. Путешествия сейчас дело непростое, но все равно, там ему будет хорошо, и не возникнет проблем, если всплывет какая-нибудь история с шантажом. Экстрадикция не так уж проста, если у тебя достаточно денег. 
Какая-то тень мелькнула у него перед глазами. Он оглянулся и успел еще заметить исчезающий за дверью кошачий хвост. Глубоко вздохнув, Трейси улыбнулся — нервы. 
Однако тут же почувствовал на бедре тепло книги. 
Медленно он вынул ее из кармана. 
Страница 44. 
"Яд!" 
Трейси задумчиво посмотрел на стоящее перед ним виски. Потом подозвал бармена. 
— Слушаю, сэр. 
— Был здесь только что какой-нибудь кот? 
— Кот? Я не видел ни одного... нет, сэр. 
Невысокий мужчина, сидевший рядом с Трейси, повернул голову. 
— Я его видел. Он подошел и вскочил на стойку, а потом обнюхал ваше виски. Но не трогал. — Он захохотал. — Видимо, коты не любят виски. 
— А какой это был кот? — спросил Трейси. 
— Обычный. Большой. Кажется, с белыми лапами. А что? 
— Ничего, — Трейси понюхал свою рюмку и почувствовал характерный запах горького миндаля — цианистый калий, страшный яд. 
Из бара он вышел довольно бледный. Остались три возможности. А может, он все-таки просчитался. Однако исходных десять казались вполне достаточным количеством. Мег не было и следа. 
Трейси не хотелось возвращаться в редакцию, поэтому он просто позвонил, чтобы узнать, как идет "Пан Аргиле". Его нисколько не удивило известие, что открыты новые поля где-то в Техасе. Очень богатые. Он вышел на рынок перед самым приходом этой информации. 
Трейси позвонил маклеру — новости были вполне удовлетворительные. Он уже сейчас был богат. 
— Это может скоро кончиться, — предупредил маклер. — Может, прекратить? 
— Не кончится, — убежденно заверил его Трейси. — Покупайте дальше, если акции еще есть. 
— Уже нет. Но у вас без малого контрольный пакет. 
— Хорошо. — Трейси повесил трубку и задумался. Теперь следовало действовать быстро. 
Три возможности. 
Он слегка утешился, купив новую машину у знакомого, который в последнее время здорово нуждался в деньгах. Сейчас Трейси ехал в большом седане вдоль Уилшир-бульвар и щурился от ослепительных лучей заходящего солнца. Теперь следовало найти Мег и придумать, как оказаться в опасной ситуации, такой, чтобы только смерть приживала могла его спасти. 
И вдруг он придумал. 
Он потратит на это две возможности, но все равно останется еще одна на всякий случай. Зато он навсегда избавится от Мег. 
Трейси развернулся на Ла Бреа и поехал в сторону Лаурел-Кэньона. Ему нужно было увидеться с приживалом. Каждая секунда была на счету. Сейчас он не мог лишиться ни одной страницы. 
Трейси язвительно улыбнулся и повернул на Сансет-бульвар, а потом на Лаурел-Кэньон Роуд. Он exaл осторожно, надеясь, что тело чародея еще не обнаружено и что в его доме он встретится с Мег. Шанс был невелик, но ничего лучше он не придумал. 
Удача сопутствовала ему — дом стоял темный и тихий. От жестяного почтового ящика, стоящего у края дороги, отклеивались буквы. Сильный порыв ветра сорвал одну из них и унес во мрак. 
Трейси машинально поискал взглядом кошку, но ее нигде не было видно. Оставив седан на подъездной дороге за домом, он вернулся и поднялся на крыльцо. Сердце его стучало сильнее, чем обычно. 
Дверь была закрыта, но не заперта. Нажав ручку, Трейси вошел. 
Комната слегка изменилась. На полу была начерчена пентаграмма, рядом лежали остатки нескольких керосиновых ламп. Ковер пропитался керосином, и Трейси чувствовал его резкий запах. Тело Гвинна неподвижно сидело за столом. 
— Мег! — тихо позвал Трейси. 
Кошка вынырнула из темноты, ее зеленые глаза сверкали. 
— Что? 
— Я хотел бы... хотел бы с тобой поговорить. 
Мег села и махнула хвостом. 
— Говори. Насколько я знаю, ты использовал уже семь страниц книги. 
— Значит, Барни Донн и демоны считаются отдельно? 
— Да. У тебя остались три страницы. 
Трейси стоял неподвижно, ощущая присутствие трупа Гвинна. 
— Ты могла бы рискнуть? — спросил он. 
— Возможно. А в чем дело? 
— Я хочу сыграть с тобой. Ставкой будет моя жизнь. Если я выиграю, ты... оставишь меня в покое. Если проиграю — уничтожу книгу. 
Мег махнула хвостом. 
— Я не настолько глупа. Если мы сыграем, и ты окажешься в опасности, книга тебе поможет. 
— Я не воспользуюсь ею, — заявил Трейси чуть дрожащим голосом. Предлагаю тебе следующее: мы будем угадывать масть карты. Если я проиграю, то... уничтожу книгу. У меня только одно условие. 
— Какое? 
— Я хочу получить двенадцать часов, чтобы уладить свои дела. Через двенадцать часов, считая с этого момента, я брошу книгу в огонь и буду ждать тебя в своей квартире. 
Мег смотрела на него. 
— И не воспользуешься книгой, чтобы выиграть? 
— Нет. 
— Согласна, — заявила кошка. — Карты вон на той полке, — она махнула белой лапой. 
Трейси взял колоду и профессионально перетасовал ее. Потом разложил карты на ковре и выжидательно посмотрел на Мег. 
— Ты первая? Или тянуть мне? 
— Тяни, — промурлыкала кошка. 
Трейси выбрал карту, но не переворачивал ее, а положил рубашкой вверх на пропитанный керосином ковер. 
— Выбираю... 
Он почувствовал тепло на бедре и машинально вынул книгу. На обложке, в белом сверкающем овале чернели две цифры: 33. 
— Не открывай, — предупредила Мег. — Или я не играю. 
В ответ Трейси положил закрытую книгу рядом с собой. 
— Черви и пики, — прошептал он дрожащим голосом. 
— Xopoшo. — Кошка ловко перевернула карту лапой. Это был валет треф. 
Цифры на обложке внезапно исчезли. 
— Итак, двенадцать часов, Трейси, — кошка высунула розовый язычок. Жди меня. 
— Да... — Трейси взглянул на лежавшую рядом с ним книгу. Двенадцать часов, — тихо повторил он. — Потом я ее уничтожу, а ты... убьешь меня. 
— Да, — подтвердила кошка. 
В белом овале появилась новая цифра: 9. 
— Пойду, — сказал Трейси, поднял книгу и как бы ненароком перелистал страницы. 
Страница 9 советовала: "Разожги огонь". 
Трейси вынул сигарету и закурил. Горящую спичку он бросил на пропитанный керосином ковер. И... 
Огонь вспыхнул, отразившись пурпуром и зеленью в глазах Мег, которая с шипением отскочила. Кошачья часть ее разума взяла верх, она прыгнула на стол, плюясь и рыча, выгибая спину и вытягивая хвост. 
Трейси подбежал к двери. Пожар набирал силу. Сунув книгу в карман, он бросил сигарету в темный угол комнаты. Красная искра вспыхнула пламенем. 
— Тебе это нравится, Мег? — спросил он сквозь треск и рев огня. Думаю, не очень. Потому что это единственное, что может спасти мне жизнь... и к тому же означает твою смерть. 
Кошка перескочила через плечо Гвинна и взглянула на Трейси. Ее шипение стало понятным. 
— Не смерть! Но ты выиграл, Трейси. Мое пребывание на Земле кончится, когда сгорит тело Гвинна. Я его не переживу. 
— Я помню. Однажды ты уже говорила об этом, но я не догадался. Извини, Мег. 
— Мои чары слабеют, иначе ты уже был бы трупом. Да, ты выиграл. Увидимся в Аду. 
— Ну, я не тороплюсь, — усмехнулся Трейси и открыл дверь. Сквозняк подтолкнул пламя в его сторону, и он быстро отпрянул. — У меня есть еще одна страница книги, и она сохранит мне жизнь. Особенно теперь, когда деньги почти у меня в кармане. Это вопрос логики, Мег. Любое человеческое действие можно свести к уравнению, — он снова отскочил. — Дело только в том, чтобы научиться пользоваться этой книгой. Если бы такая была у Наполеона, он завоевал бы весь мир. 
Пламя уже подбиралось к кошке, однако она не двигалась с места. 
— У Наполеона такая была, — фыркнула она. 
А затем пламя заставило Трейси выйти. Тихо смеясь, он сбежал по ступеням и направился к своей машине. Он победил — обманул и Мег, и книгу, сознательно поставив себя в ситуацию, в которой только смерть приживала могла спасти ему жизнь. И в его распоряжении все еще оставалась одна страница. 
Окно треснуло и вывалилось. Пламя вырвалось через отверстие, и сухие кусты вспыхнули мгновенно. Трейси остановился в десяти футах от машины, потом повернул, поняв, что этот путь бегства отрезан. 
Это не имело значения, он был непобедим, пока у него оставалась еще одна страница. Трейси бросился к дороге, холодный ветер холодил его вспотевшее лицо. 
Около мили отделяло его от Лаурел-Кэньон, где можно остановить какую-нибудь машину. Дорога вела вниз, а он был в хорошей форме. Он выберется сам, несмотря на усиливающийся ветер. В худшем случае его спасет книга. 
Он бежал по дороге, но минут через десять заметил огненную дорожку, бегущую по рву поперек его пути. 
Трейси свернул на первой же развилке и попал в каньон. Солнце уже зашло, но холмы превратились в конусы пурпурного сияния. Где-то вдали завыла сирена. 
Трейси бежал дальше. Один раз он вынул из кармана книгу, но в овале не было никаких цифр. Никакая серьезная опасность пока ему не угрожала. 
И вдруг Трейси испугался: а может, он каким-то образом уже использовал все десять возможностей? Нет, это невозможно. Он считал точно. Когда что-то будет угрожать его жизни, книга среагирует. 
Нарастающая ярость огня гнала его по каньону до тех пор, пока пламя не показалось впереди. Он явно оказался в ловушке. С трудом переводя дыхание, он вновь выдернул книгу из кармана и облегченно вздохнул: десятая возможность была перед ним, обещая спасение. Страница 50. 
Трейси открыл книгу. В кровавом свете пожара прочесть написанное не составило труда. Текст был очень краток и краткость его таила в себе нечеловеческое ехидство. В одно мгновение Трейси понял, как обстояли дела с Наполеоном, и догадался, что увидел Гвинн перед смертью. Понял он и то, каким образом неизвестному автору удалось свести все человеческие кризисы к пятидесяти уравнениям. Сорок девять из них касались сорока девяти возможностей и давали логические решения. Пятидесятый же охватывал все остальное и был не менее логичен. 
Буквы на красной от пламени пятидесятой странице сообщали: 
КОНЕЦ 

Твонк

На "Мидэстерн Рэйдио" была такая текучесть кадров, что Микки Ллойд толком не знал, кто у него работает. Люди бросали работу и уходили туда, где лучше платили. Поэтому, когда из склада неуверенно появился низенький человечек с большой головой, одетый в фирменный комбинезон, Ллойд лишь взглянул на брюки типа "садовница", которыми фирма снабжала своих служащих, и дружелюбно сказал: 
— Гудок был полчаса назад. Марш работать! 
— Работ-та-ать? — Человек с трудом произнес это слово. 
Пьяный, что ли? Как начальник цеха, Ллойд не мог этого позволить. Он погасил сигарету, подошел к странному типу и принюхался. Нет, алкоголем не пахло. Он прочел номер на комбинезоне рабочего. 
— Двести четыре... гмм. Новенький? 
— Новенький. А? — Человек потер шишку, торчащую на лбу. Вообще, он выглядел странно: лицо без признаков щетины, бледное, осунувшееся, глазки маленькие, а в них — выражение постоянного удивления. 
— Ну что с тобой, шеф? Проснись! — нетерпеливо потребовал Ллойд. — Ты работаешь у нас или нет? 
— Шеф, — торжественно повторил тип. — Работаешь. Да. Делаю... 
Он как-то странно произносил слова, словно у него была волчья пасть. 
Еще раз глянув на эмблему, Ллойд схватил человека за рукав и потащил через монтажный зал. 
— Вот твое место. Принимайся за работу. Знаешь, что делать? 
В ответ тот гордо выпятил впалую грудь. 
— Я... специалист, — заявил он. — Мои... лучше, чем у Понтванка. 
— О'кей, — сказал Ллойд. — Давай и дальше так же хорошо. — И он ушел. 
Человек, названный Шефом, на мгновение заколебался, поглаживая шишку на голове. Его внимание привлек комбинезон, и он осмотрел его с каким-то набожным удивлением. Откуда?.. Ах, да, это висело в комнате, куда он сначала попал. Его собственный, конечно же, исчез во время путешествия... Какого путешествия? 
"Амнезия, — подумал он. — Я упал с... чего-то, когда это что-то затормозило и остановилось. Как здесь странно, в этом огромном сарае, полном машин!" Это место ничего ему не напоминало. 
Ну, конечно, амнезия. Он был работником и создавал предметы, а незнакомое окружение не имело значения. Сейчас его мозг придет в себя, он уже проясняется. 
Работа. "Шеф" осмотрел зал, пытаясь расшевелить память. Люди в комбинезонах создавали предметы. Простые предметы. Элементарные. "Может, это детский сад?" 
Выждав несколько минут, "Шеф" отправился на склад и осмотрел несколько готовых моделей радио, соединенного с фонографом. Так вот в чем дело! Странные и неуклюжие вещи, но не его дело их оценивать. Нет, его дело производить твонки. 
Твонки? Слово это буквально пришпорило его память. Разумеется, он знал, как делать твонки, прошел специальное профессиональное обучение и делал их всю жизнь. Видимо, здесь производили другую модель твонка, но какая разница! Для опытного профессионала это — детские шалости. 
"Шеф" вернулся в зал, нашел свободный стол и начал собирать твонк. Время от времени ему приходилось выходить и воровать нужные материалы. Один раз, не найдя вольфрама, он торопливо собрал небольшой аппаратик и создал его из воздуха. 
Его стол стоял в самом темном углу зала, правда, для глаз "Шефа" света вполне хватало. Никто не обращал внимания на его радиолу, уже почти законченную. "Шеф" работал быстро, и до гудка все было готово. Можно бы наложить еще один слой краски — предмету не хватало мерцающего блеска стандартных твонков — но тут ни один экземпляр не блестел. "Шеф" вздохнул, заполз под стол, безуспешно поискал релакс-пакет и заснул прямо на голом полу. 
Проснулся он через пару часов. Завод был совершенно пуст. Может, изменили график работы? А может... В мыслях "Шефа" царила странная неразбериха. Сон развеял туман амнезии, если она вообще была, но "Шеф" по-прежнему не мог понять, что с ним происходит. 
Бурча что-то себе под нос, он отнес твонк на склад и сравнил его с остальными. Снаружи твонк ничем не отличался от новейшей модели радиолы. Следуя примеру товарищей по работе, "Шеф" старательно замаскировал все органы и реакторы. Когда он вернулся в зал, с его мозга спал последний покров тумана. Руки его конвульсивно дрогнули. 
— А, чтоб тебя! — Он даже поперхнулся. — Все ясно, я попал в складку времени! 
Боязливо оглядываясь, он помчался на склад, туда, где очнулся в самом начале, снял комбинезон и повесил его на место. Потом прошел в угол, помахал в воздухе рукой, удовлетворенно кивнул и сел на пустоту футах в трех над полом. И — исчез. 
— Время, — выводил Керри Вестерфилд — это кривая, которая в конце концов возвращается в исходную точку. 
Положив ноги на выступающий каменный карниз, он с наслаждением потянулся. На кухне Марта позвякивала бутылками и стаканами. 
— Вчера в это время я пил мартини, — заявил Керри. — Кривизна времени требует, чтобы сейчас я получил следующий. Слышишь, ангел мой? 
— Наливаю, — ответил из кухни ангел. 
— Значит, ты поняла мои выводы. Но это не все. Время описывает не окружность, а спираль. Если первый оборот обозначить "а", то второй окажется "а плюс 1". Таким образом, сегодня мне причитается двойной мартини. 
— Я уже знаю, чем это кончится, — сказала Марта, входя в просторную гостиную, обшитую деревянными панелями. Марта была невысокой брюнеткой с исключительно красивым лицом и подходящей к нему фигурой. Клетчатый фартук, надетый поверх брюк и шелковой блузки, выглядел довольно нелепо. А бесконечноградусного джина еще не производят. Пожалуйста, вот твой мартини. 
— Мешай медленно, — поучал ее Керри. — И никогда не взбивай. Вот, хорошо. — Он взял стакан и одобрительно разглядел его. Черные, с легкой проседью волосы, блеснули в свете лампы, когда он запрокинул голову, делая первый глоток. — Хорошо. Очень хорошо. 
Марта пила медленно, искоса поглядывая на мужа. Хороший парень, этот Керри Вестерфилд. Симпатичный уродец лет сорока с гаком, с широким ртом и время от времени — когда рассуждал о смысле жизни — с сардоническим блеском черных глаз. Они поженились двенадцать лет назад и пока не жалели об этом. 
Последние лучи заходящего солнца падали через окно прямо на радиолу, она стояла у стены возле двери. Керри довольно посмотрел на аппарат. 
— Неплохая штука, — заметил он. — Только... 
— Что? О, его едва подняли по лестнице. Почему ты не попробуешь, как он действует? 
— А ты не пробовала? 
— Для меня даже старая была слишком сложной, — надулась Марта. — Ох уж эти механизмы! Я воспитана на Эдисоне: крутишь ручку, и из трубы идут звуки. Это я еще понимала, но теперь... Нажимаешь кнопку, и начинаются невероятные вещи. Всякие там лампочки, селекция тона, пластинки, играющие с обеих сторон под аккомпанемент скрежета и треска изнутри ящика — может, ты это и понимаешь, а я и пытаться не буду. Когда я ставлю на такую машину пластинку Кросби, мне кажется, Бинг краснеет от смущения. 
Керри съел сливку. 
— Поставлю Дебюсси. — Он кивнул на стол. — Кстати, есть новая пластинка Кросби. Последняя. 
Марта радостно улыбнулась. 
— Можно поставить? 
— Угу. 
— Но ты мне покажешь, как. 
— Запросто. — Керри лучезарно улыбнулся радиоле. — Знаешь, это хитрые штуки. Только одного они не могут — думать. 
— Жаль, что они не моют посуду, — заметила Марта, поставила стакан, встала и исчезла на кухне. 
Керри включил настольную лампу и подошел к новой радиоле, чтобы хорошенько осмотреть ее. Новейшая модель фирмы Мидэстерн, со всеми усовершенствованиями. Стоит дорого, но Керри мог себе это позволить. Старая радиола никуда не годилась. 
Как он заметил, устройство не было включено. Кроме того, не было видно ни гнезд, ни штекеров. Видимо, новинка с вмонтированной антенной и заземлением. Керри присел, нашел вилку и включил аппарат. 
Открыв крышку, он довольно уставился на рукоятки. Внезапно по глазам ударила вспышка голубого света, а из глубины аппарата донеслось слабое тиканье, которое сразу же стихло. Керри поморгал, потрогал ручки и штепсели, погрыз ноготь. 
— Психологическая схема снята и зарегистрирована, — бесстрастно произнес динамик. 
— Что? — Керри покрутил ручку. — Интересно, что это было? Какая-то любительская станция... нет, их антенна не ловит. Странно... 
Он пожал плечами, перебрался на кресло возле полки с пластинками и окинул взглядом названия и фамилии композиторов. Куда это делся "Туонельский лебедь"? А, вот он, рядом с "Финляндией". Керри снял альбом с полки и развернул на коленях. Свободной рукой достал из кармана сигарету, сунул в рот и принялся на ощупь искать на столике спички. Нащупал, зажег, но спичка тут же погасла. 
Он бросил ее в камин, и уже собрался зажечь следующую, когда внимание его привлек какой-то звук. Это была радиола, она шла к нему через комнату. Непонятно откуда возникло длинное щупальце, оно взяло спичку, чиркнуло ею о нижнюю поверхность стола столешницы, как это всегда делал сам Керри, и подало ему огонь. 
Керри действовал автоматически. Он затянулся дымом, после чего резко выдохнул его с раздирающим легкие кашлем. Он сложился пополам и некоторое время ничего не видел и не слышал. 
Когда он снова оглядел комнату, радиола стояла на своем месте. 
Керри закусил губу. 
— Марта? — позвал он. 
— Суп на столе, — донесся голос Марты. 
Керри пропустил ее призыв мимо ушей. Он встал, подошел к радиоле и подозрительно осмотрел ее. Штепсель был вытащен из розетки, и Керри осторожно воткнул его на место. 
Потом присел, чтобы осмотреть ножки. Отлично отполированное дерево. Он пощупал их, но это тоже не дало ничего нового — дерево, твердое и совершенно мертвое. 
Черт возьми, каким же чудом... 
— Обед! — снова крикнула Марта. 
Керри швырнул сигарету в камин и медленно вышел из комнаты. Жена она как раз ставила на стол соусник — внимательно посмотрела на него. 
— Сколько мартини ты выпил? 
— Только один, — ответил Керри. — Я, кажется, заснул. Да, точно. 
— Давай, закусывай, — скомандовала Марта. — Это твой последний шанс отъесться на моих хлебах, по крайней мере, на этой неделе. 
Керри машинально нащупал в кармане бумажник, вынул из него конверт и бросил его Марте. 
— Вот твой билет, ангел мой. Не потеряй. 
— Правда? Целое купе только для меня одной? — Марта сунула билет обратно в конверт, радостно бормоча что-то. — Ты точно справишься без меня? 
— Что? А, да-да, думаю, справлюсь, — Керри посолил авокадо и встряхнулся, словно освобождаясь от дремы. — Конечно, справлюсь. А ты езжай в Денвер и помоги Кэрол родить ребенка. Главное, что все остается в семье. 
— Она моя единственная сестра. — Марта широко улыбнулась. — Ты же знаешь, какие они с Биллом нескладные. Им нужна твердая рука. 
Керри не ответил. Он размышлял, наколов на вилку кусок авокадо и бормоча что-то о Почтенном Беде. 
— О чем это ты? 
— У меня завтра лекция. Каждый семестр возимся с этим Бедом, черт его знает — почему. 
— Ты уже подготовился? 
— Конечно, — кивнул Керри. 
Он читал в университете уже восемь лет и знал программу наизусть. 
Немного позже, за кофе и сигаретой, Марта взглянула на часы. 
— Скоро поезд. Пойду закончу собираться. Посуду... 
— Я помою. — Керри пошел в спальню следом за женой, делая вид, что помогает ей. Потом отнес чемоданы в машину. Марта уселась, и они поехали на станцию. 
Поезд пришел вовремя. Полчаса спустя Керри поставил машину в гараж, вошел в дом и зевнул, как крокодил. Итак: посуда, пиво и в постель с книжкой. 
Подозрительно поглядывая на радиолу, он пошел на кухню и принялся мыть посуду. В холле зазвонил телефон. 
Звонил Майк Фицджеральд, он читал в университете психологию. 
— Привет, Фиц. 
— Привет. Марта уехала? 
— Да, я только что со станции. 
— Хочешь немного поболтать? У меня есть неплохое шотландское. Забежишь на часок? 
— С удовольствием, — ответил Керри, снова зевая. — Но я буквально валюсь с ног, а завтра у меня тяжелый день. А как у тебя — все отменили? 
— Если б ты только знал! Я только что окончил просматривать прессу, и мне нужно встряхнуться. Что с тобой? 
— Ничего. Подожди минутку. — Керри положил трубку, оглянулся и у него перехватило дух. Что такое?! 
Он пересек холл и остановился в дверях кухни, вытаращив глаза. Радиола мыла посуду. 
Он вернулся к телефону. 
— Ну что? — спросил Фицджеральд. 
— Моя новая радиола, — сказал Керри, старательно выговаривая слова, моет посуду. 
Какое-то время Фиц молчал, потом рассмеялся, но как-то неубедительно. 
— Что ты несешь?! 
— Я позвоню позже, — сказал Керри и положил трубку. Он постоял, не двигаясь, кусая губы, потом вернулся на кухню и стал разглядывать аппарат. 
Радиола стояла к нему задом, манипулируя с посудой несколькими худосочными конечностями: погружала ее в горячую воду с моющим составом, драила щеткой, ополаскивала в чистой воде и наконец ровно устанавливала на сушилку. Лапки, похожие на плети, были единственным доказательством активности устройства. Ножки казались твердыми и несгибающимися. 
— Эй! — окликнул Керри. 
Ответа не было. 
Он осторожно приблизился. Щупальца росли из отверстия под одной из ручек. Провод бесполезно болтался сзади. Значит, работает без питания. Но как... 
Керри отступил на шаг и вытащил сигарету. Радиола тут же повернулась, вынула из коробка спичку и подошла к хозяину. Керри недоверчиво заморгал, глядя на ее ноги. Они не могли быть деревянными — сгибались, как резиновые. 
Радиола поднесла Керри огонь и вернулась к раковине мыть посуду. 
Керри позвонил Фицджеральду. 
— Я тебя не дурил. Либо у меня галлюцинации, либо еще что-то в этом роде. Эта чертова радиола дала мне прикурить. 
— Подожди-ка, — неуверенно прервал его Фицджеральд. — Это шутка, да? 
— Нет. Больше того, я сомневаюсь, что это галлюцинация. Это уже твоя область. Ты мог бы заскочить и постучать меня молотком по колену? 
— Хорошо, — ответил Фиц. — Дай мне десять минут и приготовь что-нибудь выпить. 
Он дал отбой, а Керри, кладя трубку на рычаг, заметил, что радиола прошла из кухни в гостиную. Своими угловатыми формами аппарат напоминал какого-то жуткого карлика и будил неопределенный страх. Керри вздрогнул. 
Пойдя следом за радиолой, он нашел ее на обычном месте, неподвижную и безмолвную. Он поднял крышку, тщательно осмотрел шкалу, звукосниматель, все кнопки и рукоятки. Внешне все соответствовало норме. Он еще раз тронул ножки. Все же они не были деревянными, скорее, из какого-то пластика, только очень твердого. А может... может, все-таки из дерева? Чтобы убедиться, нужно поцарапать полировку, но Керри не хотел портить свое приобретение. 
Он включил радио — местные станции ловились отлично. "Чисто говорит, — подумал Керри, — неестественно чисто. Так, теперь проигрыватель..." 
Он вытащил наугад "Шествие Бояр" Хальворсена, положил пластинку на диск и закрыл крышку. Полная тишина. Детальный осмотр подтвердил, что игла ровно скользит по звуковой канавке, но без малейшего акустического эффекта. В чем же дело? 
Керри снял пластинку, и в ту же секунду у двери позвонили. Пришел Фицджеральд: худой, как палка, с лицом, разлинованным морщинами, словно хорошо выделанная кожа, со спутанной шапкой седеющих волос. 
— Где мой стакан? 
— Извини, Фиц. Пошли на кухню, я сейчас приготовлю. Виски с водой? 
— Согласен. 
— О'кей. — Керри пошел первым. — Но пока не пей — я хочу показать тебе свое новое приобретение. 
— Радиолу, что моет посуду? — спросил Фицджеральд. — Что еще она может? 
Керри подал ему стакан. 
— Не хочет играть пластинки. 
— Ну, это мелочи, раз уж она работает по дому. Давай взглянем на него. 
Фицджеральд перешел в салон, выбрал с полки "Послеполуденный отдых фавна" и подошел с пластинкой к аппарату. 
— Не включено. 
— Это для нее не имеет значения, — ответил Керри, чувствуя себя на грани нервного срыва. 
— Батареи? — Фицджеральд установил пластинку на диск и покрутил ручки. — Так, посмотрим теперь; — Он триумфально уставился на Керри. — Ну, что скажешь? Играет! 
Действительно, радиола играла. 
— Попробуем Хальворсена. Держи. — И Керри передал пластинку Фицджеральду, а тот нажал клавишу и проследил, как поднимается звукосниматель. 
Однако на этот раз радиола отказалась повиноваться. Не нравилось ей "Шествие Бояр" — и все тут! 
— Интересно, — буркнул Фицджеральд. — Наверное, пластинка испорчена. Попробуем другую. 
С "Дафнисом и Хлоей" проблем не было, зато "Болеро" того же композитора было с презрением отвергнуто. 
Керри сел и указал приятелю на кресло рядом. 
— Это ничего не доказывает. Иди сюда и смотри. И не пей. Ты хорошо себя чувствуешь? 
— Конечно. А в чем дело? 
Керри вынул сигарету. Радиола прошагала через комнату, захватив по дороге коробку спичек, и вежливо подала хозяину огонь. Затем вернулась на свое место у стенки. 
Фицджеральд молчал. Потом сам из кармана вынул сигарету и стал ждать. Ничего не произошло. 
— Ну? — спросил Керри. 
— Робот. Это единственно возможный ответ. Ради Петрарки, где ты его откопал? 
— Не заметно, чтобы ты очень удивился. 
— Все же я удивлен, хотя уже видывал роботов — их испытывали у Вестингауза. Но этот... — Фицджеральд постучал ногтем по зубам. — Кто его сделал? 
— Черт возьми, откуда мне знать? — спросил Керри. — Наверное, тот, кто делает радиолы. 
Фицджеральд сощурился. 
— Подожди-ка! Я не совсем понимаю. 
— А что тут понимать? Я купил эту штуку два дня назад. А старую сдал. Доставили ее ко мне сегодня после обеда, и... — Керри рассказал, как все было. 
— Значит, ты не знал, что это робот? 
— Вот именно. Я купил его как радиолу. А этот... чертенок... почти как живой. 
— Ерунда. — Фицджеральд покачал головой, встал и осмотрел радиолу вблизи. — Это новый тип робота. По крайней мере... — он заколебался. — А как иначе это объяснить? Свяжись завтра с "Мидэстерн" и все выясни. 
— А может, откроем ящик и посмотрим, что там внутри? — предложил Керри. 
Фицджеральд не возражал, однако ничего не вышло. 
Деревянные с виду стенки оказались монолитными, к тому же не было видно места, в котором бы корпус открывался. Керри пытался поддеть панель отверткой, сначала осторожно, потом сдерживая ярость, но не сумел ни отогнуть стенку, ни даже поцарапать темную и гладкую поверхность прибора. 
— Черт побери! — сдался он наконец. — Может, ты и прав — это робот. Не думал, что у нас могут такое делать. А почему в виде радиолы? 
— Ты это меня спрашиваешь? — пожал плечами Фицджеральд. — Для меня это тоже непонятно. Если изобрели новую модель специализированного робота, то зачем помещать ее в радиоаппарат? И что за принцип движения у этих ног? Шарниров не видно. 
— Я тоже об этом подумал. 
— Когда он идет, ноги ведут себя так, словно сделаны из резины, но они твердые как самое настоящее дерево. Или пластик. 
— Я ее боюсь, — признался Керчи. 
— Хочешь переночевать у меня? 
— Н-нет... Пожалуй, нет. Этот... робот ничего мне не сделает. 
— Вряд ли у него дурные намерения. До сих пор он тебе помогал, правда? 
— Да, — признал Керри и пошел готовить новые порции напитка. 
Продолжение разговора не привело ни к каким выводам, и через несколько часов Фицджеральд поехал домой. Он был обеспокоен — дело казалось ему не таким простым, как он пытался убедить Керри. 
Керри лег в постель с новым детективом. Радиола прошла за ним в спальню и осторожно взяла книгу из его рук. Керри машинально дернул ее обратно. 
— Эй! — оскорбился он. — Что это значит? 
Радиола вернулась в гостиную, Керри пошел следом и, стоя в дверях, наблюдал, как она ставит книгу на полку. Потом он вернулся к себе, закрыл дверь и лег. Спал он беспокойно. 
Утром, еще в халате и шлепанцах, он подошел к радиоле. Аппарат стоял на месте, как будто никогда не двигался с места. Керри отправился завтракать, выглядел он довольно жалко. 
Ему удалось выпить только одну чашку кофе, вторую выросшая как из-под земли радиола укоризненно забрала, вынула из его руки и вылила в раковину. 
Это было уже слишком. Керри Вестерфилд схватил шляпу, пальто и почти бегом выскочил из дома. Он боялся, что радиола последует за ним, но она осталась на месте — к счастью для своего хозяина. Керри был не на шутку обеспокоен. 
В перерыве между занятиями он нашел время позвонить "Мидэстерн". В отделе сбыта ничего не знали. Радиола была стандартным аппаратом нового типа, но если она не работает, фирма охотно... 
— Радиола в порядке, — прервал Керри. — Только кто ее сделал? Вот что я хотел бы узнать! 
— Подождите минутку. — Последовала пауза. — Этот экземпляр вышел из цеха мистера Ллойда. Мистер Ллойд — наш начальник цеха. 
— Я хочу поговорить с ним. 
Ллойд тоже ничем не сумел помочь. После долгого раздумья он вспомнил, что этот конкретный аппарат доставили на склад без серийного номера. И с большим опозданием. 
— Но кто ее собирал? 
— Понятия не имею. Впрочем, думаю, это можно легко узнать. Давайте, я проверю и позвоню вам. 
— Только обязательно позвоните, — сказал Керри и вернулся на занятия. Лекция о Почтенном Беде была далеко не высшим достижением его профессиональной карьеры. 
За ленчем он встретил Фицджеральда, тот приветствовал Керри с явным облегчением. 
— Узнал что-нибудь о своем роботе? — спросил профессор психологии. 
В пределах слышимости никого не было. Керри со вздохом уселся и закурил. 
— Ничего. — Он глубоко затянулся. — Я звонил в "Мидэстерн". 
— И что? 
— Они ничего не знают. Сказали, что он был без серийного номера. 
— Это может оказаться важным, — сказал Фицджеральд. 
Керри рассказал ему о книге и о второй чашке кофе. Психолог задумался. 
— Я когда-то делал тебе психологические тесты. Ты плохо переносишь излишек стимуляторов. 
— Но при чем здесь детектив? 
— Это, пожалуй, перебор, но я вполне понимаю, почему твой робот вел себя так, а не иначе. Правда, непонятно, откуда он знает, как себя вести. — Он заколебался. — Откуда он знает это, не обладая интеллектом. 
— Интеллектом? — Керри облизал губы. — Я вовсе не уверен, что это обычная машина. И я еще не спятил. 
— Конечно, нет. Но ты говоришь, что робот находился в другой комнате. Откуда он знал, что ты читаешь? 
— Может, у него рентген в глазах, сверхзоркость или дар телепатии не знаю. Может, он вообще не хочет, чтобы я читал? 
— Это уже что-то, — буркнул Фицджеральд. — Ты знаком с теорией машин этого типа? 
— Роботов? 
— Подчеркиваю: с теорией. Человеческий мозг, как известно, коллоидная система. Компактная, сложная, но медлительная. Представь теперь, что ты создаешь механизм с мультимиллионной радиоатомной управляющей системой, окруженной изоляцией. Что это такое, Керри? Мозг! Мозг, обладающий невообразимым числом нейронов, взаимодействующих со скоростью света. Теоретически радиоатомный мозг, о котором я говорил, способен к восприятию, идентификации, сравнению, реакции и действию в течение одной сотой, и даже одной тысячной секунды. 
— В теории. 
— И я всегда так думал. И все же интересно, откуда взялось твое радио. 
Подошел посыльный. 
— Мистера Вестерфилда просят к телефону. 
Керри извинился и вышел. Вернулся он, загадочно хмуря черные брови. Фицджеральд вопросительно посмотрел на него. 
— Звонил некий Ллойд из "Мидэстерна". Я говорил с ним о радиоле. 
— А результат? 
Керри покачал головой. 
— Нулевой. Он не знает, кто собирал этот экземпляр. 
— Но собирали-то у них? 
— Да. Недели две назад. Но фамилии сборщика нигде нет. Ллойд, кажется, считает это весьма забавным — они всегда знают, кто какой приемник собирает. 
— Так значит... 
— Значит, все напрасно. Я спросил его, как открыть ящик. Говорит, что нет ничего проще: достаточно отвернуть гайки на задней стенке. 
— Но ведь там нет никаких гаек, — сказал Фицджеральд. 
— Вот именно. 
Они переглянулись. Первым заговорил Фицджеральд. 
— Я бы отдал пятьдесят долларов, чтобы узнать, сделали этого робота две недели назад или нет. 
— Почему? 
— Радиоатомный мозг требует обучения. Даже в таких простых делах, как прикуривание сигареты. 
— Он видел, как я прикуривал. 
— И подражал тебе. А мытье посуды? Гм... Вероятно, индукция. Если эту машинку обучали — она робот. Если нет... — Фицджеральд замолчал. 
— То кто? 
— Не знаю. У нее столько же общего с роботом, как у нас с древней лошадью. Одно я знаю наверняка, Керри: возможно, никто из-современных ученых не сможет сконструировать такое... ничто подобное. 
— Ты совсем запутался, — прервал его Керри. — Кто-то ведь ее сделал. 
— Угу. Только — когда? И кто? Вот вопрос, который меня мучает. 
— Через пять минут у меня лекция. Может, зайдешь сегодня вечером? 
— Не могу. Вечером я читаю во Дворце. Потом я тебе позвоню. 
Керри кивнул и вышел, стараясь больше не думать о радиоле. И это ему неплохо удалось. Однако, ужиная в ресторане, он понял: ему не хочется возвращаться домой. Дома его ждал страшный карлик. 
— Бренди, — заказал он. — Можно двойное. 
Два часа спустя Керри вышел из такси перед дверями своего дома. Он был изрядно пьян, и все кружилось у него перед глазами. Покачиваясь, он дошел до крыльца, осторожно поднялся по ступеням и открыл дверь. 
Щелкнул выключатель. 
Радиола вышла ему навстречу. Тонкие, но крепкие, как сталь, щупальца, нежно обняли его, фиксируя неподвижно. Керри вдруг испугался, он хотел крикнуть, но в горле совершенно пересохло. 
Из радиолы вырвался ослепительный луч желтого света, опустился ниже, целясь в грудную клетку, и Керри вдруг почувствовал странный вкус под языком. 
Примерно через минуту луч погас, щупальца спрятались, радиола вернулась в свой угол. Керри с трудом добрел до кресла и рухнул в него, жадно хватая ртом воздух. 
Он был совершенно трезв, хотя это казалось невозможным. Четырнадцать рюмок бренди оставляют в кровеносной системе значительное количество алкоголя, и недостаточно махнуть волшебной палочкой, чтобы в ту же секунду протрезветь. Все же случилось именно так. 
Этот... робот хотел ему помочь. Другое дело, что Керри охотнее остался бы пьяным. 
Он поднялся и на цыпочках прошел мимо радиолы к полке с книгами. Искоса поглядывая на аппарат, он вытащил тот самый детектив, который хотел читать прошлым вечером. Как и ожидалось, радиола вынула книгу из его рук и вернула на полку. Вспомнив слова Фицджеральда, Керри взглянул на часы. Время реакции — четыре секунды. 
Керри взял том Шауцера и стал ждать, что будет. Радиола не шевельнулась. Однако, когда он потянулся за исторической работой, ее заботливого отобрали. Время реакции — шесть секунд. 
Керри взял еще одну историческую книгу, в два раза толще. Время реакции — десять секунд. 
— Угу. Но когда? И кто? Рентгеновское зрение и сверхбыстрая реакция. О великий Иософат! 
Керри опробовал еще несколько книг, определяя критерий выбора. "Алису в Стране Чудес" отобрали беспощадно. Стихи Эдны Миллей — нет. На будущее он составил список из двух колонок. 
Наконец Керри вспомнил о лекции, которую ему предстояло читать завтра, и принялся листать свои записи. В нескольких местах требовалось уточнить цитаты. Керри осторожно потянулся за книгой — и робот тут же ее отнял. 
— Без глупостей, — предостерег его Керри. — Это мне нужно для работы. 
Он пытался вырвать книгу из щупалец, но аппарат, не обращая на него внимания, поставил ее на место. 
Керри постоял, кусая губы. Это было уже слишком. Проклятый робот вел себя, как тюремный надзиратель. Керри метнулся к полкам, схватил книгу и, прежде чем радиола успела, шевельнуться, выбежал в холл. 
Аппарат пошел следом, едва слышно ступая своими... ножками. Забежав в спальню, Керри закрыл дверь изнутри и стал ждать с бьющимся сердцем. Ручка медленно повернулась. Сквозь щель в дверях скользнуло тонкое, как проволока, щупальце робота и начало манипулировать ключом. Керри подскочил к двери и задвинул засов, но и это не помогло. Специализированные щупальца робота-отодвинули засов, радиола открыла дверь, вошла в комнату и приблизилась к Керри. 
Вне себя от страха, он швырнул в аппарат книгу, и тот ловко перехватил ее на лету. Видимо, это ему и требовалось — радиола немедленно повернулась и вышла, гротескно раскачиваясь на гибких ножках, с запрещенным томом. Керри вполголоса выругался. 
Зазвонил телефон — Фицджеральд. 
— Ну как, справляешься? 
— У тебя есть дома "Общественная литература" Кассена? 
— Вряд ли. А зачем тебе? 
— Наплевать, возьму завтра в университетской библиотеке. 
Керри рассказал, что произошло. Фицджеральд тихо присвистнул. 
— Вмешивается, да? Интересно... 
— Я ее боюсь. 
— Сомневаюсь, чтобы она хотела тебе повредить. Так значит, она тебя протрезвила? 
— Да. Световым лучом. Это звучит довольно глупо, но... 
— Все возможно. Вибрационный эквивалент хлористого тиамина. 
— В свете? 
— В солнечном свете тоже содержатся витамины. Впрочем, неважно. Он контролирует твое чтение — невероятно, читает эти книги по принципу сверхбыстрой ассимиляции. Не знаю, что это за машина, но это не обычный робот. 
— Ты убеждаешь в этом МЕНЯ? — воскликнул Керри. — Да это же настоящий Гитлер! 
Фицджеральд не засмеялся. 
— Может, переночуешь у меня! — предложил он. 
— Нет, — упрямо ответил Керри. — Никакая идиотская радиола не выгонит меня из собственного дома. Скорее, я тресну ее топором. 
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Если случится что-то еще, сразу звони мне. 
— Хорошо. — Керри положил трубку, перешел в гостиную и смерил радиолу ледяным взглядом. Черт возьми, что это за создание? И какие у него намерения? Наверняка, это не просто робот и уж, конечно, не живое существо. 
Стиснув зубы, Керри подошел к аппарату и принялся крутить рукоятки. 
Из радиолы донесся пульсирующий ритм свинга. Керри переключился на короткие волны — тоже ничего необычного. И какой вывод из этого? 
Никакого. Ответа как не было, так и нет. 
Подумав, Керри отправился в постель. 
Назавтра он принес на ленч "Общественную литературу" Кассена, чтобы показать ее Фицджеральду. 
— В чем дело? 
— Взгляни. — Керри перевернул несколько страниц и указал один абзац. — Ты что-нибудь понимаешь? 
Фицджеральд прочел абзац. 
— Да. Речь идет о том, что условием возникновения литературы является индивидуализм. Верно? 
Керри посмотрел на него. 
— Не знаю. 
— То есть? 
— С моей головой происходит что-то странное. 
Фицджеральд взъерошил седеющие волосы и, щурясь, уставился на коллегу. 
— Начни еще раз. Я не совсем... 
— Сегодня утром, — начал Керри, — я пошел в библиотеку, чтобы проверить именно этот отрывок. Прочитал его — и ничего не понял. Знаешь, как бывает, когда человек слишком много читает? Наткнувшись на фразу с большим количеством придаточных предложений, он ничего не может понять. Так было и со мной. 
— Прочти это сейчас, — тихо сказал Фицджеральд и подтолкнул книгу Керри. 
Тот повиновался. 
— Ничего, — криво улыбнулся он. 
— Прочти вслух. Я буду читать вместе с тобой. 
И это не помогло. Казалось, Керри совершенно не может понять смысла абзаца. 
— Семантическая блокада, — почесал затылок Фицджеральд. — Раньше с тобой такого не бывало? 
— Нет... да. Не знаю. 
— У тебя есть занятия после обеда? Нет? Вот и хорошо. Поехали к тебе. 
Керри отпихнул тарелку. 
— Хорошо. Я не голоден. Как только будешь готов... 
Через полчаса оба они смотрели на радиолу. Выглядела она вполне невинно. Фицджеральд потерял несколько минут, пытаясь открыть заднюю стенку, но в конце концов сдался. С карандашом и бумагой он сел напротив Керри и начал задавать вопросы. 
Через некоторое время он остановился. 
— Об этом ты мне не говорил. 
— Забыл, наверное. 
Фицджеральд постучал карандашом по зубам. 
— Первым действием радиолы было... 
— Она ослепила меня голубым светом. 
— Не в том дело. Что она при этом сказала? 
Керри заморгал. 
— Что сказала? — он помешкал. — "Психологическая схема снята и закодирована" — что-то в этом роде. Тогда мне показалось, что это кусок любительской передачи или еще чего. Ты думаешь... 
— Она говорила четко? На правильном английском? 
— Нет, теперь я вспоминаю. — Керри скривился. — Слова были искажены: сильно выделялись гласные. 
— Вот как? Пошли дальше. 
Они попробовали тест на словесные ассоциации. 
Наконец Фицджеральд откинулся на спинку кресла и нахмурился. 
— Надо бы сравнить эти результаты с тестами двухмесячной давности. Выглядит это странно, очень странно. Я бы многое дал, чтобы узнать, что такое память. О мнемонике — искусственной памяти — мы знаем многое, но возможно, дело тут в чем-то другом. 
— О чем ты? 
— У этой... машины либо искусственная память, либо она приспособлена для иного общества и иной культуры. На тебя она очень сильно подействовала. 
Керри облизал губы. 
— В каком смысле? 
— Вызвала блокаду в мозгу. Я сравню результаты тестов и, может быть, получу какой-то ответ. Нет, это наверняка не просто робот. Это что-то гораздо большее. 
Керри взял сигарету; аппарат пересек комнату и дал ему прикурить. Оба мужчины следили за ним с парализующим чувством, похожим на ужас. 
— Тебе бы надо переночевать у меня, — предложил Фицджеральд. 
— Нет, — решительно ответил Керри, хотя и дрожал всем телом. 
На следующий день во время ленча Фицджеральд осмотрел всю университетскую столовую, но Керри не было. Тогда он позвонил ему домой. Трубку сняла Марта. 
— Привет! Когда ты приехала? 
— Привет, Фиц. Час назад. Сестра родила без меня, так что я вернулась. 
Марта замолчала. Фицджеральда обеспокоил тон ее голоса. 
— А где Керри? 
— Дома. Ты не мог бы заехать, Фиц? Я так беспокоюсь... 
— Что с ним? 
— Я... и не знаю. Приезжай скорее. 
— О'кей. — Фицджеральд положил трубку, кусая нижнюю губу. 
Его все это тоже очень беспокоило. Нажимая звонок у дверей Вестерфилдов, он понял, что не владеет своими нервами. Правда, вид Марты несколько привел его в себя. 
Он прошел за ней в гостиную, сразу взглянув на радиолу — та, как ни в чем ни бывало, стояла в углу, а затем на Керри, неподвижно сидевшего у окна. Лицо Керри ничего не выражало. Глаза его были странно прищурены, он не сразу узнал Фицджеральда. 
— Привет, Фиц, — поздоровался он наконец. 
— Как ты себя чувствуешь? 
Марта не выдержала. 
— Что с ним такое, Фиц? Может, надо вызвать врача? 
Фицджеральд сел. 
— Ты не заметила ничего странного с этой радиолой? 
— Нет. А что? 
— Тогда слушай. 
Он рассказал ей все с самого начала, глядя, как на лице женщины недоверие сменяется непроизвольной верой. 
— Я не могу... — заговорила она наконец. 
— Когда Керри вынет сигарету, эта штука поднесет ему огонь. Хочешь посмотреть? 
— Н-нет... Да. Пожалуй, да. — Глаза Марты расширились. 
Фицджеральд протянул Керри сигарету, и случилось именно то, чего они ждали. 
Марта ничего не сказала. Когда аппарат вернулся на место, она задрожала всем телом и подошла к Керри. Тот смотрел на нее невидящими глазами. 
— Здесь нужен врач, Фиц. 
— Да. — Фицджеральд не решился сказать, что врач тут не поможет. 
— А что это, собственно, такое? 
— Нечто большее, чем робот. И оно успешно переделывает твоего мужа. Я сравнил его психологические тесты — Керри изменился, он совершенно утратил инициативу. 
— В мире нет человека, способного создать такой аппарат. 
Фицджеральд поморщился. 
— Я тоже так думаю. По-моему, это похоже на продукт высокой культуры, к тому же, сильно отличной от нашей. Может, марсианской. Это предмет с очень специализированным действием, он подходит лишь для очень сложной культуры. Интересно только, почему он выглядит, как радиола фирмы "Мидэстерн"? 
Марта тронула Керри за плечо. 
— Маскировка? 
— С какой целью? Ты была одной из моих лучших студенток, Марта. Взгляни на это с позиции логики. Представь себе цивилизацию, в которой создан подобный механизм. Воспользуйся индукцией. 
— Я пытаюсь, но что-то плохо выходит. Меня беспокоит Керри. 
— Ничего со мной не случилось, — сказал Керри. 
Фицджеральд соединил кончики пальцев. 
— Это не радиола, а надзиратель. Может, в этой иной цивилизации такой есть у каждого, а может, у немногих — тех, кого нужно держать в повиновении? 
— Убивая инициативу? 
Фицджеральд беспомощно развел руками. 
— Я не знаю! Так она подействовала на Керри. Как она работает в других случаях — не знаю. 
Марта встала. 
— Не будем терять времени. Керри нужен врач. А потом подумаем, что делать с... этим, — она указала на радиолу. 
— Жалко уничтожать ее, но... — сказал Фицджеральд, и многозначительно посмотрел на Марту. 
Радиола шевельнулась. Плавно, покачиваясь из стороны в сторону, она выбралась из угла и подошла к Фицджеральду. Психолог прыгнул в сторону, и тут его схватили тонкие щупальца. Белый луч ударил прямо ему в глаза. 
Секунду спустя он погас, щупальца исчезли, и радиола вернулась на свое место. Фицджеральд стоял, как вкопанный. Марта вскочила, прижав руки ко рту. 
— Фиц! — голос ее дрожал. 
Он ответил, но не сразу. 
— Да? В чем дело? 
— С тобой ничего не случилось? Что она тебе сделала? 
Фицджеральд нахмурился. 
— Она? Не понимаю... 
— Эта радиола, что она сделала? 
Он взглянул на радиолу. 
— А что, она испортилась? Так я не механик, Марта. 
— Фиц... — Она подошла и взяла его за руку. — Послушай, — она говорила быстро и горячо. — Вспомни: радиола, Керри, наш разговор минуту назад. 
Фицджеральд тупо смотрел на нее, явно ничего не понимая. 
— Какой-то я глупый сегодня. Никак не могу понять, о чем ты говоришь. 
— Радиола... ну ты же знаешь! Ты говорил, она изменила Керри... Марта замолчала, в ужасе глядя на него. 
Фицджеральд был явно смущен. Марта вела себя как-то странно. Очень странно! Он всегда считал ее симпатичной и сообразительной, но сейчас она несла чушь! Во всяком случае, он не понимал ее. 
И почему столько болтовни об этом приемнике? Плохо работает? Керри радовался, что провернул неплохое дельце — отличный дом, новейшее оборудование. Фицджеральду вдруг подумалось, что Марта спятила. 
Так или иначе, на занятия он уже опоздал. Он сказал это вслух, и Марта не стала его задерживать. Она была бледна, как мел. 
Керри вынул сигарету, радиола подошла и протянула зажженную спичку. 
— Керри! 
— Слушаю тебя, Марта? — Голос мужа звучал мертво. 
Марта в панике смотрела на... радиолу. Марсиане? Иной мир, иная цивилизация? Что это такое? Чего она хочет? Что пытается сделать? 
Марта отправилась в гараж и вернулась, сжимая в руке небольшой топорик. 
Керри безучастно наблюдал за ней. Он видел, как она подходит к радиоле, поднимает топор. В следующее мгновение из приемника вырвался луч света, и Марта исчезла. В воздухе расплылось облачко пыли. 
— Уничтожениеживогоорганизмаугрожающегонападением, — сообщило радио, не разделяя слов. 
Мозг Керри сделал сальто. Чувствуя тошноту, головокружение и страшную пустоту внутри, Керри осмотрелся, Марта... 
Инстинкт и эмоции боролись с чем-то, что их подавляло, и вдруг запоры сломались, блокады исчезли, баррикады рухнули. Керри с криком вскочил на ноги. 
— Марта! — заорал он. 
Ее не было. Он осмотрелся. Где же... 
— Что здесь случилось? 
Он ничего не помнил. 
Керри сел в кресло, потер лоб, свободной рукой автоматически вынул сигарету. Это вызвало немедленную реакцию: радиола подошла с горящей спичкой. 
Керри издал сдавленный звук, словно его тошнило, и вскочил с кресла. Он все вспомнил. Схватив топор, он бросился на радиолу, скаля зубы в кровожадной гримасе. 
Снова вспыхнул луч, и Керри тоже исчез. Топор упал на ковер. 
Радиола вернулась на место и неподвижно замерла. Из радиоатомного мозга донеслось слабое тиканье. 
— Субъект в принципе неподходящий, — заявило устройство после небольшой паузы. — Необходимость устранения. — Щелк! — Подготовка к следующему субъекту закончена. — Щелк! 
— Берем, — сказал парень. 
— Вы не пожалеете, — улыбнулся агент по продаже недвижимости. Тишина, вдали от людей, да и цена не очень велика. 
— Это как посмотреть, — вставила девушка. — Но, вообще-то, мы искали нечто подобное. 
Агент пожал плечами. 
— Дом без мебели был бы, конечно, дешевле. Но... 
— Мы слишком недавно поженились, чтобы обзавестись собственной мебелью, — улыбнулся парень и обнял жену. — Тебе здесь нравится, дорогая? 
— Угу. А кто здесь жил раньше? 
Агент поскреб щеку. 
— Минуточку... Кажется, супруги Вестерфилд. Я получил этот дом для продажи неделю назад. Уютное гнездышко. Сам бы купил, но у меня уже есть дом. 
— Мировая радиола, — заметил парень. — Это новейшая модель? — Он подошел ближе, чтобы осмотреть аппарат. 
— Идем, — поторопила его девушка. — Заглянем еще раз на кухню. 
— Иду, дорогая. 
Они вышли из комнаты. Бархатный голос агента доносился из холла все тише. В окно светило теплое полуденное солнце. 
Какое-то время было тихо. А потом... 
— Щелк! 

Лучшее время года

На рассвете погожего майского дня по дорожке к старому особняку поднимались трое. Оливер Вильсон стоял в пижаме у окна верхнего этажа и глядел на них со смешанным, противоречивым чувством, в котором была изрядная доля возмущения. Он не хотел их видеть. 
Иностранцы. Вот, собственно, и все, что он знал о них. Они носили странную фамилию Санциско, а на бланке арендного договора нацарапали каракулями свои имена: Омерайе, Клеф и Клайа. Глядя на них сверху, он не мог сказать, кто из них каким именем подписался. Когда ему вернули бланк, он даже не знал, какого они пола. Он вообще предпочел бы большую национальную определенность. 
У Оливера чуть зашлось сердце, пока он смотрел, как эти трое идут вверх по дорожке вслед за шофером такси. Он рассчитывал, что непрошеные жильцы окажутся не такими самоуверенными и ему без особого труда удастся их выставить. Его расчеты не очень-то оправдывались. 
Первым шел мужчина, высокий и смуглый. Его осанка и даже манера носить костюм выдавали ту особую надменную самонадеянность, что дается твердой верой в правильность любого своего шага на жизненном пути. За ним шли две женщины. Они смеялись, у них были нежные мелодичные голоса и лица, наделенные каждое своей особой экзотической красотой. Однако, когда Оливер разглядел их, его первой мыслью было: здесь пахнет миллионами! 
Каждая линия их одежды дышала совершенством, но не в этом была суть. Бывает такое богатство, когда уже и деньги перестают иметь значение. Оливеру, хотя и нечасто, все же доводилось встречать в людях нечто похожее на эту уверенность — уверенность в том, что земной шар у них под ногами вращается исключительно по их прихоти. 
Но в данном случае он чувствовал легкое замешательство пока эти трое приближались к дому, ему показалось, что роскошная одежда, которую они носили с таким изяществом, была для них непривычной. В их движениях сквозила легкая небрежность, как будто они в шутку нарядились в маскарадные костюмы Туфли на тонких "шпильках" заставляли женщин чуть-чуть семенить, они вытягивали руки, чтобы рассмотреть покрой рукава, и поеживались под одеждой, словно платья им были в новинку, словно они привыкли к чему-то совсем другому. 
Одежда сидела на них с поразительной и необычной, даже на взгляд Оливера, элегантностью. Разве только кинозвезда, которая позволяет себе останавливать съемку и само время, чтобы расправить смятую складку и всегда выглядеть совершенством, могла быть такой элегантной — да и то на экране. Но поражала не только безупречная манера держаться и носить одежду, так что любая складка повторяла каждое их движение и возвращалась на свое место. Невольно создавалось впечатление, что и сама их одежда сделана не из обычного материала — или выкроена по какому-то невиданному образцу и сшита настоящим гением портновского дела: швов нигде не было видно. 
Они казались возбужденными, переговаривались высокими, чистыми, очень нежными голосами, разглядывая прозрачную синеву неба, окрашенного розовым светом восхода, и деревья на лужайке перед домом. Разглядывали только-только успевшие распуститься листья, которые все еще клейко загибались по краям и просвечивали нежной золотистой зеленью. 
Счастливые, оживленные, они о чем-то спросили своего спутника, он ответил, и его голос так естественно слился с голосами женщин, что казалось, они не разговаривают, а поют Голоса отличались тем же почти невероятным изяществом, что и одежда. Оливеру Вильсону и не снилось, что человек способен так владеть своим голосом. 
Шофер нес багаж — нечто красивого блеклого цвета, из материала, напоминающего кожу. Приглядевшись, можно было увидеть, что это не один предмет, а два или даже три. Для удобства их скомпоновали в идеально уравновешенный блок и так точно пригнали друг к другу, что линии стыков были едва заметны. Материал потерт, словно от частого употребления. И, хотя багажа было много, ноша не казалась водителю тяжелой Оливер заметил, что тот время от времени недоверчиво косится на багаж и взвешивает его на руке. 
У одной из женщин были очень черные волосы, молочно-белая кожа, дымчато-голубые глаза и веки, опущенные под тяжестью ресниц. Но взгляд Оливера был прикован к другой. Ее волосы были чистого светло-золотого оттенка, а лицо нежное, как бархат. Теплый янтарный загар был темнее цвета волос. 
В ту минуту, как они вступили на крыльцо, блондинка подняла голову и посмотрела наверх — прямо в лицо Оливеру. Он увидел, что глаза у нее ярко-синие и чуть-чуть насмешливые, словно она все время знала, что он торчит у окна. И еще он прочитал в них откровенный восторг. 
Чувствуя легкое головокружение, Оливер поспешил к себе в комнату, чтобы одеться. 
— Мы приехали сюда отдыхать, — сказал мужчина, принимая от Оливера ключи — И хотим, чтобы нам не мешали, как я подчеркивал в переписке с вами. Вы наняли для нас горничную и повара, не так ли? В таком случае мы надеемся, что вы освободите дом от своих личных вещей и. 
— Постойте, — прервал его Оливер, поеживаясь — Тут возникли кое-какие осложнения. Я.. — Он замялся, не зная, как лучше сообщить им об этом С каждой минутой эти люди казались все более и более странными Даже их речь — и та была странной Они слишком тщательно выговаривали слова и произносили подчеркнуто раздельно. Английским языком они владели, как своим родным, но разговаривали на нем так, как поют певцы-профессионалы, в совершенстве овладевшие голосом и интонациями. 
В голосе мужчины был холод, как будто между ним и Оливером лежала бездна, такая глубокая, что исключала всякую возможность общения. 
— Что, если мне подыскать для вас в городе что-нибудь более подходящее? Тут рядом, через улицу... 
— О нет! — с легким ужасом произнесла брюнетка, и все трое рассмеялись. То был холодный, далекий смех, не предназначавшийся для Оливера. 
Мужчина сказал: 
— Мы тщательно выбирали, пока не остановились на этом доме, мистер Вильсон. Ничто другое нас не интересует. 
— Не понимаю почему, — с отчаянием ответил Оливер. Ведь это даже не современное здание. У меня есть еще два дома с куда большими удобствами. Да что там, перейдите через дорогу — из дома на той стороне открывается прекрасный вид на город. А здесь — здесь вообще ничего нет. Другие здания загораживают вид и к тому же... 
— Мистер Вильсон, мы сняли комнаты именно здесь, — сказал мужчина решительно. — Мы собираемся жить в этом доме. Поэтому потрудитесь, пожалуйста, поскорее освободить помещение. 
— Нет, — ответил Оливер, и вид у него был упрямый. — В арендном договоре ничего об этом не сказано. Раз уж вы уплатили, то можете жить здесь до следующего месяца, но выставить меня у вас нет права. Я остаюсь. 
Мужчина собрался было возразить Оливеру, но, смерив его холодным взглядом, так ничего и не сказал. От этого безразличия Оливеру стало как-то неуютно. Последовало минутное молчание. Затем мужчина произнес: 
— Прекрасно. В таком случае будьте любезны держаться от нас подальше. 
Было немного Странно, что он совсем не заинтересовался, отчего Оливер проявляет строптивость. А Оливер слишком мало знал его, чтобы пускаться в объяснения. Не мог же он, в самом деле, сказать: "После того как я подписал договор, мне предложили за дом тройную цену, если я продам его до конца мая". Не мог бы сказать и по-другому: "Мне нужны деньги, и я постараюсь досаждать вам своей персоной, пока вам не надоест и вы не решите съехать". В конце концов, почему бы им и не съехать?! Увидев их, он сразу понял, что они привыкли к неизмеримо лучшим условиям, чем мог похвастать его старый, измочаленный временем дом. 
Нет, просто загадочно, почему этот дом вдруг приобрел такую ценность. И уж вовсе нелепо, что две группы каких-то таинственных иностранцев лезут вон из кожи, чтобы заполучить его на май. 
Оливер в молчании повел квартирантов наверх и показал им три большие спальни, расположенные по фасаду. Присутствие блондинки он ощущал всем своим существом, знал, что она все время наблюдает за ним с плохо скрытым интересом и, пожалуй, с симпатией. Но в этом интересе проскальзывал какой-то особенный оттенок, которого он никак не мог уловить. Что-то знакомое, но не дающееся в руки. Он подумал, что с ней славно было бы поговорить с глазу на глаз, — хотя бы для того, чтобы поймать наконец этот оттенок и дать ему имя. 
Затем он спустился вниз и позвонил невесте. 
Голосок Сью в трубке повизгивал от возбуждения: 
— Оливер, в такую рань?! Господи, ведь еще и шести нет. Ты сказал им, как я просила? Они переедут? 
— Нет, еще не успел. Да и вряд ли они переедут. В конце концов, Сью, ты же знаешь, что я взял у них деньги. 
— Оливер, они должны съехать! Ты обязан что-нибудь сделать! 
— Я стараюсь, Сью. Но мне все это не нравится. 
— Ну, знаешь, не могут они, что ли, остановиться в другом месте! А деньги за дом будут нам позарез нужны. Нет, Оливер, ты просто обязан что-нибудь придумать. 
В зеркале над телефоном он поймал свой озабоченный взгляд и сердито посмотрел на собственное отражение. Его волосы цвета соломы торчали в разные стороны, а приятное, смуглое от загара лицо заросло блестящей щетиной. Обидно, что блондинка впервые увидела его таким растрепой. Но тут решительный голос Сью пробудил задремавшую было совесть, и он сказал в трубку: 
— Постараюсь, милая, постараюсь. Но деньги-то у них я все-таки взял. 
И правда, они заплатили огромную сумму, куда больше того, что стоила аренда даже в этот год высоких цен и высоких доходов. Страна как раз вступила в одно из тех легендарных десятилетий, о которых потом заговорят как о "веселых сороковых" или "золотых шестидесятых", — славное времечко национального подъема. Сплошное удовольствие жить в такое время, — пока ему не приходит конец. 
— Хорошо, — устало пообещал Оливер. — Сделаю все, что смогу. 
Но день проходил за днем, и он понимал, что нарушает свое обещание. Тому было несколько причин. Сью, а не Оливер придумала превратить его в пугало для жильцов. Прояви он чуть больше настойчивости, весь проект был бы похоронен еще в зародыше. Конечно, здравый смысл был на стороне Сью, однако... 
Начать с того, что жильцы буквально околдовали его. Во всем, что они говорили и делали, был любопытный душок извращенности: как будто обычную человеческую жизнь поместили перед зеркалом и оно показало странные отклонения от нормы. Их мышление, решил Оливер, имеет совсем иную основу. Казалось, их втайне забавляли самые заурядные вещи, в которых не было решительно ничего забавного; они на все смотрели сверху вниз и держались с холодной отчужденностью, что, впрочем, не мешало им смеяться — неизвестно над чем и, по мнению Оливера, куда чаще, чем следует. 
Время от времени он сталкивался с ними, когда они выходили из дому или возвращались с прогулок. Они были с ним холодно вежливы и, как он подозревал, вовсе не потому, что их раздражало его присутствие, а, напротив, потому, что он был им в высшей степени безразличен. 
Большую часть времени они посвящали прогулкам. Май в этом году стоял великолепный, они самозабвенно им наслаждались, уверенные, что погода не переменится и ни дождь, ни заморозки не испортят ласковых, золотых, напоенных солнцем и душистым ароматом деньков. Их уверенность была такой твердой, что у Оливера становилось неспокойно на душе. 
Дома они ели один раз в день — обедали около восьми. И никогда нельзя было сказать заранее, как они отнесутся к тем или другим блюдам. Одни встречались смехом, другие вызывали легкое отвращение. К салату, например, никто не притрагивался, а рыба, непонятно почему, вызывала за столом всеобщее замешательство. 
К каждому обеду они тщательно переодевались. Мужчина (его звали Омерайе) был очень красив в своей обеденной паре, но выглядел чуть-чуть слишком надутым. Оливер два раза слышал, как женщины посмеивались над тем, что ему приходится носить черное. Непонятно откуда на Оливера вдруг нашло видение: он представил мужчину одетым в такую же яркую и изысканную одежду, что была на женщинах, — и все как будто стало на место. Даже темную пару он носил с какой-то особой праздничностью, но наряд из золотой парчи, казалось, подошел бы ему больше. 
Когда время завтрака или ленча заставало их дома, они ели у себя в комнатах. Они, должно быть, захватили с собой пропасть всякой снеди из той таинственной страны, откуда приехали. Но где эта страна? Попытки догадаться лишь распаляли любопытство Оливера. Порой из-за закрытых дверей в гостиную просачивались восхитительные запахи. Оливер не знал, что это такое, но почти всегда пахло чем— то очень приятным. Правда, несколько раз запах бывал неожиданно противным, чуть ли не тошнотворным. Только настоящие знатоки, размышлял Оливер, способны оценить душок. А его жильцы наверняка были знатоками. 
И что им за охота жить в этой громоздкой ветхой развалине — даже во сне Оливер не переставал думать об этом. Почему они отказались переезжать? Несколько раз ему удалось заглянуть к ним краешком глаза, и то, что он увидел, поразило его. Комнат стало почти не узнать, хотя он не мог точно назвать все перемены — рассмотреть толком не было времени. Но то представление о роскоши, что возникло с первого взгляда, подтвердилось: богатые драпировки (должно быть, тоже привезли с собой), какие-то украшения, картины по стенам и волны экзотического аромата, струящегося через полуоткрытые двери. 
Женщины проплывали мимо него сквозь коричневый полумрак коридоров в одеждах таких роскошных, таких ослепительно ярких и до жути красивых, что казались видениями из другого мира. Осанка, рожденная верой в раболепие вселенной, придавала их облику олимпийское равнодушие. Однако, когда Оливер встречал взгляд той, с золотыми волосами и нежной кожей, тронутой загаром, ему чудилось, будто в синих глазах мелькает интерес. Она улыбалась ему в полумраке и проходила мимо, унося с собой волну благоуханий, — яркая, прекрасная, глазам больно, — но тепло от ее улыбки оставалось. 
Он чувствовал, что она переступит через это равнодушие между ними. Он был уверен в этом с самого начала. Придет срок, и она отыщет способ остаться с ним наедине. От этой мысли его бросало то в жар, то в холод, но тут он был бессилен: приходилось только ждать, пока она сама пожелает его увидеть. 
На третий день он и Сью закусывали в ресторанчике в самом центре города. Окна ресторанчика выходили на деловые кварталы, громоздящиеся далеко внизу на другом берегу реки. У Сью были блестящие каштановые волосы, карие глаза и подбородок чуть более решительный, чем это допустимо по канонам красоты. Уже в детстве Сью хорошо знала, чего она хочет и как заполучить желаемое, и сейчас Оливеру казалось, что в жизни она еще ничего так не хотела, как продать его дом. 
— Такие огромные деньги за этот древний мавзолей! говорила она, кровожадно вонзая зубы в булочку. — Другого такого случая не представится, а цены нынче так взлетели, что без денег нечего и думать заводить свое хозяйство. Неужели, Оливер, ты ничего-ничего не можешь сделать! 
— Я стараюсь, — заверил Оливер, поеживаясь. 
— А та чокнутая, которая хочет купить дом, давала о себе знать? 
Оливер покачал головой. 
— Ее агент опять мне вчера звонил. Ничего нового. Интересно, кто она такая. 
— Этого, пожалуй, не знает даже агент. Не нравится мне, Оливер, вся эта мистика. И эти Санциско, — кстати, что они сегодня делали? 
Оливер рассмеялся. 
— Утром целый час названивали в кинотеатры по всему городу. Узнавали, где что идет из третьеразрядных фильмов. У них там целый список, и из каждого они хотят посмотреть по кусочку. 
— По кусочку? Но зачем? 
— Не знаю. Может быть... нет, не знаю. Налить еще кофе? 
Но все горе было в том, что он догадывался. Однако эти догадки казались слишком дикими, чтобы он рискнул рассказать о них Сью: не видевшая Санциско в глаза и незнакомая со всеми их странностями, она бы наверняка решила, что Оливер сходит с ума. А он из их разговоров понял, что речь идет об актере, который появлялся в эпизодах в каждом из фильмов и чья игра вызывала у них едва ли не священный трепет. Они называли его Голкондой, но имя было явно ненастоящим, и Оливер не мог догадаться, кто этот безвестный статист, которым они так восторгались. Возможно, Голкондой звали персонаж, чью роль однажды сыграл — и, судя по замечаниям Санциско, сыграл блестяще — этот актер. Так или иначе, само имя ничего не говорило Оливеру. 
— Чудные они, — продолжал он, задумчиво помешивая кофе ложечкой. — Вчера Омерайе — так зовут мужчину — вернулся с книжкой стихов, вышедшей лет пять назад. Так они носились с ней, как с первоизданием Шекспира. Я об авторе и слыхом не слышал, но в их стране, как она там у них называется, он, должно быть, считается кумиром или вроде того. 
— А ты все еще не узнал, откуда они? Может, они хоть намекнули? 
— Они не из разговорчивых, — не без иронии напомнил ей Оливер. 
— Знаю, но все-таки... Впрочем, не так уж это и важно. 
Ну, а чем они еще занимаются? 
— Утром, я уже говорил, собирались заняться Голкондой с его великим искусством, а днем, по-моему, отправятся вверх по реке на поклон к какой-то святыне. Я о ней и представления не имею, хотя она где-то совсем рядом — они хотели вернуться к обеду. Родина какого-то великого человека, должно быть; они еще обещали, если удастся, привезти оттуда сувениры. Спору нет, они похожи на заправских туристов, но все-таки за всем этим что-то кроется. А то получается сплошная бессмыслица. 
— Уж если говорить о бессмыслице, так вся история с твоим домом давно в нее превратилась. Сплю и вижу... 
Она продолжала говорить с обидой в голосе, но Оливер вдруг перестал ее слышать, потому что увидел на улице за стеклами знакомую фигуру. С царственной грацией выступая на каблучках-шпильках, женщина прошла мимо. Он не видел лица, но ему ли не знать этой осанки, этого божественного силуэта и грации движений! 
"Прости, я на минутку", — пробормотал он, и не успела Сью возразить, как он уже был на ногах. В следующее мгновение он очутился у дверей и одним махом выскочил на улицу. Женщина не успела пройти и нескольких метров. Он уже было начал заготовленную фразу, но тут же осекся и застыл на месте, широко раскрыв глаза. 
Это была не его гостья блондинка. Эту женщину Оливер никогда не встречал — прелестное, царственное создание. Он безмолвно провожал ее взглядом, пока она не исчезла в толпе. Та же осанка, та же уверенность в себе, та же знакомая ему отчужденность, словно изысканный наряд был не просто платьем, а данью экзотике. Все другие женщины на улице казались рядом с ней неповоротливыми неряхами. Походкой королевы пройдя сквозь толпу, она растворилась в ней. 
Эта женщина из их страны, подумал Оливер. Он никак не мог прийти в себя. Значит, кто-то другой поблизости тоже пустил таинственных постояльцев на этот погожий май. Значит, кто-то другой тоже ломает сейчас голову над загадкой гостей из безымянной страны. 
К Сью он вернулся молчаливый. 
Дверь спальни была гостеприимно распахнута в коричневый полумрак верхнего коридора. Чем ближе Оливер подходил, тем медленнее становились его шаги и чаще билось сердце. То была комната блондинки, и он решил, что дверь открыли не случайно. Он уже знал, что ее зовут Клеф. 
Дверь тихонько скрипнула, и нежный голос произнес, лениво растягивая слова: 
— Не желаете ли войти? 
Комнату и в самом деле было не узнать. Большую кровать придвинули вплотную к стене и застелили покрывалом; оно свешивалось до самого пола, походило на какой-то мягкий мех, только блеклого сине-зеленого цвета, и так блестело, словно каждый волосок кончался невидимым кристалликом. На кровати валялись три раскрытые книжки и странного вида журнал: буквы в нем слабо светились, а иллюстрации на первый взгляд казались объемными. Рядом лежала маленькая фарфоровая трубка, инкрустированная цветами из того же фарфора, из ее чашечки вилась тонкая струйка дыма. 
Над кроватью висела большая картина в квадратной раме. Морская синева на картине была совсем как настоящая; Оливеру сначала даже показалось, что по воде пробегает рябь. Ему пришлось приглядеться повнимательнее, чтобы убедиться в своей ошибке. С потолка на стеклянном шнуре свешивался хрустальный шар. Он медленно вращался, и свет из окон отражался на его поверхности изогнутыми прямоугольниками. 
У среднего окна стоял незнакомый предмет, напоминающий шезлонг, что-то вроде надувного кресла. За неимением другого объяснения оставалось предположить, что в дом он попал вместе с багажом. Он был накрыт, вернее, скрыт под покрывалом из очень дорогой на вид ткани с блестящим металлическим тиснением. 
Клеф неторопливо пересекла комнату и с довольным вздохом опустилась в шезлонг. Ложе послушно повторило все изгибы ее тела. Сидеть в таком кресле, должно быть, одно удовольствие, подумалось ему. Клеф немного повозилась, располагаясь поудобнее, и улыбнулась Оливеру. 
— Ну, входите же. Сядьте вон там, где можно смотреть в окно. Я в восторге от вашей чудесной весны. Знаете, а ведь такого мая в цивилизованные времена еще не было. 
Все это она произнесла вполне серьезно, глядя Оливеру прямо в глаза. 
В ее голосе звучали хозяйские нотки, как будто этот май устроили специально по ее заказу. 
Сделав несколько шагов, Оливер в изумлении остановился и посмотрел себе под ноги. У него было такое ощущение, словно он ступает по облаку. И как это он раньше не заметил, что весь пол затянут ослепительно белым, без единого пятнышка ковром, пружинящим при каждом шаге. 
Тут только он увидел, что на ногах у Клеф ничего не было, вернее, почти ничего Она носила что-то вроде котурнов, сплетенных из прозрачной паутины, плотно облегающей ступню Босые подошвы были розовые, будто напомаженные, а ногти отливали ртутным блеском, как осколки зеркала. 
Он почти и не удивился, когда, приблизившись, обнаружил, что это и в самом деле крохотные зеркальца — благодаря особому лаку. 
— Садитесь же, — повторила Клеф, рукой указав ему на стул у окна. На ней была одежда из белой ткани, похожей на тонкий нежный пух, — достаточно свободная и в то же время идеально отзывающаяся на любое ее движение. И в самом ее облике было сегодня что-то необычное. Те платья, в которых она выходила на прогулку, подчеркивали прямую линию плеч и стройность фигуры, которую так ценят женщины. Но здесь, в домашнем наряде, она выглядела.. не так, как обычно Ее шея обрела лебединый изгиб, а фигура — мягкую округлость и плавность линий, и это делало ее незнакомой и вдвойне желанной. 
— Не хотите ли чаю? — спросила Клеф с очаровательной улыбкой. 
Рядом с ней на низеньком столике стояли поднос и несколько маленьких чашек с крышками, изящные сосуды просвечивали изнутри, как розовый кварц, свет шел густой и мягкий, словно процеженный сквозь несколько слоев какого-то полупрозрачного вещества. Взяв одну из чашек (блюдечек на столе не было), она подала ее Оливеру. 
На ощупь стенки сосуда казались хрупкими и тонкими, как листок бумаги. О содержимом он мог только догадываться: крышечка не снималась и, очевидно, представляла собой одно целое с чашкой. Лишь у ободка было узкое отверстие в форме полумесяца. Над отверстием поднимался пар. 
Клеф поднесла к губам свою чашку, улыбнувшись Оливеру поверх ободка. Она была прекрасна. Светло-золотые волосы были уложены в сияющие волны, а лоб украшала настоящая корона из локонов. Они казались нарисованными, и только легкий ветерок из окна порой трогал шелковые пряди. 
Оливер попробовал чай. Напиток отличался изысканным букетом, был очень горяч, и во рту еще долго оставался после него запах цветов. Он, несомненно, был предназначен для женщин. Но, сделав еще глоток, Оливер с удивлением обнаружил, что напиток ему очень нравится. Он пил, и ему казалось, цветочный запах усиливается и обволакивает мозг клубами дыма. После третьего глотка в ушах появилось слабое жужжание. Пчелы снуют в цветах, подумалось ему, как сквозь туман, — и он сделал еще глоток. 
Клеф с улыбкой наблюдала за ним. 
— Те двое вернутся только к обеду, — сообщила она довольным тоном. — Я решила, что мы можем славно провести время и лучше узнать друг друга. 
Оливер пришел в ужас, когда услышал вопрос, заданный его собственным голосом. 
— Отчего вы так говорите? 
Он вовсе не собирался спрашивать ее об этом. Что-то, очевидно, развязало ему язык. 
Клеф улыбнулась еще обаятельнее. Она коснулась губами края чашки и как-то снисходительно произнесла: 
— Что вы имеете в виду под вашим "так"? 
Он неопределенно махнул рукой и с некоторым удивлением отметил, что у него на руке вроде бы выросли один или два лишних пальца. 
— Не знаю. Ну, скажем, слишком точно и тщательно выговариваете слова. Почему, например, вы никогда не скажете "не знаю", а обязательно "я не знаю"? 
— У нас в стране всех учат говорить точно, — объяснила Клеф. — Нас приучают двигаться, одеваться и думать с такой же точностью, с детства отучают от любых проявлений несобранности. В вашей стране, разумеется... — Она была вежлива. — У вас это не приобрело характера фетиша. Что касается нас, то у нас есть время для совершенствования. Мы это любим. 
Голос ее делался все нежнее и нежнее, и сейчас его почти невозможно было отличить от тонкого букета напитка и нежного запаха цветов, заполонившего разум Оливера. 
— Откуда вы приехали? — спросил он, снова поднося чашку ко рту и слегка недоумевая: напитка, казалось, нисколько не убывало. 
Теперь-то уж улыбка Клеф была определенно снисходительной. Но это его не задело. Сейчас его не смогло бы задеть ничто на свете. Комната плыла перед ним в восхитительном розовом мареве, душистом, как сами цветы. 
— Лучше не будем говорить об этом, мистер Вильсон. 
— Но... — Оливер не закончил фразы. В конце концов, это и вправду не его дело. — Вы здесь на отдыхе? неопределенно спросил он. 
— Может быть, это лучше назвать паломничеством. 
— Паломничеством? — Оливер так заинтересовался, что на какую— то минуту его сознание прояснилось. — А... куда? 
— Мне не следовало этого говорить, мистер Вильсон. Пожалуйста, забудьте об этом. Вам нравится чай? 
— Очень. 
— Вы, очевидно, уже догадались, что это не простой чай, а эйфориак? 
Оливер не понял. 
— Эйфориак? 
Клеф рассмеялась и грациозным жестом пояснила ему, о чем идет речь. 
— Неужели вы еще не почувствовали его действия? Этого не может быть! 
— Я чувствую себя, — ответил Оливер, — как после четырех порций виски. 
Клеф подавила дрожь отвращения. 
— Мы добиваемся эйфории не таким мучительным способом. И не знаем тех последствий, которые вызывал обычно ваш варварский алкоголь. — Она прикусила губу. — Простите. Я, должно быть, сама злоупотребила напитком, иначе я не позволила бы себе таких высказываний. Пожалуйста, извините меня. Давайте послушаем музыку. 
Клеф откинулась в шезлонге и потянулась к стене. Рукав соскользнул с округлой руки, обнажив запястье, и Оливер вздрогнул, увидев еле заметный длинный розоватый шрам. 
Его светские манеры окончательно растворились в парах душистого напитка, затаив дыхание, он подался вперед, чтобы рассмотреть получше. 
Быстрым движением Клеф вернула рукав на место. Она покраснела сквозь нежный загар и отвела взгляд, точно ей вдруг стало чего-то стыдно. 
Он бестактно спросил. 
— Что это? Откуда? 
Она все еще прятала глаза. Много позже он узнал, в чем дело, и понял, что у нее были все основания стыдиться. Но сейчас он просто не слушал ее лепета. 
— Это так ничего прививка Нам всем впрочем, это неважно. Послушаем лучше музыку. 
На этот раз она потянулась другой рукой, ни к чему не прикоснулась, но, когда рука оказалась в нескольких сантиметрах от стены, в воздухе возник еле слышный звук. 
То был шум воды, шорохи волн на бесконечном отлогом пляже. 
Клеф устремила взгляд на картину с изображением моря, и Оливер последовал ее примеру. 
Картина жила, волны двигались. Больше того, перемещалась сама точка наблюдения. Морской пейзаж медленно изменялся, бег волн стремил зрителя к берегу Оливер не отрывал глаз от картины, загипнотизированный мерным движением, и все происходящее казалось ему в эту минуту вполне естественным. 
Волны росли, разбивались и ажурной пеной с шипением набегали на песок. Затем в звуках моря обозначилось легкое дыхание музыки, и сквозь синеву волн начали проступать очертания мужского лица Человек улыбался тепло, как добрый знакомый. В руках он держал какой-то удивительный и очень древний музыкальный инструмент в форме лютни, весь в темных и светлых полосах, как арбуз, и с длинным загнутым грифом, лежащим у него на плече Человек пел, и его песня слегка удивила Оливера Она была очень знакомой и в то же время ни на что не похожей. С трудом одолев непривычные ритмы, он наконец нащупал мелодию — песенка "Понарошку" из спектакля "Плавучий театр" Но как она отличалась от самой себя — не меньше чем спектакль "Плавучий театр" от какого-нибудь своего тезки, разводящего пары на Миссисипи. 
— Что это он с ней вытворяет? — спросил Оливер после нескольких минут напряженного внимания — В жизни не слышал ничего похожего. 
Клеф рассмеялась и снова потянулась к стене. 
— Мы называем это горлированием, — загадочно ответила она. — Впрочем, неважно. А как вам понравится вот это? 
Певец-комик был в гриме клоуна, его лицо казалось рамкой для чудовищно подведенных глаз Он стоял на фоне темного занавеса у большой стеклянной колонны и в быстром темпе пел веселую песенку, скороговоркой импровизируя что-то между куплетами. В то же время ногтями левой руки он отбивал какой-то замысловатый ритм на стекле колонны, вокруг которой описывал круги все время, пока пел. Ритм то сливался с музыкой, то убегал куда-то в сторону, сплетая собственный рисунок, но затем вновь настигал музыку и сливался с ней. 
Уразуметь, что к чему, было трудно. В самой песне было еще меньше смысла, чем в импровизированном монологе о каком-то пропавшем шлепанце. Монолог пестрел намеками, которые смешили Клеф, но ничего не говорили Оливеру. Стиль исполнения отличался не очень приятной суховатой утонченностью, хотя Клеф, судя по всему, находила в нем свою прелесть. Оливер с интересом отметил, что в манере певца пусть по-другому, но сквозит все та же свойственная Санциско крайняя и безмятежная самоуверенность. Национальная черта, подумал он. 
Последовали еще несколько номеров. Некоторые явно представляли собой фрагменты, выдранные из чего-то целого. Один такой отрывок был ему знаком. Он узнал эту неповторимую, волнующую мелодию еще до того, как появилось изображение: люди, марширующие сквозь марево, над ними в клубах дыма вьется огромное знамя, а на первом плане несколько человек скандируют в такт гигантскому шагу: "Вперед, вперед, лилейные знамена!" 
Звук дребезжал, изображение плыло, и краски оставляли желать лучшего, но столько жизни было в этой сцене, что она захватила Оливера Он смотрел во все глаза и вспоминал старый фильм давно прошедших лет. Деннис Кинг и толпа оборванцев, они поют "Песню бродяг" из... как же называлась картина? "Король бродяг"? 
— Седая древность, — извинилась Клеф. — Но мне она нравится. 
Дымок опьяняющего напитка вился между картиной и Оливером Музыка ширилась и опадала, она была повсюду — и в комнате, и в душистых парах, и в его собственном возбужденном сознании. Все казалось ему вполне реальным Он открыл, как нужно пить этот чай. Его действие, как у веселящего газа, не зависело от количества. Человек достигал высшей точки возбуждения, и за нее уже нельзя было перешагнуть. Поэтому лучше всего подождать, пока действие напитка чуть-чуть ослабеет, и только после этого выпить снова. 
В остальном по действию чай напоминал алкоголь через некоторое время предметы расплывались в блаженном тумане, сквозь который все представлялось волшебным сном Оливер уже ни о чем не спрашивал. После он и сам не мог отличить сна от яви. 
Так, например, получилось с живой куклой. Он запомнил ее во всех подробностях маленькая стройная женщина с длинным носом, темными глазами и острым подбородком едва доходила ему до колена Она изящно кружилась по белому ковру, ее лицо было таким же подвижным, как и тело, она танцевала легко, и всякий раз, когда ножкой касалась пола, звук отдавался звоном колокольчика. Это был какой-то сложный танец, кукла не дышала, но, танцуя, пела в такт и забавляла зрителей потешными ужимками. Конечно, она была точной копией живого человека и в совершенстве передразнивала его голос и манеру двигаться. После Оливер решил, что она ему привиделась. 
Всего остального он уж и не мог припомнить. То есть он знал, что Клеф рассказывала ему что-то очень любопытное и тогда он понимал ее, но о чем шла речь, хоть убей, не помнил. Еще в памяти всплывали блестящие карамельки на прозрачном блюде, некоторые были восхитительны, две или три — такие горькие, что даже на другой день при одном воспоминании о них начинало сводить челюсти. А от одной (Клеф с упоением набросилась на вторую такую же) его чуть не вырвало. 
Что касается самой Клеф, то он едва с ума не сошел, пытаясь вспомнить, что, собственно, произошло между ними. Ему казалось, будто он припоминает нежное прикосновение ее рукавов, когда она обнимала его за шею, и ее смех, и душистый аромат чая от ее дыхания на своем лице. Но дальше в памяти был черный провал. 
Впрочем, перед тем как окончательно забыться, он на минутку очнулся и, помнится, увидел двух других Санциско, которые стояли и глядели на него сверху вниз: мужчина сердито, а голубоглазая женщина — насмешливо-иронически. 
За тридевять земель от него мужчина сказал: "Клеф, вы же знаете, что это вопиющее нарушение всех правил". Возникнув как тонкое гудение, его голос вдруг улетел куда-то высоко-высоко, за пределы слышимости. Оливеру казалось, что он помнит и брюнетку — с ее смехом, таким же далеким и тоненьким, и жужжащим голосом, похожим на гудение пчел. 
— Клеф, Клеф, глупышка, неужели вас нельзя и на минуту оставить одну? 
Голос Клеф произнес нечто совсем непонятное: 
— Но какое значение это может иметь здесь? 
Мужчина ответил, все так же гудя издалека: 
— Очень большое значение, если учесть, что перед выездом вы обязались не вмешиваться. Вы же дали подписку в соблюдении правил... 
Голос Клеф приблизился и стал более внятным: 
— Но вся разница в том, что здесь... здесь это не имеет значения. И вы оба прекрасно это знаете. Не имеет и не может иметь! 
Оливер почувствовал, как пуховый рукав ее платья задел его по щеке, но ничего не увидел, кроме дымных клубов мрака, которые, то опадая, то нарастая, лениво проплывали перед глазами. Далекие голоса продолжали мелодично пререкаться друг с другом, потом умолкли, и больше он ничего не слышал. 
Он очнулся на следующее утро в своей постели. Вместе с Оливером проснулось и воспоминание о Клеф: о ее милом лице, что склонилось над ним с выражением щемящей жалости, о душистых золотых прядях, упавших на тронутые загаром щеки, о сострадании, которое он читал в ее глазах. Скорее всего, это ему приснилось. Ведь не было ровным счетом никаких причин смотреть на него с такой жалостью. 
Днем позвонила Сью. 
— Оливер, приехали те самые, что хотят купить дом! Чокнутая со своим муженьком. Привести их к тебе? 
У Оливера с утра голова была забита смутными и какими-то бестолковыми воспоминаниями о вчерашнем. Вытесняя все остальное, перед ним снова и снова возникало лицо Клеф. 
— Что? — переспросил он. — Я... Ах, да. Ну, что ж, приводи, если хочешь. Я лично не жду от этого никакого проку. 
— Оливер, что с тобой? Мы же договорились, что нам нужны деньги, разве нет? Не понимаю, как ты можешь не пошевелив пальцем упускать такую выгодную сделку! Мы могли бы сразу пожениться и купить домик. Ты ведь знаешь, нам больше никогда не дадут столько денег за эту груду старья. Да проснись же ты наконец! 
Оливер попытался. 
— Знаю, Сью, я все это знаю. Но... 
— Оливер, ты обязан что-то придумать! 
Это был приказ. Он знал, что она права. Клеф — это Клеф, но от сделки ни в коем случае не следовало отказываться, если была хоть какая-то надежда выпроводить жильцов. Интересно все-таки знать, почему это дом приобрел вдруг такую ценность, да еще в глазах стольких людей. И какое отношение имеет ко всему этому последняя неделя мая. 
Вспыхнувшее любопытство пересилило даже владевшую им апатию. Последняя неделя мая... Весь вопрос о продаже дома упирается в то, кому в нем жить в это время. Значит, это очень важно. Но почему? Почему? 
— А что такого может случиться за эту неделю? обратился он к трубке с риторическим вопросом. — Почему бы им не потерпеть, пока комнаты освободятся? Я уступлю им одну-две тысячи, если только... 
— Как бы не так, Оливер Вильсон! На эти деньги можно купить целую холодильную установку. Разбейся в лепешку, но очисть дом к началу будущей недели, это мое последнее слово! Слышишь?! 
— Спи спокойно, крошка, — ответил Оливер деловым тоном. — Я всего лишь простой смертный, но я попробую. 
— Так мы сейчас приедем, — сказала Сью, — пока этих Санциско нет дома. А ты, Оливер, пораскинь мозгами и что-нибудь придумай. — Она помолчала и задумчиво добавила: — Они... очень уж они чудные. 
— Чудные? 
— Сам увидишь. 
Немолодая женщина и молодой человек, почти юноша, — вот кого Сью привела с собой. Оливер сразу понял, чем они поразили Сью. Но его почему-то нисколько не удивило, что оба носили одежду с той элегантной самоуверенностью, которую он успел изучить. И точно так же осматривались кругом с несколько снисходительным видом, явно наслаждаясь прекрасным солнечным днем. Они еще не успели заговорить, а Оливер уже знал, какими мелодичными окажутся их голоса и как тщательно будут они выговаривать каждое слово. 
Да, тут не могло быть двух мнений. Таинственные соотечественники Клеф начали прибывать сюда потоком. Зачем? Чтобы провести здесь последнюю неделю мая? Он недоумевал. Пока нельзя было догадаться. Пока. Но одно можно было сказать с уверенностью: все они приезжают из той неизвестной страны, где каждый владеет своим голосом лучше любого певца и одевается, как актер, который готов остановить само время, чтобы расправить смятую складку. 
Пожилая дама сразу взяла инициативу в свои руки. Они встретились на шатких некрашеных ступеньках парадного, и Сью даже не успела их познакомить. 
— Молодой человек, я — госпожа Холлайа, а это мой муж. В ее голосе звучала суховатая резкость, что, вероятно, было вызвано возрастом. Лицо казалось затянутым в корсет: каким-то невидимым способом, о котором Оливер и понятия не имел, обвисшую плоть удалось загнать в некое подобие твердой формы. Грим был наложен так искусно, словно его и не было, но Оливер мог бы побиться об заклад, что она значительно старше, чем выглядит. Нужно было очень долго, целую жизнь командовать, чтобы в этом резком, глубоком и звучном голосе накопилось столько властности. 
Молодой человек помалкивал. Он был удивительно красив красотой того типа, на который не влияют ни страна, ни уровень культуры. На нем был отлично сшитый костюм, в руке — предмет из красной кожи, формой и размерами напоминающий книгу. 
Тем временем госпожа Холлайа продолжала: 
— Я понимаю ваши трудности в вопросе о доме. Вы хотели бы мне его продать, но юридически связаны контрактом с Омерайе и его друзьями. Я не ошиблась? 
Оливер утвердительно кивнул. 
— Но... 
— Позвольте мне договорить. Если до конца недели Омерайе удастся заставить выехать, вы примете мое предложение. Так? Отлично. Хара! — Она кивнула молодому человеку, который весь превратился во внимание, сказал: "Да, Холлайа" — и с легким поклоном опустил затянутую в перчатку руку в карман пиджака. 
С видом императрицы госпожа Холлайа простерла длань и приняла маленький предмет, услужливо поднесенный ей на ладони. 
— Вот, — сказала она, — вещица, которая может нам помочь. Дорогая моя, — она протянула предмет Сью, — если вам удастся спрятать это где-нибудь в доме, то, полагаю, нежелательные жильцы не станут слишком долго надоедать вам. 
Сью с любопытством взяла "вещицу". Это была маленькая серебряная коробочка, не больше дюйма в диаметре, с насечкой поверху и совершенно гладкими стенками, так что, судя по всему, открыть ее было нельзя. 
— Погодите, — неловко вмешался Оливер, — а что это такое? 
— Смею вас уверить, это никому не причинит вреда. 
— Тогда зачем... 
Госпожа Холлайа одним властным жестом приказала ему замолчать, а Сью — делать что требуется: 
— Ну же, дорогая моя! Поспешите, а то вернется Омерайе. Уверяю вас, это совсем не опасно. 
Но Оливер решительно воспротивился: 
— Госпожа Холлайа, я должен знать, что вы задумали. Я... 
— Оливер, прошу тебя! — Сью зажала серебряную коробочку в кулак. — Ты только не волнуйся. Уверяю тебя, госпожа Холлайа знает, что делает. Разве ты не хочешь, чтобы они съехали? 
— Конечно, хочу. Но не хочу, чтобы дом взлетел на воздух или... 
Госпожа Холлайа снисходительно засмеялась своим грудным смехом: 
— Что вы, мистер Вильсон, мы действуем куда тоньше. К тому же не забывайте, этот дом нужен нам самим. Так поторопитесь, дорогая моя! 
Сью кивнула и быстро скользнула в дом мимо Оливера. Он оказался в меньшинстве, и ему поневоле пришлось уступить. Пока они ждали, молодой человек по имени Хара любовался видом, рассеянно постукивая ногой о ступеньку. День был погожий, как и весь этот месяц, — прозрачно-золотой, полный мягкой прохлады, которая медлила уходить, словно для того, чтобы люди еще острее прочувствовали разницу между весной и наступающим летом. Он поглядывал по сторонам с самодовольством человека, который по достоинству оценил возведенные специально для него декорации. Он даже взглянул на небо, когда в высоте послышалось далекое гудение моторов, и проводил глазами трансконтинентальный лайнер, едва заметный в золотистом солнечном мареве. 
— Занятно, — пробормотал он с удовлетворением. 
Вернулась Сью и, взяв Оливера под руку, возбужденно сжала его локоть. 
— Готово, — сказала она. — Сколько теперь ждать, госпожа Холлайа? 
— Это, дорогая моя, зависит от обстоятельств. Но не очень долго. А сейчас, мистер Вильсон, мне бы хотелось кое-что сказать вам лично. Вы ведь здесь живете, не так ли? Если вы дорожите собственным покоем, последуйте моему совету и... 
Откуда-то из глубины дома донеслось хлопанье двери и переливы мелодии, которую выводил без слов высокий чистый голос. Затем послышались шаги на лестнице и единственная строчка какой-то песни: "Как сладко нам вдвоем..." 
Хара вздрогнул, едва не выронив красный кожаный футляр. 
— Клеф, — прошептал он. — А может быть, и Клайа. Я знаю, они обе только что возвратились из Кентербери. Но я думал... 
— Ш-ш-ш! — Лицо госпожи Холлайа изменило выражение, и теперь на нем нельзя было прочитать ничего, кроме властности, лишь в трепете ноздрей угадывалось торжество. Она вся подобралась и повернулась к дверям своим внушительным фасадом. 
На Клеф было мягкое пуховое платье, которое Оливер уже видел, только на этот раз не белого, а чистого светло-голубого цвета, который придавал ее загару абрикосовый оттенок. Она улыбалась. 
— Да ведь это Холлайа! — произнесла она с самыми мелодичными модуляциями, на какие была способна. — Мне показалось, что я слышу знакомые голоса. Я рада вас видеть. Никто не знал, что вы собираетесь отправиться в ... — Она прикусила губу, украдкой бросив взгляд на Оливера. — И Хара с вами, — продолжала она. — Какая приятная неожиданность. 
— А вы-то когда успели вернуться? — решительно спросила Сью. 
Клеф одарила ее улыбкой. 
— Вы, должно быть, и есть та самая крошка мисс Джонсон. Дело в том, что я вообще никуда не ходила. Мне надоело осматривать достопримечательности, и я спала у себя в комнате. 
Сью не то вздохнула, не то недоверчиво фыркнула. Они с Клеф обменялись молниеносными взглядами, но это мгновение длилось, кажется, целую вечность. За короткую паузу, не более секунды, они без слов все сказали друг другу. 
В улыбке Клеф, адресованной Сью, Оливер прочитал ту же спокойную уверенность, которая, как он видел, была свойственна всем этим странным людям. Он заметил, как Сью мигом дала ей оценку от головы до кончиков туфель, а сама выпрямила плечи, подняла голову и провела ладонями по плоским бедрам, расправляя складки своего летнего платья. Она посмотрела на Клеф сверху вниз, надменно, подчеркнуто. С вызовом. Ничего не понимая, он перевел взгляд на Клеф. 
Линия ее плеч образовывала мягкий наклон, а платье, стянутое поясом на узкой талии, ниспадало глубокими складками, подчеркивая округлость форм. У Сью была модная фигурка, — но Сью уступила первой. 
Клеф продолжала улыбаться. Ни слова не было сказано, но они внезапно поменялись местами. Эта переоценка ценностей была вызвана одной лишь безграничной самоуверенностью Клеф, ее спокойной, властной улыбкой. Вдруг стало очевидно, что мода не стоит на месте. Странная и, казалось бы, давно устаревшая плавность линий, свойственная Клеф, неожиданно превратилась в эталон. Рядом с ней Сью выглядела смешным угловатым существом неопределенного пола. 
Оливер не мог понять, как это произошло. Просто в какую-то долю секунды власть перешла из рук в руки. Красота почти целиком зависит от моды: что прекрасно сегодня, было бы нелепым поколения за два до этого и покажется нелепым через сто лет. Да что там нелепым, хуже — старомодным, а потому немного комичным. 
Именно так и выглядела теперь Сью. Для того чтобы все присутствующие убедились в этом, Клеф понадобилось лишь чуть-чуть больше самоуверенности, чем обычно. Как— то сразу и бесспорно Клеф оказалась красавицей в полном соответствии с модой, а гибкая и худенькая Сью, ее прямые плечи стали, напротив, до смешного старомодными, каким-то анахронизмом во плоти. Сью было не место здесь. Среди этих странно совершенных людей она выглядела просто нелепо. 
Провал был полным. Пережить его Сью помогли только гордость да, пожалуй, еще замешательство. Скорее всего, до нее так и не дошло, в чем дело. Она наградила Клеф взглядом, полным жгучей ненависти, а затем подозрительно уставилась на Оливера. 
Припоминая впоследствии эту сцену, Оливер решил, что именно тогда перед ним впервые отчетливо забрезжила истина. Но в то время он не успел додумать все до конца, потому что после короткой вспышки враждебности трое из ниоткуда заговорили все разом, как будто, спохватившись, попытались что-то скрыть от чужих глаз. 
— Такая чудесная погода... — начала Клеф. 
— Вам так повезло с домом... — произнесла госпожа Холлайа, но Хара перекрыл их голоса: 
— Клеф, это вам от Сенбе. Его последняя работа, — сказал он, поднимая над головой красный кожаный футляр. 
Клеф нетерпеливо потянулась за ним, и пуховые рукава скользнули вниз. Оливер успел заметить тот самый таинственный шрам, и ему показалось, что у Хары под манжетом тоже мелькнул едва заметный след, когда он опустил руку. 
— Сенбе! — радостно воскликнула Клеф. — Как замечательно! Из какой эпохи? 
— Ноябрь 1664 года, — ответил Хара. — Разумеется, Лондон, хотя в одной теме, по— моему, возникает ноябрь 1347-го. Финал еще не написан, как вы можете догадаться. 
— Он бросил беспокойный взгляд в сторону Оливера и Сью. 
— Прекрасное произведение, — быстро продолжал он. Чудо! Но, разумеется, для тех, кто понимает в этом толк. 
Госпожа Холлайа с деликатным отвращением пожала плечами. 
— Уж этот мне Сенбе! — изрекла она. — Очаровательно, не спорю, — он великий человек. Но — такой авангардист! 
— Чтобы оценить Сенбе, нужно быть знатоком, — слегка подколола ее Клеф. — Это все признают. 
— Ну, конечно, мы все перед ним преклоняемся, — уступила Холлайа. — Но признаюсь, дорогая, этот человек порой внушает мне ужас. Не собирается ли он к нам присоединиться? 
— Надеюсь, — ответила Клеф. — Поскольку его... хм... работа еще не закончена, то наверняка присоединится. Вы же знаете его вкусы. 
Холлайа и Хара одновременно рассмеялись. 
— В таком случае я знаю, когда его можно будет найти, заметила Холлайа. Она взглянула на Оливера — он внимательно слушал — и на умолкшую, но все еще очень сердитую Сью. Затем, взяв бразды правления в свои руки, она вернула разговор к той теме, которая ее интересовала. 
— Вам так повезло с этим домом, Клеф, дорогая моя, многозначительно объявила она. — Я видела его в объемном изображении — позднее, — и он все еще оставался великолепным. Подумать только, какое удачное совпадение. Не желали бы вы аннулировать ваш договор, разумеется, за соответствующее вознаграждение? Скажем, за местечко на коронации... 
— Нас ничем не купить, Холлайа, — весело оборвала ее Клеф, прижимая к груди красный футляр. Холлайа смерила ее холодным взглядом. 
— Вы можете и передумать, дорогая моя, — сказала она. Еще есть время. Тогда свяжитесь со мной через мистера Вильсона, тем более что он сам здесь присутствует. Мы сняли комнаты выше по улице, в "Монтгомери хаус". Конечно, они не чета вашим, но тоже неплохи. Для вас, во всяком случае, сойдут. 
Оливер не поверил собственным ушам. "Монтгомери хаус" считался самым роскошным отелем в городе. По сравнению с его древней развалюхой это был настоящий дворец. Нет, понять этих людей решительно невозможно. Все у них наоборот. 
Госпожа Холлайа величественно поплыла к ступенькам. 
— Я была счастлива повидаться с вами, дорогая, — бросила она через плечо (у нее были отлично набитые искусственные плечи). — Всего хорошего. Передайте привет Омерайе и Клайе. Мистер Вильсон! — она кивком указала ему на дорожку. — Могу я сказать вам два слова? 
Оливер проводил ее до шоссе. На полпути госпожа Холлайа остановилась и тронула его за руку. 
— Я хочу дать вам совет, — сипло прошептала она. — Вы говорили, что ночуете в этом доме? Так рекомендую вам перебраться в другое место, молодой человек. И сделайте это сегодня же вечером. 
Оливер занимался довольно-таки бессистемными поисками тайника, куда Сью упрятала серебряную коробочку, когда сверху, через лестничный пролет, до него донеслись первые звуки. Клеф закрыла дверь в свою комнату, но дом был очень старый; ему показалось даже, будто он видит, как странные звуки просачиваются сквозь ветхое дерево и пятном расплываются по потолку. 
Это была музыка — в известном смысле. И в то же время нечто неизмеримо большее, чем музыка. Звук ее внушал ужас. Она рассказывала о страшном бедствии и о человеке перед лицом этого бедствия. В ней было все — от истерики до смертной тоски, от дикой, неразумной радости до обдуманного смирения. 
Бедствие было единственным в своем роде. Музыка не стремилась объять все скорби рода человеческого, но крупным планом выделила одну; эта тема развивалась до бесконечности. Основные созвучия Оливер распознал довольно быстро. Именно в них было существо музыки; нет, не музыки, а того грандиозного, страшного, что впилось в мозг Оливера с первыми услышанными звуками. 
Но только он поднял голову, чтобы прислушаться, как музыка утратила всякий смысл, превратилась в беспорядочный набор звуков. Попытка понять ее безнадежно размыла в сознании все контуры музыкального рисунка, он больше не смог вернуть того первого мгновения интуитивного восприятия. 
Едва ли понимая, что делает, он, как во сне, поднялся наверх, рывком отворил дверь в комнату Клеф и заглянул внутрь. 
То, что он увидел, впоследствии припоминалось ему в очертаниях таких же смутных и размытых, как представления, рожденные музыкой в его сознании. Комната наполовину исчезла в тумане, а туман был не чем иным, как трехмерным экраном. Изображения на экране. Для них не нашлось слов. Он не был даже уверен, что это зрительные изображения. Туман клубился от движений и звуков, но не они приковывали внимание Оливера Он видел целое. 
Перед ним было произведение искусства. Оливер не знал, как оно называется. Оно превосходило, вернее, сочетало в себе все известные ему формы искусства, и из этого сочетания возникали новые формы, настолько утонченные, что разум Оливера отказывался их принимать. В основе своей то была попытка великого мастера претворить важнейшие стороны огромного жизненного опыта человечества в нечто такое, что воспринималось бы мгновенно и всеми чувствами сразу. 
Видения на экране сменялись, но это были не картины, а лишь намек на них; точно найденные образы будоражили ум и одним искусным прикосновением будили в памяти длинную вереницу ассоциаций. Очевидно, на каждого зрителя это производило разное впечатление— ведь правда целого заключалась в том, что каждый видел и понимал его по-своему. Не нашлось бы и двух человек, для которых эта симфоническая панорама могла бы прозвучать одинаково, но перед взором каждого разворачивался, в сущности, один и тот же ужасный сюжет. 
Беспощадный в своем искусстве гений обращался ко всем чувствам. Краски, образы, движущиеся тени сменялись на экране; намекая на что-то важное, они извлекали из глубин памяти горчайшие воспоминания. Но ни одно зрительное изображение не смогло бы так разбередить душу, как запахи, струившиеся с экрана. Порой будто холодная рука прикасалась к коже — и по телу пробегал озноб. Во рту то появлялась оскомина, то текли слюнки от сладости. 
Это было чудовищно. Симфония безжалостно обнажала потаенные уголки сознания, бередила давно зарубцевавшиеся раны, извлекала на свет секреты и тайны, замурованные глубоко в подвалах памяти. Она принуждала человека вновь и вновь постигать ее ужасный смысл, хотя разум грозил сломиться под непосильным Бременем. 
И в то же время, несмотря на живую реальность всего этого, Оливер не мог понять, о каком бедствии идет речь. Что это было настоящее, необозримое и чудовищное бедствие он не сомневался. И оно когда-то произошло на самом деле это тоже было совершенно очевидно. В тумане на миг возникали лица, искаженные горем, недугом, смертью, — лица реальных людей, которые были когда-то живыми, а теперь предстали перед ним в смертельной агонии. 
Он видел мужчин и женщин в богатых одеждах; они крупным планом появлялись на фоне тысяч и тысяч мятущихся, одетых в лохмотья бедняков, что громадными толпами проносились по экрану и исчезали в мгновение ока. Он видел, как смерть равно настигала тех и других. 
Он видел прекрасных женщин; они смеялись, встряхивая кудрями, но смех превращался в истерический вопль, а вопль в музыку. Он видел мужское лицо. Оно появлялось снова и снова — удлиненное, смуглое, мрачное, в глубоких морщинах; исполненное печали лицо могущественного человека, умудренного в земных делах; лицо благородное и беспомощное. Некоторое время оно повторялось как главная тема, и каждый раз все большая мука и беспомощность искажали его. 
Музыка оборвалась в нарастании хроматической гаммы. Туман пропал, и комната вернулась на место. Какое-то мгновение на всем вокруг Оливеру еще виделся отпечаток смуглого, искаженного болью лица — так яркая картина долго стоит перед глазами, когда опустишь веки. Оливер знал это лицо. Он видел его раньше, не так уж часто, но имя человека обязательно должно было быть ему знакомо. 
— Оливер, Оливер... — Нежный голос Клеф донесся откуда-то издалека. Оливер стоял ослабевший, привалившись спиной к косяку, и смотрел ей в глаза. Она казалась опустошенной, как и он сам. Жуткая симфония все еще держала их в своей власти. Но даже в смутную эту минуту Оливер понял, что музыка доставила Клеф огромное наслаждение. 
Он чувствовал себя совсем больным. Человеческие страдания, которым его только что заставили сопереживать, вызвали тошноту и дрожь, и от этого все кружилось у него перед глазами. Но Клеф — ее лицо выражало одно восхищение. Для нее симфония была прекрасной и только прекрасной. 
Непонятно почему Оливер вдруг вспомнил о вызывающих тошноту карамельках, которые так нравились Клеф, и об отвратительном запахе странных кушаний, что просачивался иногда в коридор из ее комнаты. 
О чем это говорила она тогда на крыльце? О знатоках, вот о чем. Только настоящий знаток способен оценить такого... такого авангардиста, как некто по имени Сенбе. 
Опьяняющий аромат поднялся тонкой струйкой к его лицу. 
Он почувствовал в руке что-то прохладное и гладкое на ощупь. 
— Оливер, умоляю вас, простите меня, — в тихом голосе Клеф звучало раскаяние. — Вот, выпейте, и вам сразу станет лучше. Ну, пейте же, я прошу вас! 
И только когда язык ощутил знакомую сладость горячего душистого чая, до него дошло, что он исполнил ее просьбу Пары напитка окутали разум, напряжение спало, и через минуту мир снова обрел свою надежность. Комната приняла обычный вид, а Клеф... 
Ее глаза сияли. В них было сочувствие к нему, Оливеру, но сама она была переполнена радостным возбуждением от только что пережитого. 
— Пойдемте, вам нужно сесть, — мягко сказала она, потянув его за руку. — Простите — мне не следовало ее проигрывать, пока вы в доме. Нет, у меня даже нет оправданий. Я совсем забыла, какое впечатление она может произвести на человека, незнакомого с музыкой Сенбе. Мне так не терпелось узнать, как он воплотил... воплотил свою новую тему. Умоляю вас, Оливер, простите меня! 
— Что это было? — Его голос прозвучал тверже, чем он рассчитывал: чай давал себя знать. Он сделал еще глоток, радуясь аромату, который не только возбуждал, но и приносил утешение. 
— Ком... комбинированная интерпретация... ах, Оливер, вы же знаете, что мне нельзя отвечать на вопросы! 
— Но. 
— Никаких "но". Потягивайте чай и забудьте о том, что видели. Думайте о другом. Сейчас мы с вами послушаем музыку — не такую, конечно, а что-нибудь веселое... 
Все было, как в прошлый раз. Она потянулась к стене, и Оливер увидел, что синяя вода на заключенной в раму картине пошла рябью и стала выцветать. Сквозь нее пробились иные образы — так постепенно проступают очертания предмета, всплывающего из глубины моря. 
Он различил подмостки, занавешенные черным, а на них человека в узкой темной тунике и чулках, который мерил сцену нетерпеливыми шагами, двигаясь как-то боком. На темном фоне лицо и руки казались поразительно бледными. Он был хром и горбат и произносил знакомые слова. Оливеру однажды посчастливилось увидеть Джона Бэрримора в роли горбуна Ричарда, и то, что на эту трудную роль посягнул какой-то другой актер, показалось ему немного оскорбительным. Этого актера он не знал. Человек играл с завораживающей вкрадчивостью, совершенно по-новому трактуя образ короля из рода Плантагенетов. Такая трактовка, пожалуй, и не снилась Шекспиру. 
— Нет, — сказала Клеф, — не то. Хватит мрачности! 
И она снова протянула руку. Безыменный новоявленный Ричард исчез с экрана, уступив место другим голосам и картинам. Они мелькали и сливались друг с другом, пока наконец изображение не стало устойчивым: на большой сцене танцовщицы в пастельно-синих балетных пачках легко и непринужденно выполняли фигуры какого-то сложного танца. И музыка была такая же легкая и непринужденная. Чистая, струящаяся мелодия наполнила комнату. 
Оливер поставил чашку на стол. Теперь он чувствовал себя куда увереннее; напиток, видимо, сделал свое дело. Оливер не хотел, чтобы его рассудок опять затуманился. Он собирался кое-что выяснить, и выяснить сейчас же. Немедленно. Он обдумывал, как бы приступить к этому. 
Клеф наблюдал за ним. 
— Эта женщина, Холлайа, — сказала она неожиданно. — Она хочет купить у вас дом? 
Оливер кивнул. 
— Она предлагает много денег. Для Сью это будет форменным ударом, если... 
Он запнулся. В конце концов, возможно, обойдется и без удара. Он вспомнил маленькую серебряную коробочку с загадочным предназначением и подумал, не рассказать ли о ней Клеф. Но напиток не успел еще обезоружить мозг — он помнил о своих обязанностях перед Сью и промолчал. 
Клеф покачала головой и посмотрела ему прямо в глаза теплым взглядом. А может быть, и сочувственным? 
— Поверьте мне, — сказала она, — в конечном счете все это покажется не таким уж важным. Обещаю вам, Оливер. 
Оливер с удивлением воззрился на нее. 
— Не могли бы вы объяснить почему? 
Клеф рассмеялась, скорее печально, чем весело, и Оливер вдруг осознал, что в ее голосе не было больше снисходительных ноток. Она перестала смотреть на него как на забавный курьез. Ее поведение как-то незаметно утратило ту холодную отчужденность, с какой обращались с ним Омерайе и Клайа. Вряд ли она притворялась: изменения были слишком тонкими и неуловимыми, чтобы разыграть их сознательно. Они наступали самопроизвольно либо не наступали совсем. По причинам, в которые Оливер не желал вдаваться, ему вдруг стало очень важно, чтобы Клеф не снисходила до общения с ним, чтобы она испытывала к нему те же чувства, что он к ней. Он не хотел размышлять над этим. 
Оливер посмотрел на прозрачно-розовую чашку, на струйку пара, которая поднималась над отверстием в форме полумесяца. Может быть, подумал он, на этот раз чай послужит его целям. Этот напиток развязывает языки, а ему нужно было многое узнать. Догадка, осенившая его на крыльце, когда Сью и Клеф сошлись в безмолвной схватке, казалась сейчас не столь уж невероятной. Ведь есть же какое— то объяснение всему этому. 
Клеф сама предоставила ему удобный случай. 
— Мне сегодня нельзя пить много чаю, — сказала она, улыбаясь ему из-за розовой чашки. — От него мне захочется спать, а у нас вечером прогулка с друзьями. 
— Еще друзья? — спросил Оливер. — И все ваши соотечественники? 
Клеф кивнула. 
— Очень близкие друзья. Мы ждали их всю неделю. 
— Скажите мне, — напрямик начал Оливер, — что это за страна, откуда вы приехали? Ведь вы не здешние. Ваша культура слишком не похожа на нашу, даже имена... 
Он замолчал, увидев, что Клеф отрицательно качает головой. 
— Я сама хотела бы рассказать вам об этом, но мне запрещают правила. Даже то, что я сижу здесь и разговариваю с вами, уже нарушение правил. 
— Каких правил? 
Клеф беспомощно махнула рукой. 
— Не нужно меня спрашивать, Оливер. — Она нежно улыбнулась ему, откинувшись на спинку шезлонга, который услужливо приспособился к ее новой позе. — Нам лучше не говорить о таких вещах. Забудьте об этом, слушайте музыку и, если можете, развлекайтесь в свое удовольствие... — Она прикрыла веки и запрокинула голову на подушки, мурлыча про себя какую-то мелодию. Не открывая глаз, она напела ту самую строчку, что он слышал утром: "Как сладко нам вдвоем..." 
Яркое воспоминание вдруг озарило память Оливера. Он никогда не слышал странной, тягучей мелодии, но слова песни как будто узнал. Он вспомнил, что сказал муж госпожи Холлайа, услышав эту строчку, и весь подался вперед. На прямой вопрос она, конечно, не станет отвечать, но если попробовать... 
— А что, в Кентербери было так же тепло? — спросил он и затаил дыхание. Клеф промурлыкала другую строчку песни и покачала головой, по-прежнему не поднимая век: 
— Там была осень. Но такая чудесная, ясная. Знаете, у них даже одежда... все пели эту новую песенку, и она запала мне в голову. 
Она пропела еще одну строчку, но Оливер не разобрал почти ни слова. Язык был английский и в то же время какой-то совсем непонятный. 
Он встал. 
— Постойте, — сказал он. — Мне нужно кое-что выяснить. Я сейчас вернусь. 
Она открыла глаза и улыбнулась ему туманной улыбкой, не переставая напевать. Он спустился на первый этаж — быстро, но не бегом, потому что лестница чуть-чуть качалась под ногами, хотя в голове уже прояснилось, — и прошел в библиотеку. Книга была старой и потрепанной, в ней еще сохранились карандашные пометки университетских лет. Он довольно смутно помнил, где искать нужный отрывок, начал быстро листать страницы и по чистой случайности почти сразу на него наткнулся. Он опять поднялся наверх, чувствуя какую-то странную пустоту в желудке: теперь он был почти уверен. 
— Клеф, — сказал он твердо, — я знаю эту песню. Я знаю, в каком году она была новинкой. 
Она медленно подняла веки; ее взгляд был затуманен напитком. Вряд ли его слова дошли до ее сознания. Целую минуту она смотрела на него остановившимся взглядом, затем вытянула перед собой руку в голубом пуховом рукаве, распрямила смуглые от загара пальцы и потянулась к Оливеру, засмеявшись низким, грудным смехом. 
"Как сладко нам вдвоем", — сказала она. 
Он медленно пересек комнату и взял ее за руку, ощутив теплое пожатие пальцев. Она заставила его опуститься на колени у шезлонга, тихо засмеялась, закрыла глаза и приблизила лицо к его губам. 
Их поцелуй был горячим и долгим. Он ощутил аромат чая в ее дыхании, ему передалось ее опьянение. Но он вздрогнул, когда кольцо ее рук вдруг распалось и он почувствовал на щеке учащенное дыхание. По лицу ее покатились слезы, она всхлипнула. 
Он отстранился и с удивлением посмотрел на нее. Она всхлипнула еще раз, перевела дыхание и тяжело вздохнула. 
— Ах, Оливер, Оливер... — Затем покачала головой и высвободилась, отвернувшись, чтобы спрятать лицо. — Я... мне очень жаль, — сказала она прерывающимся голосом. Пожалуйста, простите меня. Это не имеет значения... я знаю, что не имеет... и все-таки... 
— Что случилось? Что не имеет значения? 
— Ничего... Ничего... Пожалуйста, забудьте об этом. Ровным счетом ничего. 
Она взяла со стола носовой платок, высморкалась и лучезарно улыбнулась ему сквозь слезы. 
Внезапно им овладел гнев. Хватит с него всех этих уловок и таинственных недомолвок! Он грубо сказал: 
— Вы что, и в самом деле считаете меня таким дурачком? Теперь я знаю вполне достаточно, чтобы... 
— Оливер, я прошу вас! — она поднесла ему свою чашку, над которой вился душистый дымок. — Прошу вас, не надо больше вопросов. Эйфория — вот что вам нужно, Оливер. Эйфория, а не ответы. 
— Какой был год, когда вы услышали в Кентербери эту песенку? — потребовал он, отстраняя чашку. 
Слезы блестели у нее на ресницах. Она прищурилась: 
— Ну... а сами вы как думаете? 
— Я знаю, — мрачно ответил Оливер. — Я знаю, в каком году все пели эту песенку. Я знаю, что вы только что побывали в Кентербери, муж Холлайа проболтался об этом. Сейчас у нас май, но в Кентербери была осень, и вы только что там побывали, поэтому и песенка, что вы там слышали, все еще у вас в голове. Эту песенку пел Чосеров Продавец индульгенций где-то в конце четырнадцатого века. Вы встречали Чосера, Клеф? Какой была Англия в то далекое время? 
С минуту Клеф молча смотрела ему прямо в глаза. Затем плечи ее опустились и вся она как-то покорно сникла под своим одеянием. 
— Какая же я дурочка, — спокойно сказала она. — Должно быть, меня легко было поймать. Вы и вправду верите тому, что сказали? 
Оливер кивнул. 
Она продолжала тихим голосом: 
— Немногие способны поверить в это. Таково одно из правил, которыми мы руководствуемся, когда путешествуем. Нам не грозит серьезное разоблачение — ведь до того, как Путешествие Во Времени было открыто, люди в него просто не верили. 
Ощущение пустоты под ложечкой резко усилилось. На какой-то миг время показалось Оливеру бездонным колодцем, а Вселенная потеряла устойчивость. Он почувствовал тошноту, почувствовал себя нагим и беспомощным. В ушах звенело, комната плыла перед глазами. 
Ведь он сомневался — по крайней мере до этой минуты. Он ждал от нее какого— нибудь разумного объяснения, способного привести его дикие догадки и подозрения в некую стройную систему, которую можно хотя бы принять на веру. Но только не этого! 
Клеф осушила глаза светло-синим платочком и робко улыбнулась. 
— Я понимаю, — сказала она. — -Примириться с этим, должно быть, страшно трудно. Все ваши представления оказываются вывернутыми наизнанку... Мы, разумеется, привыкли к этому с детства, но для вас... Вот, выпейте, Оливер! Эйфориак даст вам облегчение. 
Он взял чашку — ободок все еще хранил бледные следы ее помады — и начал пить. Напиток волнами поднимался к голове, вызывая сладкое головокружение, — мозг словно слегка перемещался в черепной коробке, — изменяя его взгляд на вещи, а заодно и понятие о ценностях. 
Ему становилось лучше. Пустота начала понемногу наполняться, ненадолго вернулась уверенность в себе, на душе потеплело, и он уже не был больше песчинкой в водовороте неустойчивого времени. 
— На самом деле все очень просто, — говорила Клеф. Мы... путешествуем. Наше время не так уж страшно удалено от вашего. Нет. Насколько — этого я не имею права говорить. Но мы еще помним ваши песни, и ваших поэтов, и кое-кого из великих актеров вашего времени. У нас очень много досуга, а занимаемся мы тем, что развиваем искусство удовольствий. 
Сейчас мы путешествуем — путешествуем по временам года. Выбираем лучшие. По данным наших специалистов, та осень в Кентербери была самой великолепной осенью всех времен. Вместе с паломниками мы совершили поездку к их святыне. Изумительно, хотя справиться с их одеждой было трудновато. 
А этот май — он уже на исходе — самый прекрасный из всех, какие отмечены в анналах времени. Идеальный май замечательного года. Вы, Оливер, даже не представляете себе, в какое славное, радостное время вы живете. Это чувствуется в самой атмосфере ваших городов — повсюду удивительное ощущение всеобщего счастья и благополучия, и все идет как по маслу. Такой прекрасный май встречался и в другие годы, но каждый раз его омрачала война, или голод, или что-нибудь еще. — Она замялась, поморщилась и быстро продолжала: 
— Через несколько дней мы должны собраться на коронации в Риме. Если не ошибаюсь, это будет в 800 году от рождества Христова. Мы... 
— Но почему, — перебил ее Оливер, — вы так держитесь за этот дом? И почему другие стараются его у вас оттягать? 
Клеф пристально посмотрела на него. Он увидел, что на глазах у нее опять выступают слезы, собираясь в маленькие блестящие полумесяцы у нижних век. На милом, тронутом загаром лице появилось упрямое выражение. Она покачала головой. 
— Об этом вы не должны меня спрашивать. — Она подала ему дымящуюся чашку. — Вот, выпейте и забудьте о том, что я рассказала. Больше вы от меня ничего не услышите. Нет, нет и нет. 
Проснувшись, он некоторое время не мог понять, где находится. Он не помнил, как попрощался с Клеф и вернулся к себе. Но сейчас ему было не до этого. Его разбудило чувство всепоглощающего ужаса. 
Оно наполняло темноту. Волны страха и боли сотрясали мозг. Оливер лежал неподвижно, боясь пошевелиться от страха. Какой-то древний инстинкт приказывал ему затаиться, пока он не выяснит, откуда угрожает опасность. 
Приступы слепой паники снова и снова обрушивались на него с равномерностью прибоя, голова раскалывалась от их неистовой силы, и сама темнота вибрировала им в такт. 
В дверь постучали, и раздался низкий голос Омерайе: 
— Вильсон! Вильсон! Вы не спите? 
После двух неудачных попыток Оливеру удалось выдавить: 
— Не-ет, а что? 
Брякнула дверная ручка, замаячил смутный силуэт Омерайе. Он нащупал выключатель, и комната вынырнула из мрака. 
Лицо Омерайе было искажено, он сжимал голову рукой; очевидно, боль набрасывалась на него с теми же интервалами, что и на Оливера. 
Прежде чем Омерайе успел что-нибудь произнести, Оливер вспомнил. Холлайа предупреждала его: 
"Рекомендую вам перебраться в другое место, молодой человек. И сделайте это сегодня же вечером". Он исступленно спрашивал себя, что именно грозит им в этом темном доме, который сотрясали спазмы слепого ужаса. 
Сердитым голосом Омерайе ответил на его невысказанный вопрос: 
— Кто-то установил в доме субсонорный излучатель, слышите, Вильсон! Клеф считает, что вы знаете где. 
— С-субсонорный?.. 
— Есть такое устройство, — нетерпеливо пояснил Омерайе. — Скорее всего, небольшая металлическая коробочка, которая... 
— А-а, — протянул Оливер таким тоном, что это выдало его с головой. 
— Где она? — потребовал Омерайе. — Быстро! Нужно поскорее с ней разделаться. 
— Не знаю, — ответил Оливер, с трудом заставив себя не стучать зубами. — В-вы хотите сказать, что все, все это наделала одна маленькая коробочка? 
— Конечно. Теперь подскажите, где ее искать, не то все мы здесь сойдем с ума от страха. 
Весь дрожа, Оливер выбрался из постели и неверной рукой нащупал халат. 
— Я д-думаю, она спрятала ее где-то внизу. Она отлучалась с-совсем ненадолго. 
Несколькими короткими вопросами Омерайе все из него вытянул. Когда Оливер кончил, тот заскрипел зубами в бессильной ярости. 
— Эта идиотка Холлайа... 
— Омерайе! — донесся из коридора жалобный голос Клеф. Омерайе, пожалуйста, поскорее! Я больше не выдержу! Ох, Омерайе, умоляю вас! 
Оливер вскочил на ноги. От резкого движения непонятная боль с удвоенной силой захлестнула его сознание; он покачнулся и вцепился в столбик кровати. 
— Сами ищите ее, — услышал он свой дрожащий голос. — Я не могу и шагу ступить. 
Нервы Омерайе начинали сдавать под страшным гнетом. Он схватил Оливера за плечо и принялся трясти, приговаривая сквозь зубы: 
— Вы впутали нас в эту историю — так будьте добры помочь нам из нее выпутаться, иначе... 
— Это устройство придумали в вашем мире, а не в нашем! в бешенстве бросил ему Оливер. 
И вдруг он почувствовал, что в комнате стало тихо и холодно. Даже боль и бессмысленная паника отпустили на минуту. Прозрачные, холодные зрачки мгновенно впились в него с таким выражением, что Оливеру почудилось, будто в глазах Омерайе лед. 
— Что вам известно о нашем... мире? — потребовал он. Оливер не ответил, да в этом и не было необходимости: его лицо говорило само за себя. Он был не способен притворяться под этой пыткой ночным ужасом, который все еще оставался для него загадкой. 
Омерайе ощерил свои белые зубы. Он произнес три непонятных слова, шагнул к двери и отрывисто бросил: 
— Клеф! 
Оливер различил в коридоре женщин, которые жались друг к другу, — их била дрожь. Клана, в длинном светящемся платье зеленого цвета, ценой огромного напряжения держала себя в руках, но Клеф даже и не пыталась совладать с собой. Ее пуховый наряд отливал сейчас мягким золотом, тело вздрагивало, и по лицу струились слезы, которых она уже не могла унять. 
— Клеф! — спросил Омерайе голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Вы вчера снова злоупотребили эйфориаком? 
Клеф испуганно покосилась на Оливера и виновато кивнула. 
— Вы слишком много болтали. — Это был целый обвинительный акт в одной фразе. — Вам, Клеф, известны правила. Если об этом случае будет доложено властям, вам запретят путешествовать. 
Ее красивое лицо неожиданно скривилось в упрямую гримасу. 
— Я знаю, что поступила плохо. Я жалею об этом. Но вам не удастся запретить, если Сенбе будет против. 
Клайа всплеснула руками в бессильном гневе. Омерайе пожал плечами. 
— В данном случае, очевидно, большой беды не произошло, сказал он, как-то загадочно посмотрев на Оливера. — Но ведь могло получиться и хуже. В следующий раз так оно и будет. Придется поговорить с Сенбе. 
— Прежде всего нужно отыскать субсонорный излучатель, напомнила Клайа, не переставая дрожать. — Если Клеф боится оставаться в доме, ей лучше пойти погулять. Признаюсь, сейчас общество Клеф меня только раздражает. 
— Мы могли бы отказаться от дома! — исступленно закричала Клеф. — Пусть Холлайа забирает его себе! Чтобы искать, нужно время, а вы столько не выдержите... 
— Отказаться от дома? — переспросила Клайа. — Да вы с ума сошли! Отменить все разосланные приглашения?! 
— В этом не будет нужды, — сказал Омерайе. — Мы найдем излучатель, если все примемся за поиски. Вы в состоянии помочь? — он вопросительно посмотрел на Оливера. 
Усилием воли Оливер заставил себя преодолеть бессмысленный, панический ужас, который волнами распространялся по комнате. 
— Да, — ответил он. — Но как же я? Что вы сделаете со мной? 
— Разве не ясно? — сказал Омерайе. — Заставим сидеть дома до нашего отъезда. Как вы понимаете, поступить иначе мы просто не можем. В данном случае, однако, у нас нет и оснований идти на более радикальные меры. Документы, что мы подписали перед путешествием, требуют от нас сохранения тайны, не больше. 
— Постойте... — Оливер попытался нащупать какой-то просчет в рассуждениях Омерайе. Но это было бесполезно. Он не мог собраться с мыслями. Мозг захлебывался в безумном ужасе, который был везде, даже в воздухе. 
— Ладно, — сказал он. — Давайте искать. 
Коробочку нашли только под утро. Она была спрятана в диванной подушке, куда ее заткнули через разошедшийся шов. Не говоря ни слова, Омерайе взял ее и отнес к себе. Минут через пять напряжение исчезло и благодатный покой снизошел на дом. 
— Они не остановятся на этом, — сказал Омерайе, задержав Оливера у дверей его спальни. — Нам следует быть настороже. Что касается вас, моя обязанность — позаботиться, чтобы вы до пятницы не выходили из дому. Если Холлайа попробует еще что-нибудь выкинуть, то советую немедленно поставить меня в известность. Это в ваших собственных интересах. Должен признаться, я не совсем ясно представляю себе, как заставить вас сидеть дома. Я мог бы сделать это крайне неприятным для вас способом, но мне хотелось бы ограничиться честным словом. 
Оливер колебался. После того как спало напряжение, он почувствовал себя опустошенным, сознание притупилось, и он никак не мог уразуметь, что ответить. 
Выждав с минуту, Омерайе добавил: 
— Здесь есть и наша вина — нам следовало специально обусловить в договоре, что дом поступает в наше полное распоряжение. Поскольку вы жили вместе с нами, вам, конечно, было трудно удержаться от подозрений. Что, если в виде компенсации за обещание я частично возмещу вам разницу между арендой и продажной стоимостью дома? 
Оливер взвесил предложение. Пожалуй, это немножко успокоит Сью. Да и речь идет всего о двух днях. И вообще, допустим, он удерет — какая от этого польза? Что бы он ни сказал в городе, его прямым ходом отправят в психиатрическую лечебницу. 
— Ладно, — устало согласился он. — Обещаю. 
Наступила пятница, а Холлайа все еще не напоминала о себе. В полдень позвонила Сью. Оливер узнал трескучий звук ее голоса, хотя разговаривала с ней Клеф. Судя по звуку, Сью была в истерике: выгодная сделка безнадежно уплывала из ее цепких пальчиков. 
Клеф пыталась ее успокоить. 
— Мне жаль, — повторяла она каждый раз, когда Сью на минутку переставала трещать. — Мне действительно очень жаль. Поверьте мне, вы еще поймете, что это неважно... Я знаю... Мне очень жаль... 
Наконец она положила трубку. 
— Девушка говорит, что Холлайа уступила, — сообщила она остальным. 
— Никогда не поверю, — решительно сказала Клайа. 
Омерайе пожал плечами. 
— У нее почти не осталось времени. Если она намерена действовать, то попытается уже сегодня вечером. Надо быть начеку. 
— Нет, только не сегодня! — В голосе Клеф прозвучал ужас. — Даже Холлайа не пойдет на это. 
— Дорогая моя, по-своему Холлайа так же неразборчива в средствах, как и вы, — с улыбкой заметил Омерайе. 
— Но... неужели она станет нам пакостить только за то, что не может сама жить в этом доме? 
— А вы думаете нет? — спросила Клайа. 
Оливеру надоело прислушиваться. Пытаться понять их разговоры — дело безнадежное. Но он знал, что, какая бы тайна ни крылась за всем этим, сегодня вечером она наконец выплывет наружу. Он твердо решил дождаться заветного часа. 
Два дня весь дом и трое новых жильцов пребывали в состоянии все нараставшего возбуждения. Даже прислуга нервничала, утратив обычную невозмутимость. Оливер прекратил расспросы — от них не было никакой пользы, они только вызывали замешательство у жильцов — и выжидал. 
Стулья из всех комнат перенесли в три парадные спальни. Остальную мебель передвинули, чтобы освободить больше места. На подносах приготовили несколько дюжин накрытых чашечек. Среди прочих Оливер заметил сервиз из розового кварца, принадлежащий Клеф. 
Над узкими отверстиями не поднималось дымка, хотя чашки были полны. Оливер взял одну в руки и почувствовал, как тяжелая жидкость вяло переливается внутри, словно ртуть. 
Все говорило о том, что ждут гостей. Однако в девять сели обедать, как обычно, а гостей все не было. Затем встали из-за стола и прислуга разошлась по домам. Санциско пошли к себе переодеваться, и напряжение, казалось, еще возросло. 
После обеда Оливер вышел на крыльцо, тщетно ломая голову над вопросом: чего это ждут — так нетерпеливо, что весь дом словно застыл в ожидании? На горизонте в легком тумане качался месяц, но звезды, от которых все майские ночи в этом году были ослепительно прозрачны, сегодня что-то потускнели. На западе собирались тучи; похоже, что безупречная погода, которая держалась целый месяц, собиралась наконец испортиться. 
Дверь за спиной Оливера приоткрылась и захлопнулась. Еще не успев обернуться, он уловил аромат, присущий Клеф, и слабый запах ее любимого напитка. Она подошла, встала рядом, и он почувствовал, как ее рука проскользнула в его ладонь. В темноте она подняла к нему лицо. 
— Оливер, — произнесла она очень тихо, — пообещайте мне одну вещь. Обещайте не выходить сегодня из дому. 
— Я уже обещал, — ответил он с ноткой раздражения в голосе. 
— Я знаю. Но сегодня — сегодня у меня есть особая причина просить вас посидеть дома. 
На мгновение она опустила голову ему на плечо, и он, сам того не желая, невольно смягчился. С того памятного вечера, когда она все ему рассказала, они ни разу не оставались вдвоем. Он думал, что так и не удастся побыть с ней наедине, разве только урывками, на несколько минут. Но он понимал, что никогда не забудет двух странных вечеров, проведенных с ней. Теперь он знал и другое — она слабовольна и вдобавок легкомысленна. Но она оставалась все той же Клеф, которую он держал в объятиях. И это, пожалуй, навсегда врезалось ему в память. 
— Вас могут... ранить, если вы сегодня отправитесь в город, — продолжала она приглушенным голосом. — Я знаю, что в конечном счете это не имеет значения, но... Помните, Оливер, вы обещали. 
Прежде чем с языка его успел сорваться бесполезный вопрос, она исчезла и дверь закрылась за ней. 
Гости начали собираться за несколько минут до полуночи. С верхней площадки Оливеру было видно, как они входят по двое и по трое, и он поразился, сколько этих пришельцев из будущего стеклось сюда за последнюю неделю. Теперь он абсолютно отчетливо понял, чем они отличаются от людей его времени. В первую очередь бросалось в глаза совершенство их внешнего облика — изящество одежд и причесок, изысканные манеры и идеальная постановка голоса. Но так как все они вели праздную жизнь и на свой лад гнались за острыми ощущениями, то ухо улавливало в их голосах неприятные, визгливые нотки, особенно когда они говорили все разом. Внешний лоск не мог скрыть капризной раздражительности и привычки потакать собственным прихотям. А сегодня над всем этим еще царило возбуждение. 
К часу ночи все собрались в парадных комнатах. После двенадцати чашки, по всей видимости сами собой, задымились и по комнатам расползся едва уловимый тонкий аромат, который смешивался с запахом чая и, попадая в легкие, вызывал что-то вроде слабого опьянения. 
От этого запаха Оливеру стало легко и захотелось спать. Он твердо решил дождаться, пока не уйдет последний гость, но, видимо, незаметно задремал у себя в комнате, у окна, с нераскрытой книжкой на коленях. 
Вот почему, когда это произошло, он несколько минут никак не мог понять, спит он или бодрствует. 
Страшный, невероятной силы удар был сильнее, чем грохот. Оливер в полусне почувствовал, как весь дом заходил под ним, почувствовал (именно почувствовал, а не услышал), как бревна, словно переломанные кости, со скрежетом трутся друг о друга. Когда он стряхнул с себя остатки сна, оказалось, что он лежит на полу среди осколков оконного стекла. 
Он не знал, сколько времени так провалялся. То ли весь мир был еще оглушен чудовищным грохотом, то ли у него заложило уши, но только вокруг стояла абсолютная тишина. 
Первые звуки просочились к нему в коридоре, на полпути к парадным комнатам. Сперва это было нечто глухое и неописуемое, и сквозь него резко пробивались бесчисленные вопли, отдаленные на расстоянии. Барабанные перепонки ломило от чудовищного удара звуковой волны, такой сильной, что слух не воспринимал ее. Но глухота понемногу отпускала и, не успев еще ничего увидеть, он услышал первые голоса пораженного бедствием города. 
Дверь в комнату Клеф поддалась с трудом. Дом немного осел от... взрыва? — и дверную раму перекосило. Справившись наконец с дверью, он застыл на пороге, бестолково моргая: в комнате было темно — лампы потушены, но со всех сторон доносился напряженный шепот. 
Перед широкими окнами, выходившими на город, полукругом стояли стулья — так, чтобы всем было видно. В воздухе колыхался дурман опьянения. Снаружи в окна проникало достаточно света, и Оливер заметил, что несколько зрителей все еще зажимают уши. Впрочем, все сидели, подавшись вперед с видом живейшего любопытства. 
Как во сне, город с невыносимой ясностью проступил перед ним сквозь марево за окнами. Он прекрасно знал, что здания напротив загораживают вид, — и в то же время собственными глазами видел весь город, который расстилался бескрайней панорамой от окон до самого горизонта. Посредине, там, где должны были стоять дома, не было ничего. 
На горизонте вздымалась сплошная стена пламени, окрашивая низкие облака в малиновый цвет. Небо отбрасывало это огненное сияние обратно на город, и оно высвечивало бесконечные кварталы расплющенных домов — кое-где языки пламени уже лизали стены, — а дальше начиналась бесформенная груда того, что несколько минут назад тоже было домами, а теперь превратилось в ничто. 
Город заговорил. Рев пламени заглушал все остальные звуки, но сквозь него, как рокот дальнего прибоя, прорывались голоса, отрывистые крики сплетались в повторяющийся узор. Вопли сирен прошивали все звуки волнистой нитью, связывая их в чудовищную симфонию, отмеченную своеобразной, жуткой, нечеловеческой красотой. 
Оливер отказывался верить: в его оглушенном сознании на миг всплыло воспоминание о той, другой симфонии, что Клеф проиграла однажды в его доме, о другой катастрофе, воплотившейся в музыку, движения, формы. 
Он хрипло позвал: 
— Клеф... 
Живая картина распалась. Все головы повернулись к Оливеру, и он заметил, что чужестранцы внимательно его разглядывают. Некоторые — таких было мало — казались смущенными и избегали его взгляда, но большинство, напротив, пытались поймать выражение его глаз с жадным, жестоким любопытством толпы на месте уличной катастрофы. Все эти люди — до одного — сошлись здесь заранее, чтобы полюбоваться на грандиозное бедствие, будто его подготовили специально к их приезду. 
Клеф встала, пошатываясь, и едва не упала, наступив на подол своего бархатного вечернего платья. Она поставила чашку и нетвердой походкой направилась к двери. 
— Оливер... Оливер... — повторяла она нежно и неуверенно. 
Оливер понял: она была все равно что пьяна. Катастрофа до такой степени взвинтила ее, что она вряд ли отдавала себе отчет в своих действиях. 
Оливер услышал, как его голос, ставший каким-то тонким и совершенно чужим, произнес: 
— Что... Что это было, Клеф? Что случилось? Что... 
Но слово "случилось" так не соответствовало чудовищной панораме за окнами, что он с трудом удержался от истерического смешка и невысказанный вопрос повис в воздухе. Он смолк, пытаясь унять бившую его дрожь. 
Стараясь удержать равновесие, Клеф нагнулась и взяла дымящуюся чашку. Она подошла к нему, покачиваясь, и протянула напиток — свою панацею от всех зол. 
— Выпейте, Оливер. Здесь мы все в безопасности, в полной безопасности. 
Она прижала чашку к его губам, и он машинально сделал несколько глотков. Душистые пары сразу же обволокли сознание, за что он был им благодарен. 
— Это был метеор, — говорила Клеф. — Маленький такой метеорит, честное слово. Здесь мы в полной безопасности, и с домом все в порядке. 
Из глубины подсознания всплыл вопрос, и Оливер услышал свое бессвязное бормотание: 
— Сью... Сью... Она... 
Он не мог выговорить остального. 
Клеф снова подсунула ему чашку. 
— Я полагаю, она может ничего не бояться — пока. Пожалуйста, Оливер, забудьте обо всем и пейте! 
— Но ведь вы же знали! — Эта мысль дошла наконец до его оглушенного сознания. — Вы могли предупредить или... 
— Разве в наших силах изменять прошлое? — спросила Клеф. — Мы знали — но смогли бы мы остановить метеор? Или предупредить жителей? Отправляясь в путешествие, мы даем клятву никогда и ни во что не вмешиваться... 
Голоса в комнате незаметно стали громче и теперь перекрывали шум, нараставший снаружи. Треск пламени, вопли и грохот разрушения сливались над городом в сплошной рев. Комнату заливало зловещим светом, по стенам и на потолке плясали красные отблески и багровые тени. 
Внизу хлопнула дверь и кто-то засмеялся визгливым, хриплым, злым смехом. У кого— то в комнате перехватило дыхание, потом раздались крики испуга, целый хор криков. Оливер попытался сосредоточиться на окнах и на жуткой картине, которая расстилалась за ними, — и обнаружил, что это ему не удается. 
Некоторое время он еще напряженно щурился и только потом понял, что зрение изменило не ему одному. Тихонько всхлипывая, Клеф прижалась к нему. Оливер машинально обнял ее и почувствовал облегчение оттого, что рядом было теплое, живое человеческое тело. Оно было настоящим, к нему хотя бы можно было прикоснуться — все остальное больше походило на дурной сон. Ее аромат, смешанный с одуряющим запахом чая, ударил ему в голову, и на короткое мгновение, пока он сжимал ее в объятиях (он понимал, что в последний раз), он совершенно забыл о том, что даже внешний вид комнаты как-то уродливо изменился. 
Он ослеп, но не совсем. Слепота набегала чередой, быстрыми, расходящимися волнами мрака: в промежутках глаза успевали выхватить отдельные лица в неверном, мерцающем свете, идущем из окон, — недоверчивые, напряженные. 
Волны набегали все чаще. Теперь зрение возвращалось только на миг, и этот миг становился все короче, а промежутки мрака — длиннее. 
Снизу опять донесся смех. Оливеру показалось, что он узнал голос. Он открыл рот, чтобы сказать об этом, но где-то рядом хлопнула дверь и, прежде чем он обрел дар речи, Омерайе уже кричал в пролет лестницы. 
— Холлайа? — его голос поднялся над ревом города. Холлайа, это вы? 
Она снова рассмеялась, в ее смехе было торжество. 
— Я предупреждала вас! — раздался ее хриплый резкий голос. — А теперь спускайтесь к нам на улицу, если хотите увидеть, что будет дальше. 
— Холлайа! — с отчаянием выкрикнул Омерайе. Прекратите это, иначе... 
Ее смех прозвучал издевкой. 
— Что вы будете делать, Омерайе? На этот раз я спрятала его получше. Спускайтесь на улицу, если хотите досмотреть до конца. 
В доме воцарилось угрюмое молчание. Оливер ощущал на щеке учащенное дыхание Клеф, чувствовал под руками мягкие движения ее тела. Усилием воли он попытался остановить это мгновение, продлить его до бесконечности. Все произошло так быстро, сознание удерживало лишь то, что можно было тронуть и взять в руки. Он обнимал Клеф легко и свободно, хотя ему хотелось сжать ее в отчаянном порыве: он знал, что больше им не придется обнимать друг друга. 
От безостановочного чередования тьмы и света ломило глаза. Издалека, снизу, докатывался рев охваченного пожаром города, пронизанный долгими, низкими, петляющими гудками сирен, которые сшивали какофонию звуков. 
Затем с первого этажа сквозь непроглядную тьму донесся еще один голос — мужской, очень низкий и звучный: 
— Что здесь творится? А вы что тут делаете? Холлайа, вы ли это? 
Оливер почувствовал, как Клеф окаменела в его объятиях. Она перевела дыхание, но не успела ничего сказать, потому что человек уже поднимался по лестнице тяжелыми шагами. Его твердая, уверенная поступь сотрясала старый дом. 
Клеф вырвалась из рук Оливера. Она радостно закричала: "Сенбе! Сенбе!" — и бросилась навстречу вошедшему сквозь волны тьмы и света, которые захлестнули пошатнувшееся здание. 
Оливер немного потоптался на месте, пока не наткнулся на стул. Он опустился на него и поднес к губам чашку, с которой не расставался все это время. В лицо пахнуло теплым и влажным паром, но различить отверстие было почти невозможно. 
Он вцепился в чашку обеими руками и начал пить. 
Когда он открыл глаза, в комнате было совсем темно... И тихо, если не считать тонкого мелодичного жужжания на таких высоких тонах, что оно почти не касалось слуха. Оливер попытался освободиться от чудовищного наваждения. Он решительно выбросил его из головы и сел, чувствуя, как чужая кровать скрипит и покачивается под тяжестью его тела. 
Это была комната Клеф. Нет, уже не Клеф. Исчезли сияющие драпировки, белый эластичный ковер, картины — ничего не осталось. Комната выглядела, как прежде, — за одним исключением. 
В дальнем углу стоял стол — кусок какого-то полупрозрачного материала, который излучал мягкий свет. Перед ним на низком табурете сидел человек, он наклонился вперед, и льющийся свет четко обрисовывал его могучие плечи. На голове у него были наушники, он делал быстрые и как будто бессистемные пометки в блокноте, что лежал у него на коленях, и чуть-чуть раскачивался, словно в такт слышной ему одному музыке. 
Шторы были спущены, но из-за них доносился глухой отдаленный рев, который запомнился Оливеру из кошмарного сна. Он провел рукой по лицу и понял, что у него жар и комната плывет перед глазами. Голова болела, во всем теле ощущалась противная слабость. 
Услышав скрип кровати, человек у стола обернулся и опустил наушники, которые охватывали его шею наподобие воротничка. У него было властное чувственное лицо и коротко подстриженная черная бородка. Оливер видел его впервые, но сразу узнал эту отчужденность — ощущение непреодолимой пропасти времени, которая разделяла их. 
Человек заговорил, в голосе его была безличная доброта. 
— Вы злоупотребили эйфориаком, Вильсон, — сказал он равнодушно-сочувственным тоном. — Вы долго спали. 
— Сколько времени? — спросил Оливер, с трудом разжав слипшиеся губы. 
Человек не ответил. Оливер потряс головой, чтобы собраться с мыслями. 
— Клеф, помнится, говорила, что никакого похмелья... начал он, но тут ему в голову пришла новая мысль, и он перебил самого себя: — Где Клеф? 
Он смущенно покосился на дверь. 
— Сейчас они, вероятно, уже в Риме, на коронации Карла Великого в соборе святого Петра, на рождество, около тысячи лет назад. 
С этой новостью было не так-то легко освоиться. Его больной разум отказывался от нее. Оливеру почему-то вообще было трудно думать. Не спуская глаз с человека, он мучительным усилием заставил себя додумать до конца. 
— Значит, они отправились дальше. Но вы-то остались? Зачем? Вы... вы Сенбе? Я слышал вашу... Клеф называла ее симфонией. 
— Вы слышали только часть. Она пока не закончена. Мне требовалось еще вот это. — Сенбе кивком показал на шторы, за которыми стоял приглушенный рев. 
— Вам требовался метеор? — Истина с трудом пробивалась сквозь притупленное сознание, пока не наткнулась на какой-то участок мозга, еще не затронутый болью и способный к умозаключениям. — Метеор? Но... 
Сенбе поднял руку, и этот жест, полный безотчетной властности, казалось, снова уложил Оливера на подушку. Сенбе терпеливо продолжал: 
— Самое страшное уже позади, хотя бы на время; Если можете, постарайтесь забыть об этом. После катастрофы прошло уже несколько дней. Я же сказал вам, что вы долго спали. Я дал вам отдохнуть. Я знал, что дом не пострадает — по крайней мере от огня. 
— Значит, случится что-то еще? — пробормотал Оливер. 
Уверенности в том, что ему так уж нужен ответ, у него не было. Столько времени его мучило любопытство, но сейчас, когда он узнал почти все, какая-то часть его существа решительно отказывалась выслушивать остальное. Может быть, эта слабость, это лихорадочное головокружение пройдут вместе с действием напитка... 
Голос Сенбе звучал ровно, успокаивающе, как будто он тоже хотел отвлечь Оливера от тяжелых мыслей. Проще всего было лежать так и спокойно слушать. 
— Я композитор, — говорил Сенбе. — Переложение некоторых форм бедствий на язык моего искусства — вот что меня занимает. Поэтому я и остался. Все прочие — дилетанты. Они приехали наслаждаться погодой и зрелищем. Последствия катастрофы — к чему они им? Но я — другое дело. Я считаю себя знатоком. И на мой взгляд, эти последствия не лишены известного интереса. Больше того, они мне нужны. Мне необходимо лично проследить их — на это у меня есть свои основания. 
На мгновение его острый взгляд задержался на Оливере с тем безразлично-изучающим выражением, какое свойственно врачам. Он рассеянно потянулся за пером и блокнотом, и на внутренней стороне крепкого смуглого запястья Оливер увидел знакомую отметину. 
— У Клеф был такой же шрам, — услышал он собственный шепот. — И у других — тоже. 
Сенбе кивнул. 
— Прививка. В данных обстоятельствах это было необходимо. Мы не хотим, чтобы эпидемия распространилась на наше время. 
— Эпидемия? 
Сенбе пожал плечами. 
— Название вам ничего не скажет. 
— Но раз вы можете предупреждать ее... 
Оливер с усилием приподнялся на руках. У него промелькнула догадка, и он уцепился за нее изо всех сил. Напряжение как будто помогло мысли пробиться сквозь все возрастающее помрачнение разума. С неимоверным трудом он продолжал: 
— Кажется, я начинаю понимать. Постойте! Я пытался разобраться, что к чему. Вы можете изменять историю? Конечно, можете! Я знаю, что можете. Клеф говорила, что она дала обещание не вмешиваться. Вам всем пришлось обещать то же самое. Значит, вы и в самом деле могли бы изменить свое собственное прошлое — наше время? 
Сенбе отложил блокнот в сторону. Он смотрел на Оливера из-под тяжелых бровей — задумчиво, мрачно, пристально. 
— Да, — сказал он. — Да, прошлое можно изменить, но это нелегко. И будущее соответственно тоже изменится. Линии вероятности переключаются в новое сочетание — только это безумно сложно, и никому еще не позволяли сделать этого. Пространственно-временной поток всегда стремится вернуться в исходное русло. Вот почему так трудно произвести любое изменение. — Он пожал плечами. — Теоретическая наука. Мы не меняем истории, Вильсон. Если мы изменим свое прошлое, то и наше настоящее также изменится. А мир, каков он в наше время, нас вполне устраивает. Конечно, и у нас бывают недовольные, но им не разрешены путешествия во времени. 
Оливер повысил голос, чтобы его не заглушил шум за окнами: 
— Но у вас есть власть над временем! Если б вы только захотели, вы смогли бы изменить историю — уничтожить всю боль, страдания и трагедии... 
— Все это давным-давно ушло в прошлое, — сказал Сенбе. 
— Но не сейчас! Не это! 
Некоторое время Сенбе загадочно смотрел на Оливера. Затем произнес: 
— И это тоже. 
И вдруг Оливер понял, с какого огромного расстояния наблюдал за ним Сенбе: расстояние это измеряется только временем. Сенбе был композитором, гением, он неизбежно должен был отличаться обостренной впечатлительностью, но его душа принадлежала той, далекой, эпохе. Город, умирающий за окнами, весь мир сейчас и здесь были для него не совсем настоящими. В его глазах им не хватало реальности из-за коренного расхождения во времени. Мир Оливера был всего лишь одной из плит в фундаменте пьедестала, на котором возвышалась цивилизация Сенбе — цивилизация туманного, неведомого, ужасного будущего. 
Да, теперь оно казалось Оливеру ужасным. Даже Клеф... да что там Клеф — все они были заражены мелочностью, тем особым даром, который позволил Холлайе самозабвенно пускаться на подленькие, мелкие уловки, чтобы захватить удобное местечко в "партере", в то время как метеор неуклонно приближался к Земле. Все они были "дилетантами" и Клеф, и Омерайе, и остальные. Они путешествовали во времени, но только как сторонние наблюдатели. Неужели они устали от нормальной человеческой жизни, пресытились ею? 
Пресытились... однако не так, чтобы желать перемен. В их время мир превратился в воплощенное совершенство, созданное для того, чтобы служить их потребностям. Они не смели трогать прошлое — они боялись подпортить себе настоящее. 
Его передернуло от отвращения. Во рту появился вкус тошнотворной кислятины: ему вспомнились губы Клеф. Она умела завлечь человека — ему ли не знать об этом! Но похмелье... 
Раса из будущего, в них было что-то... Тогда он начал было смутно догадываться, но близость Клеф усыпила чувство опасности, притупила подозрения. Использовать путешествие во времени, для того чтобы забыться в развлечениях, — это отдавало святотатством. Раса, наделенная таким могуществом... 
Клеф бросила его, бросила ради варварской роскоши коронации в Риме тысячелетней давности. Кем он был для нее? Живым человеком с теплой кровью? Нет. Безусловно, нет. Раса Клеф была расой зрителей. 
Но сейчас он читал в глазах Сенбе нечто большее, чем случайный интерес. В них было жадное внимание и ожидание, они завороженно блестели. Сенбе снова надел наушники. Ну, конечно, он — это другое дело. Он был знатоком. Лучшее время года кончилось. Пришло похмелье — и вместе с ним пришел Сенбе. 
Он наблюдал и ждал. Перед ним мягко мерцала полупрозрачная поверхность стола, пальцы застыли над блокнотом. Знаток высшего класса, он готовился смаковать редчайшее блюдо, оценить которое мог только истинный гурман. 
Тонкие, приглушенные ритмы — звуки, похожие на музыку, снова пробились сквозь далекий треск пламени. Оливер слушал и вспоминал. Он улавливал рисунок симфонии, какой запомнил ее, — звуки, мгновенная смена лиц, вереницы умирающих... 
Он лежал на кровати, закрыв глаза, а комната кружилась, проваливаясь куда-то во тьму под раскаленными веками. Боль завладела всем его существом, она превратилась в его второе "я", могучее, настоящее "я", и по-хозяйски располагалась на отвоеванных позициях. 
И зачем, тупо подумал он, Клеф понадобилось его обманывать. Она говорила, что напиток не оставляет последствий. Не оставляет... Откуда же тогда это мучительное наваждение, такое сильное, что оно вытеснило его из самого себя? 
Нет, Клеф не обманывала. Напиток был ни при чем. Он понял это, но телом и умом уже овладело безразличие. Он тихо лежал, отдавая себя во власть болезни — тяжкого похмелья, вызванного чем-то куда более могущественным, чем самый крепкий напиток. Болезни, для которой пока не было даже названия. 
Новая симфония Сенбе имела грандиозный успех. Первое исполнение транслировалось из "Антарес-холла", и публика устроила овацию. Главным солистом, разумеется, была сама История; прелюдией — метеор, возвестивший начало великой чумы в XIV веке, финалом — кризис, который Сенбе удалось застать на пороге новейшего времени. Но никто, кроме Сенбе, не смог бы передать это с такой тонкостью — и могучей силой. 
Критики отмечали гениальность в выборе лейтмотива для монтажа чувств, движений и звуков. Этим лейтмотивом было лицо короля из династии Стюартов. Но были и другие лица. Они появлялись и исчезали в рамках грандиозной композиции, подготавливая приближение чудовищной развязки. Одно лицо на миг приковало жадное внимание зрителей. Оно заполнило весь экран — лицо человека, ясное до мельчайшей черточки. Критики единодушно признали, что Сенбе еще никогда не удавалось так удачно "схватить" агонию чувства. В этих глазах было все. 
После того как Сенбе ушел, он долго лежал неподвижно. Мысль лихорадочно работала. 
Нужно, чтобы люди как-то узнали. Если бы я узнал раньше, может, еще успели бы что-нибудь сделать. Мы бы заставили их рассказать, как изменить эти линии вероятности. Успели бы эвакуировать город. 
Если бы мне удалось предупредить... 
Пусть даже и не нынешнее поколение, а другие. Они путешествуют по всем временам. Если их где-нибудь, когда-нибудь удастся опознать, схватить и заставить изменить неизбежное... 
Нелегко было подняться с постели. Комната раскачивалась не переставая. Но он справился. Он нашел карандаш и бумагу и, отстранив дергающиеся тени, написал все, что мог. Вполне достаточно. Вполне достаточно, чтобы предупредить. Вполне достаточно, чтобы спасти. 
Он положил листки на стол, на видном месте, прижал их, чтобы не сдуло, и только после этого дотащился до кровати. Со всех сторон на него навалилась тьма. 
Дом взорвали через шесть дней — одна из тщетных попыток помешать неумолимому наступлению Синей Смерти. 

De profundis

Вся беда в словах. Вся беда в том, что только сумасшедший мог написать это, потому что только с сумасшедшим такое могло произойти. И барьер трудно преодолеть. Я имею в виду барьер, возведенный вокруг настоящего меня. Я могу мыслить разумно, но не чувствую, когда на меня находит приступ безумия и на бумаге появляются не те слова…
Я похож на бешено вращающееся колесо. Я ведь достаточно образованный человек… Был. Я знаю множество красивых фраз. Врачи до сих пор не могут понять, что со мной, и ставят лишь предположительный диагноз. Может быть, это кататония или шизофрения…
КОВАРНЕЙШАЯ ИЗ ЛОВУШЕК, ВОТ ЧТО ЭТО ТАКОЕ.
Стоп. Я должен постараться быть последовательным. Я должен постараться описать это, как пишут нормальные люди. Хотя лично мне хотелось бы писать вверх ногами, и задом наперед, и поверх, как на палимпсесте, но я должен сделать все, чтобы меня поняли. Я единственный могу отличить галлюцинацию от реальности, но не могу никого заставить увидеть то, что вижу сам. Вся беда в том, что они проникают в мои галлюцинации и выглядят как иллюзии…
Иногда я сам толком не понимаю, что со мной происходит. У меня нет якоря здравомыслия, который бы держал меня. Я знаю, что безумен. То есть я в состоянии определить, когда бываю нормальным хотя бы наполовину. Потому что когда я слетаю с катушек, то вокруг смыкается темный вихрь безумия, откуда не вырваться…
История болезни: Уильям Роджерс, тридцать восемь лет, белый, холост, с ранних лет страдает нервными и психическими расстройствами. Примерно так написано в моей медицинской карте. Сам я мало что помню о своем прошлом. Мне уже приходилось бывать в лечебнице. Кажется, я начал заболевать чуть ли не в детстве. Память у меня пошаливает, особенно с тех пор, как время потеснилось, чтобы впустить Гостей.
Гости — не галлюцинация. Среди всех моих иллюзий только они настоящие. Они появились недавно. Я точно знаю. Они всё доходчиво мне объяснили. Никто не видит их и не слышит. Они сказали, что я могу обо всем рассказать врачам, те сочувственно меня выслушают, но ни во что не поверят. Слуховые и зрительные галлюцинации. Бог свидетель, у меня было достаточно и тех и других.
Иногда я видел Облако. А еще — демонов. Они были настолько шаблонными, что я сразу понял: их не существует, хотя они и уверяли меня, будто я грешен. Это началось задолго до того, как появились Гости. Эти были настоящими. Они пришли из другого временного континуума и хотели присутствовать и наблюдать. Вы скажете, что в таком случае им больше подошел бы кто-нибудь вроде Эйнштейна, но на самом деле все не так. Они не хотят, чтобы наш мир узнал о них. Я могу представить себе почему. Нельзя изучить электрон, не сбив его с привычной орбиты. Животное не будет вести себя естественно, зная, что за ним наблюдают. Возможно, есть и другие причины…
Смотреть на Гостей страшно.
Они общаются со мной в основном телепатически, хотя я часто воспринимаю их послания как произнесенные вслух слова. Гости мыслят совершенно не так, как мы, люди,— порой кажется, что имеешь дело с полным олухом, а порой — что со специалистом по высшей математике.
Слова плывут и мутируют, я не могу рассказать о том, что со мной произошло, по порядку… наверное, Крыс Каприз влез на карниз, свесил лапки вниз… Он поет и плюет, спать нам не дает…
НЕТ!
Почему-то все время хочется рифмовать что попало. Может, это эхолалия? Наверное, что-то заставляет меня думать, будто если заполнить разум бессмысленными рифмами, то Гости не смогут проникнуть в него. А остальные…
В смысле все  остальные. Призрачные голоса, которые я слышу, сколько себя помню. С самого рождения со мной что-то было не так, вот только что? Я постоянно пытался что-то сделать, но не мог объяснить зачем. Одно время я коллекционировал носовые платки. Бессмысленное занятие. И голоса в моей комнате… «Уильям Роджерс сейчас подойдет к окну,— шептали они,— и вывалится из него. Нет, не вывалится, но когда будет спускаться по лестнице, споткнется и свернет себе шею. Он знает слишком много, чтобы оставаться в живых. Мы позаботимся о том, чтобы он умер».
Это были слуховые галлюцинации.
НАДО… ПЕРЕСТАТЬ…
Так. Это была черная полоса в моей жизни. Я знал, что они ненастоящие, но казались-то они настоящими — все эти яркие разноцветные жуки, ползающие по штанинам моей пижамы. Как-то раз я даже не выдержал и закричал. Пришел санитар. Я испугался, что мне снова сделают влажное обертывание, поэтому предпочел закрыть глаза и позволить жукам беспрепятственно ползать по мне,— и через минуту все прекратилось. Санитар спросил, что со мной, и я ответил, что уже все в порядке.
Но ему приказали при необходимости давать мне успокоительное. Я до сих пор остаюсь под надзором. Врачи так и не выяснили до конца природу моего психоза. Много осложняющих факторов. Я знаю, в чем дело. Вначале у меня был обычный психоз, но потом появились Гости и все окончательно перепуталось. Гироскоп моего разума совершенно потерял устойчивость.
Некоторые люди рождаются с плохой наследственностью, другие впадают в умопомешательство в силу внешних причин. У меня было и то и другое. Я многого не помню и вспоминать не хочу. Уж очень неприятно. Кроме того, самое важное произошло уже после того, как я окончательно свихнулся. Гости не дураки. Они притворяются галлюцинациями и приходят только к тому, кто и без того страдает галлюцинациями.
Но до появления Гостей все было не так… не так жутко.
Периоды черной тоски время от времени перемежались приступами эйфории, которые скрашивали мне жизнь, да и голоса… Голоса иногда обещали защитить меня. Иногда угрожали. Очень часто они заявляли, что я грешен и должен понести кару.
Я грешен. В этом нет никаких сомнений. Правда, я не знаю, в чем мой грех. Однако я должен искупить его. Голоса…
Еще были тактильные галлюцинации. Просто кошмар: прикасаешься к стеклу — и чувствуешь под рукой мех. Еще страшнее знать, что твоя кожа покрыта слоем ледяной студенистой массы. А когда меня привезли сюда, мне стали подбрасывать нечистоты в пищу. Я перестал есть.
В глубинах моего сознания всегда жила чернота. Я всегда чувствовал, когда она готовилась поглотить меня. Чернота была бесформенной и непостижимой. Она появлялась из ничего, распространялась во всех мыслимых и немыслимых направлениях, становилась все больше и больше, подступала ближе и ближе… Но она никогда не касалась меня. Только наблюдала. Я прозвал ее Облаком. Я не знаю, каково оно на ощупь или на вкус, не знаю, как оно пахнет. Я его даже не видел толком. Облако уже давно не появлялось, хотя прочие галлюцинации остались при мне. Но голоса затихают, когда приходят Гости…
Вот как это было.
Все началось вскоре после того, как меня привезли сюда. Сперва мне прописали ванны и влажные обертывания. Это лечение продолжалось довольно долго. Несколько раз на меня даже надевали смирительную рубашку, что было особенно мучительно: в рубашке было трудно дышать, и яркие жуки ползали по моему лицу. Спустя некоторое время я понял, что лучше терпеть. Люди наблюдали за мной со смесью подозрительности, настороженности и дружелюбия. К такому отношению я давно привык. Голоса в моей голове продолжали звучать, несколько раз из ничего появлялось Облако, разрасталось и смотрело на меня, потом съеживалось и исчезало. Так прошло немало времени.
Потом появились Гости.
Я чувствовал, как они подбираются ко мне. Той ночью в лечебнице случился переполох. Из отделения для буйных сбежал маньяк, одержимый мыслью об убийстве. Всем вкололи двойные дозы успокоительного. Это было похоже на конец света. На самом деле это Гости пытались вступить в контакт.
Безумие не обязательно означает притупление восприятия. Очень часто мне удавалось смотреть на события свежим взглядом, будто они не имели ко мне никакого отношения. Я мог уловить закономерности в хаосе происходящего. Стремление человечества к достижению какой-то загадочной цели, притом стремление не вполне самостоятельное. Кто-то нас направлял. Я понимал: что-то должно случиться. Что-то новое, что-то неслыханное. Возможно, оно принесет перемены к лучшему.
Но я не мог даже предположить, настолько чужеродным оно окажется.
Той ночью я был один в своей палате. Дверь была закрыта и заперта. Я смотрел на стекло, забранное мелкоячеистой сеткой, и ждал врачебного обхода. И вдруг я почувствовал, как нечто просочилось в мою голову, словно бы через дымоход, потом ушло, а через мгновение снова вернулось. Оно извивалось, зарываясь все глубже, и росло. Сначала я подумал, что это Облако, но оно всегда было тихим и бесформенным пассивным наблюдателем. Оно никогда меня не беспокоило. А это, пришедшее сейчас, меня беспокоило. Я почувствовал острое, радостное возбуждение.
Они явились из неведомой дали и зависли в воздухе передо мной. Их окружал мрак, абсолютно черный и все же полупрозрачный, потому что я видел сквозь него стены палаты. Их было трое. Они были похожи на людей, но людей уродливых, маленьких, с непропорционально огромными головами, испещренными голубыми пульсирующими венами. Они сроду не ходили по земле — на таких ногах, как у них, невозможно ходить.
Они парили в темноте, иногда чуть смещаясь, и смотрели на меня.
— Годится. Интеллект выше среднего. И психоз подходит.
Я сразу же понял, что это не галлюцинация. Я встал позвать санитара. Они заставили меня снова лечь на кровать. Я открыл рот, чтобы закричать, однако они парализовали мои голосовые связки.
— Мы не причиним тебе вреда.
— Но вы настоящие,— сказал я мысленно.— Настоящие. Настоящие.
— Мы настоящие. Мы не причиним тебе вреда. Мы хотим использовать тебя для…
Но тут все голоса в моей голове объединились и хором закричали:
— ТЫ ГРЕШНИК! ТЫ ГРЕШНИК! ТЫ ГРЕШНИК…
Я тоже закричал, я кричал и кричал, и никак не мог остановиться.

Гости вернулись чуть позже. Однако потребовалось время, прежде чем я смог связно разговаривать с ними.
Как-то раз, когда они были у меня, пришел врач, но Гости застыли в прозрачной темноте, и он ничего не заметил. А когда он ушел…
— Вы невидимки?
— Мы находимся в вашем пространстве-времени не полностью.
— Что вам нужно от меня?
— На рынок, на рынок, купить жирную свинью…
— Что?
Но они не могли ничего объяснить. Их слова казались мне бредом. Я спросил, откуда они появились.
— Из-за гор, из-за моря. Время. Будущее. Мы изучаем твой мир.
— Но я почти не покидаю эту комнату.
— Тебе и не нужно. Это не имеет значения.— Голубые вены пульсировали на их головах.— Твой разум дал нам…— тут они использовали слово, которого я не понял,— и теперь мы можем достичь любого места в твоем временном секторе. Ты — катализатор.
Я почувствовал прикосновение. Чудовищная тварь, красная, жуткая, выбиралась из пола. Она ненавидела меня. Голоса смеялись. Я закрыл глаза и закричал. Потом я стал куда-то проваливаться, кружась в темноте, кружась, кружась, кружась…

Черная полоса осталась позади. Гости вернулись.
— Почему я? Почему выбор пал на меня?
— Нам был нужен агент. Ты оказался чрезвычайно удачной кандидатурой. Мы долго искали, прежде чем нашли тебя.
— Но почему…
— Вы, люди, сейчас стоите на перепутье. Потревожены могущественные силы. Сдвигаются вероятностные плоскости. Наступил исключительно важный момент. Существует множество уровней реальностей. Мы вынуждены обратиться к прошлому, чтобы найти истинную реальность, и, при необходимости, изменить это прошлое.
Я ничего не мог понять.
— Мы не причиним тебе вреда. Мы не причиним вреда твоему миру. Любые изменения будут выглядеть совершенно естественными.
— Я этого не выдержу. Выберите кого-нибудь другого.
— Нет.
— Но вы ужасны…

Я сказал так, потому что Гости действительно выглядели дико. Слишком мало общего было у них с людьми, и дело тут не только в их отталкивающем обличье. Их мысль развивалась другими путями. Их тела отличались от наших во всех отношениях. Их нервная структура была иной. Я чувствовал излучаемую ими энергию. Напряжение было невыносимым. Я всегда начинал кричать, если они оставались со мной долго.
Врачи были озадачены. Они задавали мне вопросы.
Я рассказал им о Гостях, но они только переглянулись.
— А раньше вы не видели этих Гостей?
— Нет, не видел.
— Они похожи на упоминаемое вами Облако?
— Нет. Облако было со мной на протяжении многих лет. Оно то появлялось, то исчезало, но никогда не причиняло мне вреда.
— Они похожи на голоса? Они разговаривают, как звучащие в вашей голове голоса?
— Нет. Голоса бестелесны. А Гости разговаривают без слов. Они сказали, что вы не поверите в их существование.
— Не знаю, не знаю… Может быть, если вы расскажете мне чуть больше…
ПРОКЛЯТЫЙ ЛЖЕЦ, ТЫ ЖЕ НЕ ВЕРИШЬ НИ ЕДИНОМУ МОЕМУ СЛОВУ!

Но врачи пытались мне помочь. Они не знали, как быть. Пока не появились Гости, доктора верили, что сумеют вылечить меня. Я думаю, они собирались применить шоковую терапию и возлагали на нее большие надежды. Но тут вмешались Гости, и характер психического расстройства изменился, перестав поддаваться определению.
Потом какое-то время Гости не приходили. Кажется, они пытались мне объяснить почему, но я ничего не понял. После их ухода остались лишь голоса и кое-какие другие скверные вещи. Врачи все-таки решили применить ко мне шоковую терапию. Это было жестоко, зато действенно.
В голове у меня начало проясняться. Не помню, как долго это длилось. Врачи разговаривали со мной менее настороженно, в воздухе витали надежды на лучшее…
Меня перевели в палату для небуйных. Там было гораздо приятнее. Я провел три замечательных дня. А потом Гости вернулись…
— Мы хотели бы выяснить еще кое-что.
— Нет. Убирайтесь… Прошу вас. Я больше не выдержу.
— Мы не причиним тебе вреда.
— Уже причиняете. Я чувствую, как от вас исходит… напряжение. Я от него проваливаюсь внутрь себя. Рассудок болит…
— Странно. Обычный homo sapiens с необычной восприимчивостью. Вероятно, причина в психических отклонениях. Шишковидная железа и таламус… поглощают наши… Чтоб ведро воды набрать, Джек на холм свалился…
Слова. Я не понимал смысла слов. Единственное средство общения стало непреодолимым барьером.
— Уходите. Убирайтесь. Оставьте меня в покое. Я этого не выдержу.
— Данный конкретный агент нам необходим. Мы должны поддерживать наш энергетический уровень, чтобы осуществлять контакт с вашим временным сектором. Ты оказался необычайно восприимчивым.
— Как долго вы тут еще пробудете?
— В течение многих циклов. Мы заняты серьезной реорганизацией вашей пространственно-временной области…
— В чем дело, Роджерс?
Голос санитара.
— Ни в чем. Они вернулись.
— Кто вернулся?
— Гости. И не хотят уходить. ПРОГОНИ ИХ!
— Сестра, позаботьтесь о Роджерсе…
— Мы не причиним тебе вреда. В настоящий момент мы расширяем ментальные измерения, чтобы изучить подбазисные характеристики чепухи, чепухи, чепухи…
БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ, РАДИ БОГА!

Я снова оказался в одиночестве.
Никакой надежды не осталось.
Я сумасшедший. Стена, отделяющая меня от человечества, выросла снова. Надежда в глазах врачей погасла. Кататония и шизофрения могут поддаваться шоковой терапии. Но невозможно заставить работать плавно и без сбоев гироскоп, который сотрясают непредсказуемые толчки. Голоса вернулись. Всюду ползали яркие  жуки, пища пахла ядом, а постель превратилась в разверстую пасть с белыми губами…
Настал день, когда я понял, что Гости действовали умышленно. Они не хотели, чтобы я выздоровел. Одного их присутствия было достаточно, чтобы вызвать у меня обострение психоза, а пока я оставался безумным, они могли приходить ко мне, когда пожелают, и не бояться, что я о них кому-нибудь расскажу.
В них не было ничего человеческого. Для них я был пустым местом. В лучшем случае, низшим существом. Они представляли собой результат эволюции, который мог появиться на Земле или в другом, похожем на нее мире, в гипотетическом будущем. Я часто подолгу размышлял об этой крошечной искорке — о нашей планете на коротком отрезке времени и пространства — и об окружающей ее бескрайней неизвестности, населенной бог знает кем.
А я был всего лишь маленьким одиноким человеком, причем ущербным с рождения.
Доктора оставили всякие попытки излечить меня.
Той ночью я лежал на кровати и тихо плакал. Выхода не было. Потом я почувствовал нарастающее напряжение в голове и понял, что сейчас придут Гости. Я был беспомощен и одинок, совершенно, абсолютно одинок. Только душевнобольные понимают, что такое одиночество.
Они пришли.
Я умолял их оставить меня в покое. Они смотрели на меня холодными глазами, и на их лбах пульсировали синие вены.
— Как долго он проживет?
— Достаточно долго.
— Я не хочу жить,— сказал я.— Вы все сделали, как было раньше. Я боюсь пошевелиться. Прямо сейчас я чувствую, как от вас что-то исходит. Может быть, это «что-то» — необходимая часть вашей жизни, но я-то устроен иначе. Я даже находиться рядом с вами не могу. Позвольте мне умереть.
— Ты не имеешь значения. Ты всего лишь полезное орудие…
Я перестал их слушать. Что-то надвигалось, я чувствовал это.
В самой глубине моего сознания появилось крохотное темное Облако. Оно начало расти. Я обрадовался. Оно скрашивало мое одиночество. Облако, по крайней мере, было знакомым, оно никогда не мучило меня. Я не видел его уже несколько месяцев. Ни разу после того, как пришли Гости. Хорошо знакомый вихрь закружился в моей голове, и вдруг появилось Облако. Оно стало молча и пристально наблюдать, как всегда. Я обрадовался ему, как старому другу.
Гости вдруг заерзали. Они болтались в прозрачной темноте, как будто их кто-то толкнул.
— Что это? Отвечай! Что это такое?
— Облако. Я так рад…
Облако все разрасталось. Вскоре оно заполнило мою голову целиком. Все расплылось и перепуталось.
— Облако? Что это значит? Что это? Я чувствую…
— ГЛУПЦЫ! ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ.
Голос Облака. Но Облако не умеет говорить! Или умеет?
Гости принялись кричать и пихать друг дружку в своей подвешенной посреди комнаты тьме. Как запульсировали их огромные головы! Облако захлестнуло их, и они посходили с ума. Прямо как я. Из недр Облака их приглушенные и писклявые голоса были едва слышны…
Я закричал. Санитар открыл дверь. Прибежали медсестры. Они не видели Облака. Они не видели Гостей.
Но я видел. Я ВИДЕЛ!
Облако тоже использовало меня. Как использовали Гости. Может быть, я действительно оказался полезным орудием. Может быть, наша эпоха — и впрямь поворотный момент в истории. Посланники двух чужих миров выбрали меня для контакта. Но Облако гораздо умнее Гостей. Оно использовало меня, не причиняя вреда.
И оно было гораздо более чуждым по сравнению с Гостями. Даже им оно казалось чем-то совершенно диким и страшным. Его странные энергии дотянулись до них из немыслимо далекого времени, пространства и вероятности, и Гости, корчась и теряя рассудок, исчезли в направлении, которое я не мог ни проследить, ни постичь.
Больше они не могли навредить мне. Я принадлежал Облаку. Оно охраняло свою собственность.
Ледяной холод сковал мои ноги, распространился по телу вверх до макушки. Я услышал знакомые голоса, кричащие на меня со стен. Почувствовал странные запахи, незнакомый вкус появился во рту, и Облако заполнило всю палату, всю больницу, весь мир и бесконечное пространство за его пределами, и я стал, кружась, проваливаться в белую темную бездну, чтобы исчезнуть там навсегда…

На прошлой неделе меня как выздоровевшего выписали из больницы. Лечение заняло много месяцев. Но совет опекунов объявил меня вменяемым. Не могу понять почему.
Врачи утверждают, что вылечили меня. Ладно, хорошо. По крайней мере, Гости больше не появлялись. Да и как они могли теперь прийти ко мне?
Что же до Облака…
Подобно Гостям, оно явилось из глубин пространства, времени и вероятности, чтобы изучить этот мир. Однако оно оказалось более чуждым, чем Гости, и более могущественным. Достаточно могущественным, чтобы…
Облако — наблюдатель, преследующий свои, одному ему известные цели.
Меня объявили вменяемым. Я разгуливал по планете и наблюдал, как люди строят будущее. Но я знал, что безумен. Я правильно отвечал на вопросы психиатров. Реагировал на внешние раздражители как вполне нормальный человек. Но это реагировал не я. Не я отвечал на вопросы. Это был кто-то другой. Кто-то другой. Потому что
ПОТОМУ ЧТО
ПОТОМУ ЧТО
ПОТОМУ ЧТО
Трудно писать правду, тяжело преодолевать барьер в сознании.
Трудно сделать так, чтобы меня поняли, потому что истинная моя сущность все еще погружена…
…в тени, в эфир, в ломбер, в химеры, в тучу…

Нет. Притворяться самим собой, притворяться здоровым, в то время как я все еще беспомощно погребен
ПОД
ОБЛАКОМ
ОБЛАКОМ
ОБЛАКОМ

Порочный круг

Тор был первым роботом, не потерявшим рассудка. Впрочем, лучше бы он последовал примеру своих предшественников. 
Труднее всего, конечно, создать достаточно сложную мыслящую машину, и в то же время не слишком сложную. Робот Болдер-4 удовлетворял этому требованию, но не прошло и трех месяцев, как начал вести себя загадочно: отвечал невпопад и почти все время тупо глядел в пространство. Когда он действительно стал опасен для окружающих, Компания решила принять свои меры. Разумеется, невозможно было уничтожить робота, сделанного из дюралоя: Болдера-4 похоронили в цементе. Прежде чем цементная масса застыла, пришлось бросить в нее и Марса-2. 
Роботы действовали, это бесспорно. Но только ограниченное время. Потом у них в мозгу что-то портилось и они выходили из строя. Компания даже не могла использовать их детали. Размягчить затвердевший сплав из пластиков было невозможно и при помощи автогена. И вот двадцать восемь обезумевших роботов покоились в цементных ямах, напоминавших главному инженеру Харнаану о Рэдингской тюрьме. 
— И безымянны их могилы! — торжественно воскликнул Харнаан, растянувшись в своем кабинете на диване и выпуская кольца дыма. 
Харнаан был высокий человек с усталыми глазами, вечно нахмуренный. И это не удивительно в эпоху гигантских трестов, всегда готовых перегрызть друг другу горло ради экономического господства. Борьба трестов кое-чем даже напоминала времена феодальных распрей. Если какая-нибудь компания терпела поражение, победительница присоединяла ее к себе и — "горе побежденным!" 
Ван Дамм, которого скорее всего можно было назвать инженером аварийной службы, кусал ногти, сидя на краю стола. Он был похож на гнома низенький, темнокожий, с умным морщинистым лицом, таким же бесстрастным, как у робота Тора, который неподвижно стоял у стены. 
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Ван Дамм, взглянув на робота. Твой мозг еще не испортился? 
— Мозг у меня в полном порядке, — ответил Тор. — Готов решить любую задачу. 
Харнаан повернулся на живот. 
— О'кей. Тогда реши вот такую: Лаксингэмская компания увела у нас доктора Сэдлера вместе с его формулой увеличения предела прочности на разрыв для заменителя железа. Этот негодяй держался за нас, потому что здесь ему больше платили. Они надбавили ему, и он перекинулся в Лаксингэм. 
Тор кивнул. 
— У него был здесь контракт? 
— Четырнадцать-Х-семь. Обычный контракт металлургов. Практически нерасторжимый. 
— Суд станет на нашу сторону. Но лаксингэмские хирурги, специалисты по пластическим операциям, поторопятся изменить внешность Сэдлера и отпечатки его пальцев. Дело будет тянуться... два года. За это время Лаксингэм выжмет все, что возможно, из его формулы увеличения предела прочности на разрыв для заменителя железа. 
Ван Дамм состроил страшную гримасу. 
— Реши эту задачу, Тор. 
Он бросил беглый взгляд на Харнаана. Оба они знали, что должно сейчас произойти. Они не зря возлагали надежду на Тора. 
— Придется применить силу, — сказал Тор. — Вам нужна формула. Робот не отвечает перед законом — так было до сих пор. Я побываю в Лаксингэме. 
Не успел Харнаан неохотно процедить: "О'кей", как Тора уже и след простыл. Главный инженер нахмурился. 
— Да, я знаю, — кивнул Ван Дамм. — Он просто войдет и стащит формулу. А нас опять привлекут к ответственности за то, что мы выпускаем машины, которыми невозможно управлять. 
— Разве грубая сила — это лучшее логическое решение? 
— Вероятно, самое простое. Тору нет надобности изобретать сложные методы, не противоречащие законам. Ведь это неразрушимый робот. Он просто войдет в Лаксингэм и возьмет формулу. Если суд признает Тора опасным, мы можем похоронить его в цементе и сделать новых роботов. У него ведь нет своего "я", вы же знаете. Для него это не имеет значения. 
— Мы ожидали большего, — проворчал Харнаан. — Мыслящая машина должна придумать многое. 
— Тор может придумать многое. Пока что он не потерял рассудка, как другие. Он решал любую задачу, какую бы мы ему ни предлагали, даже эту кривую тенденции развития, которая поставила в тупик всех остальных. 
Харнаан кивнул. 
— Да. Он предсказал, что выберут Сноумэни... это выручило компанию из беды. Он способен думать, это бесспорно. Держу пари, что нет такой задачи, которую он не смог бы решить. И все-таки Тор недостаточно изобретателен. 
— Если представится случай... — Ван Дамм вдруг отклонился от темы. Ведь у нас монополия на роботов. А это уже кое-что. Пожалуй, пришло время поставить на конвейер новых роботов типа Тора. 
— Лучше немного подождем. Посмотрим, потеряет ли Тор рассудок. Пока что он самый сложный из всех, какие у нас были. 
Видеотелефон, стоявший на столе, вдруг ожил. Послышались крики и ругань. 
— Харнаан! Ах, ты, вшивый негодяй! Бесчестный убийца! Ты... 
— Я записываю ваши слова, Блейк! — крикнул инженер, вставая. — Не пройдет и часа, как против вас будет возбуждено обвинение в клевете. 
— Возбуждай и будь проклят! — завопил Блейк из Лаксингэмской компании. — Я сам приду и разобью твою обезьянью челюсть! Клянусь богом, я сожгу тебя и наплюю на твой пепел! 
— Теперь он угрожает убить меня, — громко сказал Харнаан Ван Дамму. Счастье, что я записываю все это на пленку. 
Багровое лицо Блейка на экране стало размываться. Однако прежде, чем оно окончательно исчезло, на его месте появилось другое — гладко выбритая, вежливая физиономия Йэйла, начальника полицейского участка. Йэйл, видимо, был озабочен. 
— Послушайте, мистер Харнаан, — печально произнес он, — так не годится. Давайте рассуждать здраво, идет? В конце концов, я тут блюститель закона... 
— Гм! — вполголоса хмыкнул Харнаан. 
— ...и не могу допускать членовредительства. Может быть, ваш робот лишился рассудка? — с надеждой спросил он. 
— Робот? — повторил Харнаан с удивлением. — Я не понимаю. О каком роботе вы говорите? 
Йэйл вздохнул. 
— О Торе. Конечно, о Торе. О ком же еще? Теперь я понял, вы ничего об этом не знаете. — Он даже осмелился сказать это слегка саркастическим тоном. — Тор явился в Лаксингэм и все там перевернул вверх дном. 
— Неужели? 
— Ну да. Он прямо прошел в здание. Охрана пыталась его задержать, но он просто всех растолкал и продолжал идти. На него направили струю огнемета, но это его не остановило. В Лаксингэме достали все защитное оружие, какое только было в арсенале, а этот ваш дьявольский робот все шел и шел. Он схватил Блейка за шиворот, заставил его отпереть дверь лаборатории и отобрал формулу у одного из сотрудников. 
— Удивительно, — заметил пораженный Харнаан. — Кстати, кто этот сотрудник? Его фамилия не Сэдлер? 
— Не знаю... подождите минутку. Да, Сэдлер. 
— Так ведь Сэдлер работает на нас, — объяснил инженер. — У нас с ним железный контракт. Любая формула, какую бы он ни вывел, принадлежит нам. 
Йэйл вытер платком блестевшие от пота щеки. 
— Мистер Харнаан, прошу вас! — проговорил он в отчаянии. — Подумайте только, каково мое положение! По закону я обязан что-то предпринять. Вы не должны позволять своему роботу совершать подобные насилия. Это слишком... слишком... 
— Бьет в глаза? — подсказал Харнаан. — Так я же вам объяснил, что все это для меня новость. Я проверю и позвоню вам. Между прочим, я возбуждаю обвинение против Блейка. Клевета и угроза убийства. 
— О боже! — воскликнул Йэйл и отключил аппарат. 
Ван Дамм и Харнаан обменялись восхищенными взглядами. 
— Прекрасно, — захихикал похожий на гнома инженер аварийной службы. Блейк не станет бомбардировать нас — и у нас и у них слишком сильная противовоздушная оборона. Так что дело пойдет в суд. В суд! 
Он криво усмехнулся. 
Харнаан снова улегся на диван. 
— Мы это сделали. Теперь надо принять решение бросить все силы на таких роботов. Через десять лет Компания будет господствовать над всем миром. И над другими мирами тоже. Мы сможем запускать космические корабли, управляемые роботами. 
Дверь отворилась, и появился Тор. Вид у него был обычный. Он положил на стол тонкую металлическую пластинку. 
— Формула увеличения предела прочности на разрыв для заменителя железа. 
— У тебя нет повреждений? 
— Нет, это невозможно. 
Тор подошел к картотеке, вынул оттуда конверт и снова исчез. Харнаан встал и начал рассматривать пластинку. 
— Да. Это она. — Он опустил ее в щель движущейся ленты. — Иногда все разрешается совсем просто. Пожалуй, на сегодня я кончил. Послушайте! А что это Тор сейчас замышляет? 
Ван Дамм посмотрел на него. 
— А? 
— Зачем он полез в картотеку? Что у него на уме? — Харнаан порылся в регистраторе. — Какая-то статья по электронике — не знаю, зачем она ему понадобилась. Наверное, собирается заняться какими-то самостоятельными исследованиями. 
— Интересно, — произнес Ван Дамм. — Пойдем посмотрим. 
Они спустились на лифте в подвальный этаж, в мастерскую робота, но там никого не было. Харнаан включил телевизор. 
— Проверка. Где Тор? 
— Одну минуту, сэр... В седьмой литейной. Соединить вас с мастером? 
— Да. Айвер? Чем занимается Тор? 
Айвер почесал затылок. 
— Прибежал, схватил таблицу пределов прочности на разрыв и снова выбежал. Подождите минутку. Вот он опять здесь. 
— Прикажите ему связаться с нами, — сказал Харнаан. 
— Попробую, — лицо Айвера исчезло, но тут же вновь появилось. — Не успел. Он взял кусок синтопласта и вышел. 
— Что все-таки происходит? — спросил Ван Дамм. — Вы не думаете... 
— Что он тоже спятил, как и другие роботы? — проворчал Харнаан. — Они себя так не вели. Но, впрочем, все возможно. 
Как раз в эту минуту появился Тор. В своих резиновых руках он держал кучу всевозможных предметов. Не замечая Харнаана и Ван Дамма, он положил все это на скамью и начал раскладывать, работая быстро и точно. 
— Он не отвечает на команды, но лампочка горит. 
Во лбу Тора светился красный сигнальный огонек: он зажигался, когда робот был занят решением задачи. Это новое усовершенствование позволяло проверить, не лишился ли робот рассудка. Если бы огонек мигал, это означало бы, что нужно кое о чем позаботиться — приготовить свежую порцию цемента, чтобы устроить могилу для обезумевшего робота. 
— Тор, что ты делаешь? — обратился к нему Ван Дамм. 
Робот не ответил. 
— Да, что-то произошло, — Харнаан нахмурился. — Интересно, что это такое? 
— Любопытно, что навело его на эту мысль, — сказал инженер аварийной службы. — Наверняка какие-то недавние события. Может, он занимается усовершенствованием процесса производства заменителя железа? 
— Возможно. Гм-гм... 
Несколько минут они смотрели, как трудится робот, но ни о чем не могли догадаться. В конце концов, вернувшись в кабинет Харнаана, они выпили по рюмке, рассуждая о том, что мог затеять Тор. Ван Дамм стоял на своем, считая, что это, вероятно, усовершенствование процесса производства заменителя железа, а Харнаан не соглашался с ним, но не мог придумать ничего более правдоподобного. 
Они все еще спорили, когда увидели в телевизоре, что в подвальном помещении произошел взрыв. 
— Атомная энергия! — одним прыжком вскочив с дивана, крикнул Харнаан. Он бросился к лифту; Ван Дамм поспешил за ним. В подвале кучка людей собралась у двери в мастерскую Тора. 
Харнаан пробился к ней и, переступив порог, вошел в облако цементной пыли. Когда оно рассеялось, он увидел у своих ног разбросанные куски сплава. Это были остатки Тора. Робота, по-видимому, уже нельзя было отремонтировать. 
— Забавно, — пробормотал Харнаан. — Взрыв был не очень сильный. Но если он разрушил Тора, то должен был разрушить и весь завод, во всяком случае подвал. Ведь дюралой почти расплавился. 
Ван Дамм не ответил. Харнаан взглянул на него и увидел, что инженер аварийной службы смотрит на какой-то прибор, парящий в пыльном воздухе на расстоянии нескольких метров от них. 
Несомненно, это был прибор. Харнаан узнал некоторые детали из тех, что Тор принес в свою мастерскую. Но разгадать, что это за агрегат и для какой цели он предназначается, было нелегко. Он походил на игрушку, составленную каким-то странным ребенком из деталей набора "Конструктор". 
Это было нечто вроде цилиндра длиной сантиметров шестьдесят, диаметром — тридцать, с линзой, движущимися частями и проволочной катушкой. Прибор гудел. 
Вот и все, что можно было о нем сказать. 
— Что это такое? — с тревогой спросил Харнаан. 
Ван Дамм осторожно отступил к обломкам двери. Он отдал отрывистые торопливые приказания. Стенные панели плотно сдвинулись, и человек в синей форменной куртке поспешно подошел к инженеру аварийной службы. 
— Все задержаны, начальник. 
— Хорошо, — сказал Ван Дамм. — Загипнотизируйте этих ребят. 
Он кивнул в сторону рабочих. Их было человек двадцать. Они беспокойно задвигались. 
— Хотим знать причину, сэр! — крикнул кто-то из них. 
Ван Дамм улыбнулся. 
— Вы видели, что осталось от Тора. Если распространится слух, что один из наших неразрушимых роботов может быть разрушен, другие компании начнут нам пакостить. Помните, что произошло со стальными роботами, которых мы выпускали? Их портили. Вот почему мы стали производить роботов из дюралоя. Это единственный практически применимый тип. Мы только уберем из вашего мозга представление о том, что Тор сгорел. Тогда ни Лаксингэм, ни другие компании не смогут получить этой информации, даже если применят к вам действие скополамина. 
Удовлетворенные его ответом, рабочие стали выходить один за другим. Харнаан по-прежнему смотрел на прибор непонимающим взглядом. 
— На нем нет выключателя, — заметил он. — Интересно, что приводит его в движение? 
— Может быть, мысль, — предположил Ван Дамм. — Но будьте осторожны. Нельзя запускать прибор, пока мы не узнаем его назначения. 
— Что ж, логично, — кивнул Харнаан. 
Вдруг он изменился в лице. 
— Я только сейчас начинаю понимать, зачем создана эта машина. Предполагалось, что Тор неразрушим. 
— Нет ничего абсолютно неразрушимого. 
— Знаю. Но дюралой... гм-м-м. Посмотрите, там линза. Может быть, она здесь для того, чтобы фокусировать какие-то мощные лучи, разрушающие атомную структуру сплавов? Нет. Ведь от Тора-то остался дюралой! Значит, не в этом дело. А все-таки... Берегись! 
Он пригнулся и быстро отскочил в сторону, потому что прибор, висевший в воздухе, начал медленно вращаться. 
Ван Дамм нырнул в дверь. 
— Вы привели его в действие! Уйдем отсюда! 
Но он опоздал. Прибор пронесся у него над головой, выдернув на лету клок седых волос, и стукнулся о металлическую перегородку, разделявшую помещения подвала. Харнаан и Ван Дамм стояли в проеме двери, которая вела в мастерскую робота, и смотрели, как прибор медленно прогрызал себе путь сквозь твердую сталь. 
И вот он исчез. 
Харнаан взглянул на телевизор, стоявший позади него. Экран был разбит взрывной волной. Главный инженер вздрогнул. 
— Не думаете ли вы... 
Он осекся. 
Ван Дамм испытующе посмотрел на пего. 
— Что? 
— Пожалуй... Но... Я думаю о механической мутации. 
— Это невозможно! — убежденно заявил Ван Дамм. — Механическая чушь! 
— А все же подумайте! Когда жизнь достигает какого-то кульминационного пункта, происходит мутация. Это биологический закон. Предположите, что Тор создал робота еще более совершенного, чем он сам, и... и... 
— Эта штука, — сказал Ван Дамм, указывая на дыру в стене, — может быть чем угодно, но только не роботом. Это машина. И машина мыслящая. Но она обладает силой, огромной силой. Наше дело — выяснить, как применить эту силу. — Он помолчал. 
— Может, спросить Тора? 
Харнаан покачал головой. 
— Не выйдет. Его мозг сгорел. Я это проверил. 
— А роботы не оставляют записей. Но ведь можем же мы как-то выяснить назначение этого прибора. 
— Прожигать отверстия в стали, — заметил Харнаан. 
— Попробуем сообразить, — сказал Ван Дамм, посмотрев на свой ручной хронометр. — Мы должны поставить себя на место робота и понять, что ему могло прийти в голову. 
Харнаан взглянул на инженера аварийной службы и поспешно вышел в соседнюю комнату. Там не было никаких признаков машины. Но дыра в потолке объясняла все, что здесь произошло. 
Они поднялись по лестнице и на экране телевизора, стоявшего в холле, увидели, что прибор висит неподвижно в одном из цехов. Он оставался в том же положении, когда Ван Дамм и Харнаан вошли в цех. Пятьдесят металлических станков были выстроены в ряд; рабочие с удивлением смотрели на плавающий в воздухе предмет. 
Подошел мастер. 
— Что это такое? — спросил он. — Новая выдумка Лаксингэма? Может быть, бомба? 
— Как она действует? 
— Никак. Только станки не работают. 
Ван Дамм взял длинный шест с металлическим наконечником и приблизился к загадочной машине. Она медленно поплыла прочь. Загнав ее в угол, он ткнул в нее шестом — никакого результата. Тон гудения не изменился. 
— Теперь попробуйте включить станки, — предложил Харнаан. 
Они по-прежнему не работали. Но прибор, будто почуяв, что может завоевать новые миры, скользнул к двери, прожег себе путь сквозь нее и исчез. 
Теперь он вырвался из большого здания. С балкона, выступавшего над высокой, как утес, стеной, Харнаан и Ван Дамм могли, глядя вверх, видеть, как прибор плавно поднимается к небу. Он исчез где-то в вышине; и на голову им полетели осколки флексигласа. Они едва успели спрятаться. 
— Он где-то натворит бед, и чует мое сердце, что в кабинете Туилла. 
Все было ясно. Джозеф Туилл был одним из совладельцев Компании, богоподобным существом, пребывавшим в разреженной атмосфере, в самых высоких башнях. 
Встревоженная охрана впустила их в служебные апартаменты Туилла. Как и предполагал Харнаан, случилось самое худшее. Загадочно гудящий прибор опустился на стол к магнату. Сам Туилл, оцепенев от ужаса, скорчился в своем кресле и тупо уставился на машину. Он то вздрагивал и бледнел как полотно, то снова приходил в себя с интервалами примерно в три минуты. 
Ван Дамм выхватил пистолет. 
— Дайте мне ацетиленовый резак! — крикнул он и решительно направился к прибору, который поплыл к Туиллу. Инженер аварийной службы, быстро повернувшись, выстрелил. Он промахнулся. Прибор поднялся вверх, помедлил, а потом пошел вниз сквозь письменный стол со всеми его ящиками, сквозь ковер и пол — и исчез. Гудение постепенно утихло. 
Туилл вытер лицо. 
— Что это такое? — сказал он. — Я думал... 
Ван Дамм посмотрел на Харнаана. Тот перевел дух и сообщил шефу все, что они знали. 
— Теперь мы уничтожим его, — закончил он. — Ацетиленовый резак быстро его расплавит — ведь это не дюралой. 
Туилл снова напустил на себя важный вид. 
— Стойте, — приказал он, когда Харнаан уже повернулся к двери. — Не уничтожайте его без надобности. Может, это все равно что взорвать алмазные россыпи. Эта штука, должно быть, стоящая, даже если это оружие. 
— Она вам не причинила вреда? — спросил Ван Дамм. 
— Собственно говоря, нет. Сердце у меня то сжималось и замирало, то опять начинало биться правильно. 
— На меня она так не действовала, — заметил Харнаан. 
— Нет? Может, и придется ее уничтожить, но помните — только в случае крайней необходимости. Тор был толковым роботом. Если мы узнаем назначение этой штуки... 
Выйдя из кабинета, Ван Дамм и Харнаан посмотрели друг на друга. Разумеется, Туилл был совершенно прав. Если бы только можно было изучить возможности этого прибора! Вероятно, они неограниченны. По внешнему виду ничего нельзя было сказать. Он прожег металлическую стену, но это можно было сделать с помощью ацетилена или термита. Его неуловимое излучение подействовало на сердце Туилла. Но это тоже ни о чем не говорило. Не был же прибор создан только для того, чтобы испортить Туиллу самочувствие. 
Прибором никто не управлял, но это не значило, что им нельзя было управлять. И все-таки только Тор мог сказать, для чего он так поспешно построил эту машину. 
— Попробуем проследить, какие она дает побочные эффекты; может быть, это позволит установить ее назначение, — предложил Харнаан. 
Ван Дамм возился в холле с телевизором. 
— Подождите минутку. Я хочу выяснить... 
Он резко заговорил в микрофон. Потом охнул с искренним огорчением. 
Все часы на заводе остановились. Все точные инструменты пришли в негодность. Если верить показаниям сейсмографа, происходило сильное землетрясение. Если верить барометру, бушевал ураган. А если судить по действию атомного ускорителя, вся материя стала до невозможности инертной. 
— Невероятность! — произнес Харнаан, хватаясь за соломинку. Коэффициент невероятности. Он переворачивает законы вероятности. 
— Вам то-что от этого? — ответил Ван Дамм. — Вы скоро начнете считать по пальцам. Мы имеем дело с логичной, лишенной эмоций наукой. Стоит только найти ключ, и все станет ясным как дважды два. 
— Но мы не знаем всех возможностей робота. Он мог создать что угодно... нечто выходящее за пределы нашего понимания. 
— Вряд ли, — с присущим ему здравым смыслом заметил Ван Дамм. — До сих пор с точки зрения современной науки прибор не совершил ничего невозможного. 
Телевизор истерически застрекотал. Па глазах у них все сотрудники исследовательского отдела B-4 превратились в скелеты, а потом и вовсе исчезли. Разумеется, там побывал прибор. 
— Да... — сказал Ван Дамм немного хриплым голосом. — Я все-таки схожу за резаком. Так мне будет спокойнее. 
Пока они доставали это оружие, оказалось, что исчезнувшие сотрудники появились снова, причем загадочный эксперимент нисколько им не повредил. Тем временем прибор посетил Отдел личного состава, до истерики испугал секретаршу, засветил пленки и привел в состояние невесомости огромный сейф, так что тот повис на потолке, среди кусков раздавленного пластика. 
— Теперь он уничтожает силу тяжести, — с горечью констатировал Харнаан. — Попробуйте свести воедино все, что нам о нем известно. До сих пор мы знали, что прибор уничтожает силу тяжести, делает людей невидимыми, выключает электроэнергию и вызывает у Туилла сердечные приступы. Все говорит только о том, что это машина разрушения. 
— Она ведет себя все хуже и хуже, — согласился Ван Дамм. — Но нужно еще поймать ее, прежде чем мы сможем направить шланг на эту проклятую штуковину. 
Он пошел было к лифту, но передумал и включил ближайший телевизор. Новости были отнюдь не обнадеживающие. Прибор забрался в продуктовый склад, и там скисло все молоко. 
— Хотел бы я напустить его на Лаксингэм, — заметил Харнаан. — Ну и натворил бы он там делишек... Бог свидетель, нам-то он изо всех сил старается навредить! Если бы мы только знали, как им управлять! 
— Телепатическим способом, — во второй раз подсказал Ван Дамм. — Но нам нельзя пробовать. Судя по тому, что он уже натворил, он расщепит на нейтроны весь округ, если мы... ха-ха!.. попытаемся управлять им. 
— Может быть, только робот способен им управлять, — произнес Харнаан и вдруг, просияв, щелкнул пальцами. 
— Продолжайте! 
— Существует еще один робот, построенный по образцу Тора. Он совсем готов, закончен, и в его электронную память вложена целая библиотека. Остается только снабдить его энергией. Да, вот это идея. Мы не можем представить себе назначение этого прибора, но другой робот, такой же, как Тор, сможет. Ведь он обладает совершенной логикой, не так ли? 
— Насколько это безопасно? — нерешительно сказал Ван Дамм. — А вдруг он направит прибор на нас? А что, если этот агрегат создан для того, чтобы превратить роботов в господствующую расу? 
— Похоже, как будто вы сами спятили, — съязвил Харнаан. 
Он передал по телевизору какие-то распоряжения и, улыбаясь, отошел от него. Через пятнадцать минут должен был явиться Тор-2 в состоянии рабочей готовности, мыслящий и способный разрешать любые задачи. 
Однако эти четверть часа прошли в тревоге и волнениях. Прибор, словно подстрекаемый каким-то демоном, стремился забраться в каждый отдел гигантского предприятия. Он превратил ценную партию золотых слитков в почти ничего не стоящий свинец. Он аккуратно, полосками снял одежду с важного клиента в верхней башне. Потом снова пустил в ход все часы, но только в обратную сторону. И еще раз нанес визит несчастному мистеру Туиллу, вызвав у него новый сердечный приступ, после чего от босса стало исходить неясное красноватое сияние, которое окончательно исчезло только через месяц после этого происшествия. 
За эти пятнадцать минут нервы у всех были взвинчены еще больше, чем в последний раз, когда бомбардировщики Лаксингэма кружили над башнями Компании. Туилл пытался что-то объяснить своим компаньонам в Нью-Йорке и Чикаго и выкрикивал проклятия. Техники и аварийные монтеры налетали друг на друга в холлах. Над зданием парил вертолет, готовый сбить прибор, как только тот попытается ускользнуть. Акционеры Компании молили небеса, чтобы прибор в конце концов оставил их в покое. 
А загадочный нервирующий прибор, который всегда появлялся неожиданно, весело плыл своей дорогой, пока что причинив не так уж много вреда, если не считать того, что он дезорганизовал всю Компанию. Пока подготавливали Тора-2, Харнаан грыз ногти. Затем он помог быстро смонтировать робота и вместе с ним спустился в лифте, чтобы присоединиться к Ван Дамму, который запасся резаком и ожидал Харнаана на одном из нижних этажей, где в последний раз видели прибор. 
Ван Дамм окинул робота испытующим взглядом. 
— Ему заданы условия и он может действовать? 
— Да, — кивнул Харнаан. — Ты знаешь, чего мы хотим, Тор-2, не так ли? 
— Да, — ответил робот. — Но, не видя аппарата, я не могу определить его назначение. 
— Спору нет, — проворчал Ван Дамм, когда мимо него с визгом пронеслась какая-то блондинка. — Наверное, он в этой конторе. 
Ван Дамм пошел впереди. Из конторы, конечно, все убежали, а прибор, слабо жужжа, висел в воздухе посреди комнаты. Тор-2 прошел вслед за Харнааном и остановился, пристально разглядывая загадочную машину. 
— Он живой? — тихо спросил Харнаан. 
— Нет. 
— Это машина? 
— Похоже, что он был создан, чтобы решить определенную задачу... это несомненно. Но я не знаю, решил ли он задачу, для которой он был создан. Есть только один способ получить ответ. 
Тор-2 шагнул вперед. Прибор плавал, и линза была нацелена на робота. Какой-то инстинкт предостерег Харнаана. Он услышал, как гудение усилилось, и в тот же миг бросился к Ван Дамму. Оба они столкнулись, и портативный резак, выскользнув из рук инженера аварийной службы, тяжело стукнулся о стену и ушиб ногу Харнаана. 
Но он почти не почувствовал боли, так как был поглощен более важными событиями. От прибора протянулся яркий розовый луч и осветил Тора-2. В то же время гудение усилилось и перешло в пронзительный, действующий на нервы вой. Он длился недолго — затем раздался взрыв, который ослепил и оглушил обоих людей. На них обрушился стол. 
Харнаан надрывно закашлялся и что-то пробормотал. Он почувствовал, что остался жив, и даже слегка удивился этому. Поднимаясь, он успел заметить, как Ван Дамм выскочил вперед, держа в руке резак и направляя воющее пламя на прибор, который не сделал никакой попытки ускользнуть. Он накалился докрасна и затем начал плавиться. Капли металла потекли на пол. Прибор, или, вернее, то, что от него осталось, упал с глухим стуком, теперь уже безвредный и лишенный смысла. 
Ван Дамм отвел шланг. Тихое гудение прекратилось. 
— Опасная штука, — сказал он, глядя на Харнаана блуждающим взглядом. — Успел как раз вовремя. Вы ранены? 
— Как раз вовремя! — повторил Харнаан, указывая на робота. Взгляните сюда! 
Ван Дамм увидел Тора-2, которого постигла та же участь, что и Тора-1. Разбитый, расплавленный робот лежал возле двери. 
Харнаан провел рукой по щеке и посмотрел на почерневший металл. Он прислонился к столу; постепенно лицо его прояснилось, и он улыбнулся. Ван Дамм в изумлении глядел на него. 
— Какого черта... 
Но Харнааном овладел почти истерический смех. 
— Он... он выполнил свое назначение, — наконец выговорил главный инженер. — Какой... какой удар для Компании! Прибор сработал! 
Ван Дамм схватил его за плечо и начал трясти. Харнаан успокоился, хотя губы его все еще кривились в улыбке. 
— О'кей, — произнес он наконец. — Я я ничего не мог с собой поделать. Очень уж забавно! 
— Что? — спросил Ван Дамм. — Если вы видите здесь что-то забавное... 
Харнаан перевел дух. 
— Этот... ну, этот порочный круг. Разве вы еще не догадались, зачем был создан прибор? 
— Лучи смерти или что-нибудь в этом роде? 
— Вы упустили из виду то, что сказал Тор-2: есть только один способ узнать, может ли прибор сделать то, ради чего он был создан. 
— Ну, так какой же это способ? 
Харнаан фыркнул. 
— Рассуждайте логически. Помните первых роботов, которых мы изготовляли? Их всех портили, и потому мы стали выпускать роботов из дюралоя, которых по идее нельзя было разрушить. А роботы создавались для того, чтобы решать задачи, — в этом был смысл их существования. Все шло хорошо до тех пор, пока они не теряли рассудка. 
— Я все это знаю, — нетерпеливо сказал Ван Дамм. — Но при чем тут прибор? 
— Они портились, — продолжил Харнаан, — когда перед ними вставала неразрешимая задача. Это элементарная психология. Перед Тором встала та же задача, но он разрешил ее. 
По лицу Ван Дамма стало видно, что он постепенно начинает догадываться. 
Харнаан продолжил: 
— Постепенно роботы задумывались над задачей, неизбежно встававшей перед ними: как они сами могут быть разрушены. Мы конструировали их таким образом, чтобы они в большей или меньшей степени могли действовать самопроизвольно. Это был единственный способ сделать их хорошими мыслящими машинами. Перед роботами, похороненными в цементе, вставала задача: каким образом разрушить самих себя; не в силах ее решить, они теряли рассудок. Тор-1 оказался умнее. Он нашел ответ. Но у него был единственный способ проверить правильность решения — на себе самом! 
— Но он же знал, что Тор-1 был уничтожен... 
— Тор-2 знал, что прибор подействовал на Тора-1, но не знал, подействует ли он на него самого. Роботы обладают холодной логикой. У них нет инстинкта самосохранения. Тор-2 просто испытал прибор, чтобы посмотреть, сможет ли он решить ту же задачу. — Харнаан перевел дух. Прибор решил ее. 
— Что мы скажем Туиллу? — безучастно спросил Ван Дамм. 
— Что мы можем ему сказать? Правду, — что мы зашли в тупик. Единственные роботы, которых нам стоит производить, — это мыслящие машины из дюралоя, а они будут уничтожать сами себя, как только начнут задавать себе вопрос, в самом ли деле их нельзя разрушить. Каждый из выпущенных нами роботов дойдет до последнего испытания — саморазрушения. Если мы сделаем их не такими разумными, их нельзя будет применять. Если мы перестанем применять дюралой, Лаксингэм или другая компания начнет их портить. Роботы, конечно, замечательная вещь, но они родятся со стремлением к самоубийству. Ван Дамм, я боюсь, нам придется сказать Туиллу, что Компания зашла в тупик. 
— Так в этом и состояло истинное назначение прибора, а? — пробормотал инженер аварийной службы. — А все остальные его проделки — это лишь побочные явления, результаты действия неуправляемой машины? 
— Да. 
Харнаан направился к двери, обойдя полурасплавленные останки робота. Он с грустью взглянул на свое погибшее создание и вздохнул. 
— Когда-нибудь, возможно, мы и найдем выход. Но сейчас, по-видимому, получился порочный круг. Нам не следовало называть его Тором, — добавил Харнаан, выходя в холл. — Я думаю, правильнее было бы назвать его Ахиллом. 

Жил-был гном

Не следовало бы Тиму Крокетту лезть в шахту на Дорнсеф Маунтин. То, что сходит с рук в Калифорнии, может выйти боком в угольных шахтах Пенсильвании. Особенно, когда в дело встревают гномы. 
По правде говоря, Тим Крокетт знать ничего не знал о гномах. Он просто занимался исследованием условий жизни представителей низших классов, время от времени пописывая статьи, усыпанные весьма неудачными терминами собственного изобретения. Тим Крокетт принадлежал к той южно-калифорнийской группе социологов, члены которой пришли к заключению, что пролетариату без них не обойтись. Они заблуждались. Это им нужен был пролетариат — по меньшей мере, на восемь часов в день. 
Крокетт, подобно своим коллегам, считал рабочего помесью гориллы и Человека-с-Мотыгой. Доблестный ученый произносил пламенные речи о угнетенном меньшинстве, писал зажигательные статьи для выпускаемой их группой газетенки "Земля" и всячески увиливал от работы в качестве клерка в юридической конторе своего отца. Он говорил, что на него возложена миссия. К несчастью, к сему почтенному мужу не питали ни малейших симпатий ни рабочие, ни предприниматели. 
Чтобы раскусить Крокетта, диплома психолога не требовалось. Этот высокий, худой, неплохо разбирающийся в галстуках молодой человек с пристальным взглядом крохотных паучьих глазок, достоин был лишь одного хорошего пинка под зад. 
Но уж, конечно, не от гномов! 
На деньги отца Крокетт рыскал по стране, исследуя жизнь пролетариев, к великой досаде тех рабочих, к которым он лез с расспросами. Как-то раз, одержимый исследовательским зудом, он отправился в Айякские шахты, — или, по меньшей мере, в одну из них, — переодевшись в шахтерскую робу и тщательно натерев лицо угольной пылью. Спускаясь на лифте, он почувствовал себя не в своей тарелке среди людей с чисто выбритыми лицами. Лица шахтеров чернели лишь в конце рабочего дня. 
Дорнсеф Маунтин — настоящие медовые соты и без шахт Айякс Компани. Гномы знают, как блокировать свои туннели, когда люди подходят к ним слишком близко. Очутившись под землей, Крокетт почувствовал себя совершенно сбитым с толку. Он долго брел куда-то вместе с остальными, затем те принялись за работу. Наполненные вагонетки, громыхая, покатились по рельсам. Крокетт поколебался, потом обратился к рослому субъекту, на чьем лице, казалось, навечно застыла маска великой печали. 
— Послушай, — сказал он, — я хотел бы поговорить с тобой! 
— Инглишкий? — вопросительно отозвался тот. — Вишки. Жин. Вино. Ад. 
Продемонстрировав свой несколько неполный набор английских слов, здоровяк разразился хриплым смехом и вернулся к работе, не обращая больше внимания на сбитого с толку Крокетта. Тот отправился на поиски другой жертвы. Но этот отрезок шахты оказался пустынным. Еще одна нагруженная вагонетка, прогромыхала мимо, и Крокетт решил посмотреть, откуда она выехала. Он нашел это место после того, как пребольно стукнулся головой и несколько раз шлепнулся, поскользнувшись на скользкой пыли. 
Рельсы уходили в дыру в стене. Стоило Крокетту ткнуться туда, как его тут же кто-то окликнул хриплым голосом. Незнакомец приглашал Крокетта подойти поближе. 
— Чтобы я мог свернуть твою цыплячью шейку, — пообещал он, извергнув вдобавок поток непечатных выражений. 
— А ну-ка, убирайся отсюда! 
Крокетт бросил взгляд в сторону кричавшего и увидел маячившую невдалеке гориллообразную фигуру. Он мгновенно пришел к выводу, что владельцы Айякской шахты пронюхали о его миссии и подослали к нему громилу, который придушит его или, по крайней мере, изобьет до потери пульса. Страх наполнил силой ноги Крокетта. Он бросился бежать, лихорадочно ища какой-нибудь боковой туннель, в который можно было нырнуть. Несшийся ему вдогонку рык эхом отдавался от стен. Внезапно Крокетт ухватил смысл последней фразы: 
— ...пока не взорвался динамит! 
В тот же миг динамит взорвался. 
Однако Крокетт этого не понял. Он лишь как-то вдруг обнаружил, что летит. После этого доблестный исследователь вообще перестал что-либо соображать, а когда эта способность вернулась к нему, он обнаружил, что на него пристально смотрит чья-то голова. 
Вид этой головы не принес ему особого утешения — вряд ли вы решились бы взять себе в друзья ее владельца. Голова была странная, если не сказать — отталкивающая. Крокетт был настолько увлечен ее видом, что даже не сообразил, что обрел способность видеть в кромешной тьме. 
Как долго он находился без сознания? Интуитивно Крокетт понимал, что не час и не два. Взрыв... 
...Похоронил его под грудой обломков? Крокетт вряд ли почувствовал бы себя намного лучше, знай он, что находится в выработанной шахте, теперь бесполезной и давно уже заброшенной. Шахтеры, которые взрывом открыли проход к новой шахте, понимали, что проход к старой будет завален, но их это не беспокоило. 
Другое дело — Тима Крокетта. 
Он мигнул и, когда снова открыл глаза, обнаружил, что голова исчезла. Это позволило ему вздохнуть с облегчением. Крокетт тут же решил, что неприятное видение было галлюцинацией. Он даже не мог толком вспомнить, как, собственно, выглядела та голова. Осталось лишь смутное воспоминание об ее очертаниях, смахивающих на карманные часы в форме луковицы, больших, блестящих глазах и неправдоподобно широкой щели рта. 
Крокетт, застонав, сел. Откуда исходило это странное, серебристое сияние? Оно напоминало дневной свет в туманный день, не имело определенного источника и не давало тени. "Радий", — подумал ничего не смыслящий в минералогии Крокетт. 
Он находился в шахте, уходившей в полумрак впереди до тех пор, пока футов через пятьдесят она не делала резкий поворот, а за ним... за ним проход был забит обломками рухнувшего свода. Крокетту мгновенно стало трудно дышать. Он кинулся к завалу и принялся лихорадочно разбрасывать обломки, задыхаясь и издавая хриплые, нечленораздельные звуки. 
Тут взгляд его скользнул по собственным рукам. Движения Крокетта мало-помалу начали замедляться, пока он, наконец, не застыл, как истукан, будучи не в силах оторвать глаз от тех удивительных широких и шишковатых предметов, что росли из его кистей. А не мог ли он в период своего беспамятства натянуть рукавицы? Но стоило этой мысли мелькнуть в его голове, как Крокетт тут же осознал, что никакими рукавицами не объяснить то, что случилось с его руками. Они едва сгибались в запястьях. 
Быть может, они вываляны в грязи? Нет! Дело совсем не в том. Его руки... изменены. Они превратились в два массивных шишковатых коричневых отростка, похожих на узловатые корни дуба. Их покрывала густая черная шерсть. Ногти явно нуждались в маникюре — причем, в качестве инструмента лучше всего подошло бы зубило. 
Крокетт оглядел себя и из груди у него вырвался слабый цыплячий писк. Он не верил собственным глазам. У него были короткие кривые ноги, толстые и сильные, с крохотными, едва ли двухфутовыми, ступнями. Все еще не веря, Крокетт изучил свое тело. Оно тоже изменилось — и явно не в лучшую сторону. 
Рост его уменьшился до четырех с небольшим футов, грудь выпирала колесом, а шеи не было и в помине. Одет он был в красные сандалии, голубые шорты и красную тунику, оставляющую голыми его худые, но сильные руки. Его голова... 
Она имела форму луковицы. А рот... Ой! Крокетт инстинктивно поднес к нему руку, но тут же отдернул ее, огляделся и рухнул на землю. Невозможно. Это все галлюцинация! Он умирает от кислородной недостаточности, и перед смертью его посещают галлюцинации. 
Крокетт закрыл глаза, убежденный, что его легкие судорожно сокращаются, добывая себе воздух. 
— Я умираю, — прохрипел он. — Я не могу дышать. 
Чей-то голос презрительно произнес: 
— Надеюсь, ты не воображаешь, будто дышишь воздухом. 
— Я не... — начал Крокетт. 
Он не закончил предложения. Его глаза снова округлились. Значит, теперь и слух изменил ему. 
— До чего же вшивый образчик гнома, — сказал голос. — Но, согласно закону Нида, выбирать не приходится. Все равно добывать твердые металлы тебе не позволят, уж я-то об этом позабочусь. А антрацит тебе по плечу. Но что ты уставился? Ты куда уродливее, чем я. 
Крокетт, собиравшийся облизать пересохшие губы, с ужасом обнаружил, что кончик его влажного языка достает по меньшей мере до середины лба. Он быстро убрал язык, громко причмокнув при этом, с трудом принял сидячее положение и застыл как истукан, тупо пялясь в пространство. 
Снова появилась голова. На этот раз вместе с телом. 
— Я Гру Магру, — продолжала болтать голова. — Тебе, конечно, дадут гномье имя, если только твое собственное не окажется удобоваримым. Как оно звучит? 
— Крокетт, — выдавил из себя человек. 
— А? 
— Крокетт. 
— Да перестань ты квакать как лягушка и... Ага, теперь понял. Крокетт. Прекрасно. А теперь вставай и следуй за мной, а не то я дам тебе хорошего пинка. 
Но Крокетт встал не сразу. Он не мог оторвать глаз от Гру Магру. Тот явно был гномом. Короткий, приземистый и плотный, он напоминал маленький бочонок, увенчанный огромной луковицей. Волосы росли лишь на макушке, что придавало им сходство с зелеными побегами лука. Лицо было широким, с огромной щелью рта, пуговицей носа и двумя очень большими глазами. 
— Вставай! — рявкнул Гру Магру. 
На сей раз Крокетт повиновался, но это усилие полностью вымотало его. Если он сделает хотя бы шаг, подумал Крокетт, он просто сойдет с ума. Возможно, это будет лучший выход из положения. Гномы... 
Гру Магру привычно размахнулся большой косолапой ногой, и Крокетт, описав дугу, врезался в массивный валун. 
— Вставай! — рявкнул гном уже с большей угрозой в голосе. — Иначе я снова тебе наподдам. Мне и так в печенках сидит это патрулирование, когда я в любой момент могу набрести на человека без... Вставай! Или... 
Крокетт встал. Гру Магру взял его за руку и увлек в глубину туннеля. 
— Ну вот, теперь ты гном, — сказал он. — Таков закон Нида. Иногда я спрашиваю себя, стоит ли овчинка выделки. Думаю, стоит, потому что у гномов отсутствует способность к воспроизводству, а численность населения следует поддерживать. 
— Я хочу умереть, — с яростью бросил Крокетт. 
Гру Магру рассмеялся. 
— Гномы не могут умереть. Хочешь-не хочешь, но ты будешь жить, пока не наступит День. Судный День, я имею в виду. 
— Вы нелогичны, — сказал Крокетт, как будто, опровергнув одно утверждение, он автоматически выкарабкивался изо всей этой передряги. Или же вы состоите из плоти и крови и можете умереть в любой момент, или же у вас их нет, и тогда вы нереальны. 
— У нас есть и плоть, и кровь, это верно, — сказал Гру Магру. — Но мы бессмертны. В этом различие. Не могу сказать, чтобы я имел что-нибудь против некоторых смертных, — поторопился объяснить он. — Летучие мыши и совы — с ними все в порядке. Но человек! 
Он содрогнулся. 
— Ни один гном не может вынести вида человека. 
Крокетт ухватился за соломинку. 
— Я — человек. 
— Был, ты хочешь сказать, — возразил Гру. — Да и то, по-моему, не слишком хорошим образчиком. Но теперь ты гном. Таков закон Нида. 
— Ты все время твердишь о законе Нида, — пожаловался Крокетт. 
— Конечно, ты не понимаешь, — с покровительственным видом заметил Гру Магру. — Дело вот в чем. Еще в древние времена было оговорено, что десятую часть всех людей, потерявшихся под землей, превращают в гномов. Так постановил первый Император Гномов Подгран Третий. Он знал, что гномы частенько похищают человеческих детей и считал, что это нечестно. Он обсудил проблему со старейшинами, и они решили, что когда шахтеры и тому подобные теряются под землей, десятая часть их превращается в гномов и присоединяется к нам. Так получилось и с тобой. Понятно? 
— Нет, — слабым голосом ответил Крокетт. — Послушай. Ты сказал, что Подгран был первым Императором Гномов. Почему же его тогда назвали Подграном Третьим? 
— Нет времени для вопросов, — отрезал Гру Магру. — Поторопись. 
Теперь он почти бежал, таща за собой упавшего духом Крокетта. Новоиспеченный гном не научился еще управлять своими весьма необычными конечностями. Сандалии его были на удивление широки, а руки очень мешали. Но через некоторое время он научился держать их согнутыми и прижатыми к бокам. Стены, освещенные странным серебристым светом, проплывали мимо них. 
— Что это за свет? — удалось выдавить из себя Крокетту. — Откуда он исходит? 
— Свет? — переспросил Гру Магру. — Это не свет. 
— Но ведь не темно... 
— Конечно же здесь темно, — фыркнул гном. — Как бы могли мы видеть, если бы здесь не было темно? 
В ответ на это можно лишь завопить во всю глотку, подумал Крокетт. Он едва успевал переводить дыхание, так быстро они двигались. Теперь они петляли по бесконечным тоннелям какого-то лабиринта, и Крокетт понимал, что ему никогда не удастся найти обратный путь. Он жалел, что ушел из пещеры. Но что он мог поделать? 
— Торопись! — подгонял его Гру Магру. 
— Почему? — задыхаясь, прошептал Крокетт. 
— Битва продолжается! — крикнул в ответ гном. 
Завернув за угол, они едва не врезались в самую гущу схватки. Туннель кишмя кишел гномами, и все они яростно лупили друг друга. Красные и голубые шорты и накидки быстро сновали туда-сюда. Луковичные головы то выныривали из толпы, то исчезали в ней. Запрещенных приемов здесь явно не существовало. 
— Видишь! — ликующе крикнул Гру. — Битва! Я учуял ее за шесть туннелей! Как прекрасно! 
Он пригнулся, потому что маленький гном весьма злобного вида поднял над его головой камень и что-то угрожающе завопил. Камень улетел в темноту, и Гру, бросив своего пленника, немедленно устремился к маленькому гному, повалил его на пол пещеры и принялся колотить головой о пол. Оба орали во все горло. Впрочем, их голоса терялись в общем реве, от которого дрожали стены. 
— О, Господи, — слабым голосом сказал Крокетт. 
Он стоял как столб, наблюдая за схваткой, и это было его ошибкой. Огромный гном выскочил из-за груды камней, схватил Крокетта за ноги и отшвырнул его прочь. Через туннель прокатился какой-то жуткий клубок и ударился о стену с гулким "Бу-ум!" В воздухе замелькали руки и ноги. 
Вставая, Крокетт обнаружил, что подмял под себя злобного вида гнома с огненно-рыжими волосами и четырьмя большими бриллиантовыми пуговицами на тунике. Отталкивающего вида существо лежало неподвижно, распластавшись на полу. Крокетт решил оглядеть свои раны и не нашел ни одной. По крайней мере, тело его было скроено на славу. 
— Вы спасли меня! — послышался незнакомый голос. 
Он принадлежал... гному-женщине. Крокетт решил, что если в природе и существует нечто более уродливое, чем гномы, то это представительница женского пола данной разновидности существ. Существо стояло, пригнувшись, за его спиной, сжимая в одной руке огромных размеров камень. 
Крокетт отпрянул. 
— Я не причиню вам вреда, — закричало существо. 
Оно старалось перекричать гул, наполнявший коридор. 
— Вы меня спасли. Мугза пытался оторвать мне уши... Ой! Он встает! 
Действительно, рыжеволосый гном пришел в себя. Первым его побуждением было поднять ногу и, не поднимаясь, отправить с ее помощью Крокетта на другой конец туннеля. Гном-женщина немедленно села Мугзе на грудь и принялась колотить его головой о пол, пока он вновь не потерял сознание. 
— Вы не ушиблись?! Боже! Я — Брокли Бун... Ой, посмотрите! Сейчас он лишится головы! 
Крокетт оглянулся и увидел, что его проводник Гру Магру изо всех сил тянет за уши незнакомого гнома, пытаясь, очевидно, открутить ему голову. 
— Да в чем же дело? — взмолился Крокетт. — Брокли Бун! Брокли Бун! 
Она неохотно обернулась. 
— Что? 
— Драка! С чего она началась? 
— Я ее начала, — объяснила она. — Подрались, и все! 
— И все? 
— Потом подключились и остальные, — сказала Брокли Бун. — — Как тебя зовут? 
— Крокетт. 
— Ты ведь новенький? Да, о, я знаю, ты же был человеком! 
Внезапно ее выпуклые глаза зажглись ярким светом. 
— Крокетт, может быть, ты кое-что мне объяснишь? Что такое поцелуй? 
— Поцелуй? — оторопело повторил Крокетт. 
— Да. Однажды я сидела внутри холма и слышала, как два человека, судя по их голосам, мужского и женского пола, говорили. Я, конечно, не осмелилась на них посмотреть, но мужчина просил у женщины поцелуй. 
— О, — довольно тупо произнес Крокетт. — Он просил поцелуй, вот как. 
— А потом послышался чмокающий звук, и женщина сказала, что это восхитительно. С тех самых пор меня гложет любопытство, потому что если какой-нибудь гном попросит у меня поцелуй, я даже не буду знать, что это такое. 
— Гномы не целуются, — несколько невпопад ответил Крокетт. 
— Гномы копают, — ответила Брокли Бун. — И еще едят. Я люблю есть. Поцелуй не похож на суп из грязи? 
— Нет, не совсем. 
Кое-как Крокетту удалось объяснить механику этого прикосновения. 
Гномица молчала, размышляя. Наконец, с видом гнома, предлагающего суп из грязи голодному, она сказала: 
— Я дам тебе поцелуй. 
Перед глазами Крокетта промелькнуло кошмарное видение того, как его голова исчезает в бездонном провале ее рта. 
Он отпрянул. 
— Нет, — сказал он, — лучше не надо. 
— Ну тогда давай драться, — безо всякого перехода предложила Брокли Бун и со всего маха дала Крокетту в ухо узловатым кулаком. 
— Ой, нет. 
Она с сожалением опустила руку и отошла. 
— Драка кончилась. Она была не слишком долгой, правда? 
Крокетт, потирая ушибленное ухо, увидел, что тут и там гномы встают с пола и торопливо расходятся по своим делам. Казалось, они уже забыли о недавних разногласиях. В туннеле снова царила тишина, нарушаемая лишь топотом гномьих ног по камню. Счастливо улыбаясь, к ним подошел Гру Магру. 
— Привет, Брокли Бун, — приветствовал он гномицу. — Хорошая драка. Кто это? 
Он посмотрел на распростертое тело Мугзы, рыжеволосого гнома. 
— Мугза, — ответила Брокли Бун. — Он все еще без сознания. Давай-ка, пнем его. 
Они принялись за это дело с огромным энтузиазмом. Наблюдал за ними, Крокетт твердо решил, что никогда не позволит оглушить себя. Судя по всему, это небезопасно. Наконец, Гру Магру устал и снова взял Крокетта под руку: 
— Пошли, — сказал он. 
Они двинулись вдоль туннеля, оставив Брокли Бун самозабвенно скакать на животе бесчувственного Мугзы. 
— Вы, кажется, не гнушаетесь бить людей, когда те без сознания, заметил Крокетт. 
— А так гораздо забавнее, — радостно сказал Гру. — Можно бить именно туда, куда хочется. Идем. Тебя нужно посвятить. Новый день, новый гном. Нужно поддерживать численность населения, — сказал он и принялся напевать какую-то песенку. 
— Послушай, — сказал Крокетт. — Мне в голову пришла одна мысль. Ты говоришь, что люди превращаются в гномов для поддержания численности населения. Но если гномы не умирают, разве это не означает, что теперь гномов больше, чем раньше? Ведь население постоянно растет, не так ли? 
— Тихо, — приказал Гру Магру. — Я пою. 
Это была песня, начисто лишенная мелодии. Крокетт, чьи мысли непредсказуемо перескакивали с одного на другое, вдруг подумал о том, есть ли у гномов национальный гимн. Может быть, "Уложи меня"? Звучит неплохо. 
— Мы идем на аудиенцию к Императору, — сказал, наконец, Гру. — Он всегда знакомится с новыми гномами. Тебе лучше произвести на него хорошее впечатление, или я тебя суну в лаву под приисками. 
Крокетт оглядел запачканную одежду. 
— Не лучше ли мне привести себя в порядок? Из-за этой драки я весь перепачкался. 
— Драка тут ни при чем, — оскорбленным тоном ответил Гру. — Да что с тобой происходит?.. Ты на все смотришь не под тем углом. 
— Моя одежда... она грязная. 
— Об этом не беспокойся, — отозвался его спутник. — Прекрасная грязная одежда, не так ли? Сюда! 
Он наклонился, набирая пригоршню песку, и натер им лицо и волосы Крокетта. 
— Вот так-то лучше! 
— Я... Тьфу! Спасибо... Тьфу! — сказал новоявленный гном. — Надеюсь, я сплю, потому что я не... 
Он не закончил. Крокетту было что-то не по себе. 
Они прошли через лабиринт, находившийся глубоко под Дорнсеф Маунтин, и очутились в большой каменной пещере, с каменным же троном в ее конце. На троне сидел маленький гном и рассматривал свои ногти. 
— Чтобы твой день никогда не кончался! — сказал Гру. — Где Император? 
— Ванну принимает, — ответил тот. — Надеюсь, он утонул. Грязь, грязь и грязь — утром, днем и вечером. Вначале слишком горячо, ь, затем слишком прохладно, потом слишком плотно. Я себе пальцы до костей рассадил, намешивая грязевые ванны. А вместо благодарности — одни пинки. 
Голос маленького гнома жалобно дрожал. 
— Существует такое понятие, как быть чересчур грязным. Три грязевые ванны в день, это уже слишком. А обо мне он даже не думает! О, нет! Я грязевая кукла — вот кто я такой. Так он меня сегодня назвал. Говорит, ком в грязи попался. Ну а почему бы и нет?! Проклятая глина, которую мы собираем, даже червя вывернет наизнанку. Вы найдете Его Величество там, закончил маленький гном, ткнув ногой в направлении полукруглой арки в стене. 
Крокетта затащили в соседнюю комнату, где, погруженный в ванну, полную жирной коричневой грязи, сидел толстый гном. Лишь глаза сверкали сквозь покрывавшую его плотную корку грязи. Он брал грязь пригоршнями и бросал ее на голову так, чтобы она стекала каплями. Когда это ему удавалось, он кряхтел от удовольствия. 
— Грязь, — довольно заметил толстяк, обращаясь к Гру Магру. 
Голос его был подобен львиному рыку. 
— Ничто не может с ней сравниться. Отличная, жирная грязь. Ах! 
Гру бухнул головой об пол, а его широкая, сильная рука обвилась вокруг шеи Крокетта, увлекая его за собой. 
— Встаньте, — сказал Император. — Кто это? Что здесь делает этот гном? 
— Он новенький, — объяснил Гру. — Я нашел его наверху. Закон Нида. Вы же знаете. 
— Да, конечно. Давай-ка, я на него посмотрю. Уф! Я — Подгран Второй, Император Гномов. Что ты можешь на это сказать? 
Крокетт не мог придумать ничего лучше, как спросить: 
— Как вы можете быть Подграном Вторым? Я слышал, что первый Император был Подграном Третьим. 
— Болтун, — сказал Подгран II и исчез под поверхностью грязи так же внезапно, как и появился оттуда. 
— Позаботься о нем, Гру, — сказал он, когда вынырнул. — Вначале легкая работа, добыча антрацита. И смотри, не смей ничего есть, пока работаешь, — предупредил он оторопевшего Крокетта. — После того, как пробудешь здесь сто лет, тебе будет разрешено принимать одну грязевую ванну в день. Нет ничего лучше хорошей ванны, — добавил он и натер лицо грязью. 
Внезапно он замер. Затем грозно прорычал: 
— Друк! Дру-ук! 
Поспешно приковылял маленький гном, которого Крокетт видел сидящим на троне. 
— Ваше Величество, разве грязь недостаточно теплая? 
— Ты — ползающий кусок глины! — зарокотал Подгран Второй. — Ты слюнявый отпрыск шести тысяч различных зловоний! Ты — мышеглазый, бесполезный, вислоухий, извивающийся прыщ на добром имени гномов! Ты геологическая ошибка! Ты... 
Друк воспользовался временным перерывом в обвинительной речи своего хозяина. 
— Это лучшая грязь, Ваше Величество. Я сам ее отбирал. Ах, Ваше Величество, что случилось? 
— В ней червяк! — проревело Его Величество и заколотило по грязи кулаками. Поднялся такой фонтан брызг, что Подгран II исчез в нем с головой. У Крокетта заложило уши. Он позволил Гру Магру увлечь его прочь. 
— Хотел бы я встретиться со стариком на узкой дорожке, — заметил Гру, когда они очутились в безопасной глубине туннеля, — но он, конечно, прибегнул бы к помощи колдовства. Таков уж он есть. Самый лучший Император из тех, кто когда-либо был у нас. Ни капельки честности во всем его пропитанном грязью теле. 
— М-да, — тупо сказал Крокетт. — А что дальше? 
— Ты же слышал, что сказал Подгран, не так ли? Будешь добывать антрацит. И если ты съешь хоть малюсенький кусочек, я вобью зубы тебе в глотку! 
Размышляя над особенностями скверных характеров гномов, Крокетт послушно дал отвести себя в галерею, где несколько дюжин гномов как женского, так и мужского пола остервенело тыкали во что-то кирками и мотыгами. 
— Вот мы и пришли, — сказал Гру. — Будешь добывать антрацит. Двадцать часов работаешь — шесть спишь. 
— А потом что? 
— Потом снова начнешь копать, — объяснил Гру. — Через каждые десять часов — короткая передышка. Между ними ты не должен прерывать работу, разве что для борьбы. Как ты определишь, где находится уголь? Тебе нужно только подумать об этом. 
— То есть? 
— А как, по-твоему, я нашел тебя? — нетерпеливо спросил Гру. — Гномы обладают... определенными способностями. Бытует поверье, будто эльфы могут находить источники воды с помощью раздвоенной палки. Ну вот, а мы завязаны на металлы. Думай об антраците, — закончил он. 
Крокетт повиновался. Спустя мгновение он обнаружил, что бессознательно повернулся к стене ближайшего туннеля. 
— Видишь, как действует? — ухмыльнулся Гру. — полагаю, это плод естественной эволюции. Очень функционально. Нам необходимо знать, где сосредоточены подземные запасы, вот нас и наградили особым чутьем. Подумай о золоте или любом другом даре Земли, и ты его почувствуешь. Это так же сильно в гномах, как отвращение к дневному свету. 
— Да-а... — сказал Крокетт. — А это-то зачем? 
— Добро и вред. Нам нужна руда и мы ее чувствуем. Дневной свет причиняет нам вред, поэтому, если тебе покажется, что ты слишком приблизился к поверхности, подумай о свете, и он оттолкнет тебя. Попробуй! 
Крокетт повиновался. Что-то словно надавило на его голову. 
— Прямо над нами, — кивнул Гру. — Но далеко. Я однажды видел дневной свет. И человека тоже. 
Он посмотрел на остальных. 
— Я забыл объяснить. Гномы не выносят самого вида человека. Они... Видишь ли, есть предел уродливости, который может выдержать гном. Теперь, когда ты один из нас, ты будешь испытывать те же чувства. Держись подальше от дневного света и никогда не смотри на людей. Здоровье следует беречь. 
В голове Крокетта начал созревать план. Так, значит, он может найти выход из этой путаницы туннелей, просто руководствуясь своими чувствами. Они выведут его к дневному свету. А после этого... что ж, по крайней мере, он окажется на поверхности. 
Гру Магру поставил Крокетта между двумя пыхтящими гномами и сунул ему в руку кирку. 
— Вот здесь. Приступай к работе. 
— Спасибо за... — начал было Крокетт. 
Но тут Гру внезапно пнул его и зашагал прочь, что-то довольно напевая себе под нос. Появился другой гном. Увидев, что Крокетт стоит без движения, он велел ему браться за дело, подтвердив свое распоряжение тычком в и без того распухшее ухо. 
Крокетту волей-неволей пришлось взять кирку и начать отколупывать антрацит со стены. 
— Крокетт! — позвал громкий голос. — Это ты? Я так и думала, что тебя пошлют сюда. 
Это была Брокли Бун, гномица, с которой Крокетт уже встречался. Она тоже работала вместе с остальными, но теперь опустила свою кирку и улыбалась знакомому. 
— Ты здесь долго не пробудешь, — утешила она его. — Лет десять или около того, пока не попадешь в беду, а уж потом тебя поставят на действительно тяжелую работу. 
У Крокетта уже болели руки. 
— Тяжелая работа? Да у меня через минуту руки отвалятся. 
Он облокотился на кирку. 
— Это что, твоя обычная работа? 
— Да, но я здесь редко бываю. Обычно меня наказывают. Я вечно вляпываюсь в какую-нибудь историю. Такая уж я есть. К тому же, я ем антрацит. 
Она сопроводила свои слова действием, и громкий треск заставил Крокетта содрогнуться. Тут же подошел надсмотрщик. Брокли Бун судорожно сглотнула. 
— В чем дело? Почему вы не работаете? — рявкнул он. 
— Мы как раз собирались бороться, — объяснила Брокли Бун. 
— О... только вдвоем? Или мне тоже можно присоединиться? 
— Участвуют все, кто хочет, — ответила абсолютно неженственно ведущая себя гномица и тут же огрела киркой по голове ничего не подозревавшего Крокетта. Он угас, как задутая свеча. 
Очнувшись через некоторое время, он ощутил жесткие толчки под ребра и решил, что это Брокли Бун, должно быть, пинает его, пока он лежит без сознания. Ну и порядочки! Крокетт сел. Он обнаружил, что находится в том же самом туннеле, а вокруг него множество гномов занято складыванием антрацита в аккуратные кучи. 
К нему подошел надсмотрщик: 
— Очнулся, да? Принимайся за работу! 
Еще окончательно не пришедший в себя Крокетт повиновался. 
— Ты пропустил самое интересное. Я получила в ухо... Видишь? 
Она продемонстрировала. Крокетт торопливо взялся за кирку. Казалось, его рука ему не принадлежала. 
Копать... копать... Ползли часы. Крокетт никогда в жизни так усердно не трудился. Но он отметил, что никто из гномов не жаловался. Двадцать часов тяжелого труда с одним лишь коротким перерывом, который он продремал. И снова копать... копать... копать... 
Не прерывая работы, Брокли Бун сказала: 
— Я думаю, из тебя получится хороший гном, Крокетт. Ты уже почти что втянулся. Никогда бы не подумала, что ты когда-то был человеком. 
— Правда? 
— Точно. Ты кем был, шахтером? 
— Я был... 
Внезапно Крокетт замолчал. Странный свет зажегся в его глазах. 
— Я был рабочим активистом, — закончил он. 
— Что это такое? 
— Ты слышала когда-нибудь о профсоюзе? — спросил Крокетт. 
Он пристально посмотрел на нее. 
Брокли Бун покачала головой. 
— Нет, никогда о нем не слышала. Что такое "профсоюз"? Это что, руда? 
Крокетт объяснил. Ни один рабочий активист никогда бы не принял такого объяснения. Оно было, скажем так, несколько упрощенное. 
У Брокли Бун был озадаченный вид. 
— Я не больно-то поняла, что ты имеешь в виду, но думаю, что это здорово. 
— И еще одно, — сказал Крокетт. — Неужели ты никогда не устаешь от двадцатичасового рабочего дня? 
— Конечно. Кто же тут не устанет? 
— Тогда зачем столько работать? 
— Да мы все так работаем, — терпеливо объяснила гномица. — Мы не можем остановиться. 
— А что, если ты остановишься? 
— Меня накажут. Побьют сталактитами, или как-нибудь еще. 
— А что будет, если все остановятся? — настаивал Крокетт. — Каждый распроклятый гном. Что, если они все устроят сидячую забастовку? 
— Ты ненормальный, — сказала Брокли Бун. — Такого никогда не было. Это человеческое. 
— Поцелуев под землей тоже никогда не было, — возразил Крокетт. Нет, он мне не нужен! И драться я тоже не хочу. Господи, да дай мне самому всем этим заняться! Большая часть гномов гнет спину на привилегированные классы. 
— Нет, мы просто работаем. 
— Но почему? 
— Всегда так было. И Император хочет, чтобы мы это делали. 
— А Император сам когда-нибудь работал? — требовательно спросил Крокетт с торжествующим видом. — Нет! Он только ванны грязевые принимает. — Брокли Бун слушала его со все увеличивающимся интересом. — Почему бы каждому гному не обрести подобную привилегию? Почему... 
Он говорил все громче и громче, не переставая работать. Брокли Бун заглотила приманку вместе с крючком. 
Через час она уже согласно кивала. 
— Я расскажу об этом остальным сегодня же вечером. В Ревущей Пещере, сразу после работы. 
— Подожди-ка, — сказал Крокетт. — Сколько мы сможем собрать гномов? 
— Ну, не очень много. Где-то тридцать. 
— Вначале нужно все организовать. Необходимо разработать четкий план. 
Брокли Бун тут же утратила всякий интерес к делу. 
— Давай драться. 
— Нет! Ты слушаешь? Нам нужен... совет. Кто здесь самый главный возмутитель спокойствия? 
— Мугза, я думаю. Тот рыжеволосый гном, которого ты сбил, когда он меня ударил. 
Крокетт слегка нахмурился. Злится ли еще на него Мугза? Он решил, что, вероятнее всего, нет. Вряд ли Мугза имеет более скверный характер, чем все остальные гномы. Он может попытаться придушить Крокетта на виду у всех, но точно так же поступит и с любым другим гномом. Кроме того, по словам Брокли Бун, Мугза — своего рода герцог среди гномов и его поддержка отнюдь не помешала бы. 
— И Гру Магру, — предложила Брокли Бун. — Он любит все новое, особенно если это новое доставляет различные неприятности. 
— Угу. 
Сам Крокетт этих двоих гномов ни за что не выбрал бы, но, по крайней мере, других кандидатур у него на примете не было. 
— Если бы мы могли заполучить кого-нибудь, приближенного к Императору... А как насчет Друка, того парня, что готовит для Подграна грязевые ванны? 
— А почему бы и нет? Я это устрою. 
Брокли Бун потеряла интерес к разговору и начала с жадностью уплетать антрацит. Поскольку надсмотрщик наблюдал за ней, разразилась жестокая ссора, из которой Крокетт вышел с подбитым глазом. Чертыхаясь под нос, он вернулся к копанию. 
Больше подходящего случая перекинуться с Брокли Бун еще парой слов Крокетту не удалось. Он надеялся, что она все устроит. Этой ночью должно было состояться тайное собрание заговорщиков. 
Крокетту страшно хотелось спать, но нельзя было упускать такую возможность. 
У него не было никакого желания и впредь заниматься такой тяжелой работой, как добыча антрацита. Все его тело дико болело. Кроме того, если бы ему удалось организовать забастовку гномов, он, возможно, смог бы оказать давление на Подграна Второго. Гру Магру сказал, что Император колдун. Не мог бы он превратить Крокетта обратно в человека?.. 
— Он никогда ничего подобного не делал, — сказала Брокли Бун. 
Крокетт обнаружил, что высказал свои тайные мысли вслух. 
— Но он смог бы, если бы захотел? 
Брокли Бун только пожала плечами, но перед Крокеттом засверкал крохотный огонек надежды. Снова стать человеком! 
Копать... копать... копать... 
С монотонной, мертвящей размеренностью копать... 
Крокетт находился в ступоре. Если ему не удастся подвинуть гномов на забастовку, его ожидает бесконечный, изнуряющий труд. Он едва помнил, как оторвался от работы, как Брокли Бун вела его под руки по туннелям к крошечному закутку, который был отныне его домом. Гномица оставила его там, он повалился на каменный выступ и заснул. 
Внезапно удар по ребрам заставил его проснуться. Мигая, Крокетт сел и инстинктивно увернулся от удара Гру Магру, направленного ему в голову. К нему двигались четыре гостя — Гру Магру, Брокли Бун, Друк и рыжеволосый Мугза. 
— Как жаль, что я так быстро проснулся, — с горечью произнес Крокетт. — Если бы я этого не сделал, вы могли бы пнуть меня еще разок. 
— Еще будет время, — ответил Гру. — Ну, так в чем дело? Я хотел лечь спать, но Брокли Бун сказала, что нужно идти драться. На большую драку, да? 
— Вначале — поесть, — решительно отрезала Брокли Бун. — Я приготовлю для всех грязевой суп. 
Она отошла в угол и занялась там приготовлениями. Остальные гномы присели на корточки, а Крокетт встал на краю выступа. 
Он все еще находился в состоянии полудремы. 
Однако, ему удалось объяснить свою мысль касательно профсоюза относительно сносно. Принята она была с интересом, в основном по той причине, что впереди маячила перспектива крупной схватки. 
— Ты предлагаешь, чтобы все Дорнсефские гномы скопом кинулись на Императора? — спросил Гру. 
— Нет! Мирное сопротивление. Мы просто откажемся работать. Все вместе. 
— Я не могу, — сказал Друк. — Подгран, этот старый болотный слизняк, все время принимает грязевые ванны. Хочу я или не хочу, он заставит меня отправиться за грязью. 
— Кто должен тебя отвести? — спросил Крокетт. 
— Охрана, наверное. 
— Но она тоже будет бастовать. Никто не станет повиноваться Подграну, пока он не сдастся. 
— Тогда он меня заколдует, — сказал Друк. 
— Всех нас он заколдовать не сможет, — сказал Крокетт. 
— Но меня он заколдовать может, — еще более твердо сказал Друк. Кроме того, он может произнести заклинание против каждого Дорнсефского гнома, превратив нас в сталактиты или во что-нибудь еще. 
— Ну и что же тогда будет? Не может же он остаться совсем без гномов. Половина добычи лучше, чем ничего. Мы побьем его элементарной логикой. Разве не лучше иметь несколько меньшие результаты работы, чем вообще их не иметь? 
— Для него — нет, — сказал Гру. — Он предпочтет нас заколдовать. Он очень плохой, — убежденно добавил он. 
Но Крокетт не мог до конца поверить в подобное утверждение. Оно было слишком чуждо его психологии, человеческой психологии, конечно. Он повернулся к Мугзе, кидавшему на него яростные взгляды. 
— А ты что об этом думаешь? 
— Я хочу сражаться, — враждебным тоном бросил тот. — Я хочу кого-нибудь пнуть. 
— А не предпочел бы ты этому три грязевые ванны в день? 
Мугза проворчал: 
— Еще бы! Но Император мне не позволит. 
— Почему? 
— Потому что я этого хочу. 
— Вас ничем не проймешь, — в отчаянии сказал Крокетт. — В жизни есть кое-что получше, чем копание. 
— Конечно. Драка! Подгран разрешает нам драться, когда мы только захотим. 
Внезапно на Крокетта снизошло вдохновение. 
— Но ведь в этом-то все и дело! Он собирается ввести новый закон, запрещающий драться всем, кроме него. 
Ход оказался очень эффективным. Все гномы вскочили. 
— Прекратить БОРЬБУ? 
Это был Гру, разъяренный и неверящий. 
— Но почему? Мы же всегда дрались? 
— Теперь вам придется забыть об этом, — настаивал на своем Крокетт. 
— Нет! 
— Конечно, да! Почему же нет? Каждый гном, которому будет подарена жизнь, освободится от склонности к спорам. 
— Пойдем и побьем Подграна, — предложил Мугза, принимая от Брокли Бун горшок с горячим супом. 
— Нет, это не выход из положения... Нет, спасибо, Брокли Бун, совсем не выход. Забастовка, вот что нам нужно. Мы мирными средствами вынудим Подграна дать нам то, что мы хотим. 
Крокетт повернулся к Друку. 
— Что будет делать Подгран, если мы все сядем и откажемся работать? 
Маленький гном подумал. 
— Он будет ругаться. Мне врежет. 
— Угу. А потом? 
— Потом пойдет и станет заколдовывать каждого встречного, туннель за туннелем. 
— Угу. 
Крокетт кивнул. 
— Понятно. Солидарность — вот, что нам нужно. Если Подгран обнаружит несколько гномов, он сможет их заколдовать, но если мы все будем держаться вместе — дело сделано. Когда о забастовке будет объявлено, нам нужно будет собраться всем вместе в самой большой пещере. 
— Это Пещера Совета, — сказал Гру. — Она находится за тронным залом Подграна. 
— Отлично, там мы и соберемся. Сколько гномов к нам присоединятся? 
— Все, — пробурчал Мугза и швырнул горшок из-под супа в голову Друка. 
— Император не смеет прекращать борьбу. 
— А какое оружие использует Подгран, а, Друк? 
— Он может воспользоваться яйцами Кокатрис, — с сомнением в голосе ответил тот. 
— Что это такое? 
— Это не настоящие яйца, — объяснил Друк. — Это магические камни. Зеленые, я думаю, служат для превращения гномов в дождевых червей. Однажды Подгран разбил одно и заклинание распространилось примерно на двадцать футов вокруг. А красные... подождите-ка. По-моему, они превращают гномов в людей, хотя это и трудновато. Нет... да. Голубые... 
— В людей?! 
У Крокетта расширились глаза. 
— А где спрятаны эти яйца? 
— Давай драться, — предложил Мугза и кинулся на Друка, который дико взвизгнул и принялся отбиваться горшком. Горшок разбился. Брокли Бун добавила шума, пиная и того и другого. Потом вмешался Гру Магру. Через несколько минут комната гудела от возбужденных воплей. Крокетт волей-неволей тоже оказался втянутым в драку... 
Из всех извращенных, невероятных форм жизни, которые существовали когда-нибудь, гномы были чуть ли не самой странной. Невозможно было понять их философию. Способ их мышления слишком отличался от человеческого. Самосохранение и выживание расы — два основных человеческих инстинкта были неведомы гномам. Они никогда не умирали и не рождались. Они только работали и дрались. Маленькие чудовища с ужасными характерами, как с раздражением думал о них Крокетт. И все же они существовали века. Возможно, с самого начала. Их общество возникло в результате гораздо более длительной, чем человеческая, эволюции. Вполне возможно, что гномов их образ жизни вполне устраивал, и тогда Крокетт, можно сказать, носил воду решетом. 
И что же? Он не собирался проводить вечность за добычей антрацита, несмотря на тот факт, что он испытывал странное чувство удовольствия, когда работал. Возможно, для гномов копание и является забавным процессом. Конечно. Это ведь смысл их существования. Со временем и Крокетту предстояло распрощаться с человеческими чувствами и окончательно превратиться в гнома. Что случилось с теми, кто пережил такое же превращение, как он? Все гномы казались Крокетту похожими. Но, может быть, Гру Магру был когда-то человеком, или Друк, или Брокли Бун? 
Во всяком случае, сейчас они были гномами. Они мыслили и действовали как гномы. Со временем он превратился бы в точное их подобие. Он уже почувствовал в себе странную тягу к металлам и отвращение к дневному свету. Но копать ему не нравилось. 
Крокетт попытался припомнить то немногое, что знал о гномах добывают уголь и металлы, живут под землей. Существует какая-то легенда о Пиктах, карликах, которые ушли под землю, когда столетия назад в Англию вторгся неприятель. По-видимому, это обстоятельство было как-то связано с тем ужасом, что испытывали гномы при виде людей. Но сами гномы явно не были потомками Пиктов. Скорее всего, они были двумя различными расами и роднила их только одинаковая среда обитания. 
Что ж, с этой стороны помощи ждать неоткуда. А как насчет Императора? Он явно не отличался высоким интеллектом, но все же был колдуном. Вся загвоздка в этих яйцах Кокатрис. Если бы ему удалось завладеть теми из них, что превращая в человека... 
Но в данный момент об этом нечего было и думать. Лучше подождать, пока не будет объявлено о забастовке. Забастовка... 
Крокетт уснул. 
Брокли Бун разбудила его болезненными ударами. Однако, она, казалось, всерьез привязалась к нему. Возможно, тут дело было в ее интересе к поцелуям. Время от времени она предлагала Крокетту поцелуйчик, и он неизменно отказывался. Вместо этого она стала пичкать его завтраком. Крокетт мрачно думал о том, что, по крайней мере, он вводит в свой организм достаточное количество железа, хотя заржавленные обломки мало походили на кукурузные хлопья. На десерт Брокли Бун предложила особую смесь угольной пыли. 
Вне всякого сомнения, его пищеварительная система так же изменилась. Крокетт хотел бы получить рентгеновский снимок своих внутренних органов. Впрочем, он решил, что это доставило бы ему слишком много неприятных минут. Уж лучше пребывать в неведении. Но не думать об этом он не мог. Может быть, у него в желудке зубчатая передача или маленький жернов? Что произойдет, если он проглотит немного наждаку? Может быть, он сможет подобным образом вывести из строя Императора? 
В этом месте он потерял нить мысли. Проглотив остаток еды, Крокетт последовал за Брокли Бун по пробитому в антраците туннелю. 
— Что там насчет забастовки? Как дело движется? 
— Прекрасно, Крокетт. 
Она улыбнулась, и Крокетт содрогнулся при виде этой улыбки. 
— Сегодня все гномы соберутся в Ревущей Пещере сразу после работы. 
Для дальнейших разговоров времени не было. Появился надсмотрщик, и гномы схватились за кирки. Копать... копать... копать... Один и тот же ритм. Крокетт потел и работал. Ничего, недолго осталось. Его разум задавал нужный ритм, а мускулы автоматически сокращались в нужном темпе. Копать, копать. Иногда подраться. Иногда — отдых. И снова копать. 
Через пять столетий кончился день. Пора было спать. 
Но имелось и нечто более важное: профсоюзное собрание в Ревущей Пещере. Брокли Бун отвела туда Крокетта. Это была большая пещера, полная блестящих, зеленых сталактитов. В нее битком набились гномы. Повсюду гномы. Куда ни глянь — головы-луковицы. Драки кипели в дюжине мест. 
Гру Магру, Мугза и Друк заняли места возле Крокетта. Потом тут же на полу примостилась и Брокли Бун. 
— Ну вот, — шепнула она, — им всем об этом известно. Скажи им все, что ты хочешь. 
Крокетт оглядел ряды круглых голов, красные и голубые пятна одежды, залитые сверхъестественным серебристым сиянием. 
— Товарищи гномы! — слабым голосом начал он. 
"Товарищи гномы!" — слова эти, усиленные стенами пещеры, громом прокатились по ней. Это громовое эхо придало Крокетту смелости. Он продолжил: 
— Почему мы должны работать по двадцать часов в день? Почему мы не смеем есть антрацит, который сами же и выкапываем, в то время как Подгран сидит в своей ванне и потешается над нами? Товарищи гномы, Император один, а вас много! Он не может заставить вас работать! Я думаю, вам понравится есть суп из грязи три раза в день. Император не может сражаться с вами со всеми. Если вы все, как один, откажетесь работать, ему придется отступить! Придется! 
— Скажи им про готовящийся запрет на драки, — подсказал Гру Магру. 
Крокетт так и сделал. Это подействовало. Драки были слишком дороги сердцу каждого гнома. Крокетт продолжал говорить: 
— Знайте же, что Подгран станет притворяться, будто ничего не случилось! Он будет делать вид, будто не запрещал борьбы. И это бесспорное доказательство того, что он нас боится! Кнут у нас в руках! Мы нанесем удар, и Император ничего не сможет сделать! Когда он лишится грязи для своих ванн, ему ничего не останется, кроме как капитулировать! 
— Он нас всех заколдует, — печально пробормотал Друк. 
— Не посмеет! Что ему это даст? Он только и знает, на какую сторону намазывать грязь. Подгран поступает с гномами нечестно! Это наше последнее слово! 
Все, конечно, закончилось дракой. Но Крокетт был доволен. Завтра гномы не станут работать. Вместо этого они встретятся в Пещере Совета, войдут в комнату Подграна и сядут. 
Эту ночь он спал хорошо. 
Утром Крокетт вместе с Брокли Бун отправился в Пещеру Совета. Она была настолько большой, что смогла вместить в себя тысячи гномов. В серебристом свете их красные и голубые одежды казались на удивление сказочными, хотя, как подумал Крокетт, может, так и должно было быть. 
Вошел Друк. 
— Сегодня я не приготовил Подграну грязевой ванны, — хриплым голосом произнес он. — Ну и разозлился же он. Послушайте! 
Действительно, сквозь проход в одной из стен пещеры до них донеслись отдаленные, странные, скрипящие звуки. 
Подошли Мугза и Гру Магру. 
— Он будет совсем один, — сказал последний. — Ну и подеремся же мы! 
— Давайте начнем драться прямо сейчас, — предложил Мугза. — Мне хочется наподдать кому-нибудь как следует. 
— Там вон один гном спит, — сказал Крокетт, — если ты сможешь до него добраться, то отвесишь хорошую затрещину. 
Мугза, слегка пригнувшись, отправился на поиски, но в это время в пещеру вошел Подгран Второй, император Дорнсефских гномов. Крокетт первый раз видел его без обволакивающей корки грязи и теперь уставился на него, забыв обо всем. Подгран был крайне уродлив. Он соединял в себе самые отвратительные черты каждого ранее виденного Крокеттом гнома. Результат просто не поддавался описанию. 
— Ага, — сказал Подгран. 
Он остановился, покачиваясь на коротких, кривых ногах. 
— У меня гости. Друк! Где, ради девяти кипящих адов, моя ванна? 
Но Друк уже исчез из поля зрения. 
Император кивнул. 
— Понятно. Что же, я не стану выходить из себя. Я не стану выходить из себя! Я НЕ... 
Он замолчал, потому что с крыши сорвался сталактит и с грохотом упал вниз. В наступившее мгновение тишины Крокетт шагнул вперед и несколько раболепно поклонился. 
— М-мы бастуем, — объявил он. — Это сидячая забастовка. Мы не будем работать до тех пор, пока... 
— А-а-а! — заорал разъяренный Император. — Вы не будете работать, вот как? Ах ты, пучеглазый, плоскоязычный отпрыск ноздреватой летучей мыши! Пятно проказы на ее теле! Паразит, живущий в земляном черве! А-а-а! 
— Драться! — завопил нетерпеливый Мугза и ринулся на Подграна, но был отброшен назад умело нанесенным ударом. 
Крокетт почувствовал сухость в горле. 
Он повысил голос, пытаясь придать ему твердость: 
— Ваше Величество, если вы уделите минуту... 
— Ты гриб-паразит на теле дегенеративной летучей мыши, — во весь голос заорал Император. — Я вас всех заколдую! Я превращу вас в наяд! Забастовка, вот как?! Хотите помешать мне принимать грязевые ванны! Клянусь Кроносом, Нидом, Намиром и Локки, вы об этом пожалеете! А-а! закончил он, дрожа от ярости. 
— Быстро, — прошептал Крокетт Гру и Брокли Бун. — Встаньте так, чтобы он не мог добраться до яиц Кокатрис! 
— Они не в тронной, — с унылым видом объяснил Гру Магру. — Подгран вытаскивает их прямо их воздуха. 
— Ох! — простонал ошеломленный Крокетт. 
В стратегически важный момент Брокли Бун сполна проявила самые худшие свои инстинкты. С громким воплем восторга она сбила Крокетта с ног, пару раз пнула его и рванулась к Императору. 
Она успела нанести ему один увесистый удар, прежде чем Император со всего маху вдавил свой узловатый кулак в ее макушку, так что голова гномицы, казалось, буквально утонула в туловище. Пурпурный от ярости, Император протянул руку — и на его ладони засверкало желтое яйцо. 
Яйцо Кокатрис. 
Ревя, как разъяренный слон, Подгран швырнул его. В толпе гномов мгновенно очистился круг футов двадцать в диаметре. Взамен исчезнувших гномов в воздух поднялась дюжина летучих мышей. Они хлопали крыльями, еще больше увеличивая суматоху. 
Суматоха перешла в хаос. С криками ярости и восторга гномы бросились на своего правителя. 
— Бей! — выкрикивали сотни голосов, эхом отдаваясь от свода. 
Подгран выхватил из ниоткуда еще один кристалл — на этот раз зеленый. Тридцать семь гномов мгновенно превратились в земляных червей и были растоптаны. В образовавшуюся брешь Император кинул еще одно яйцо Кокатрис и еще одна группа атакующих исчезла, превратившись в мышей-полевок. 
Крокетт увидел, что один из кристаллов летит прямо к нему и кинулся бежать со всех ног. Он спрятался за сталагмитом и оттуда стал наблюдать за происходящим. Зрелище было не для слабонервных. 
Яйца Кокатрис взрывались нескончаемым потоком. Там, где это случалось, образовывался круг футов в двадцать диаметром. Те, кто оказывались на его границе, изменялись лишь частично. Например, Крокетт видел одного гнома с головой моли, другой стал червем от середины туловища и ниже. Еще один... Уф! Даже богато развитое воображение людей, вероятно, не смогло бы породить подобных чудищ. 
Жуткий грохот, наполнявший пещеру, нарушил покой сталагмитов, и они посыпались вниз. Все новые полчища гномов устремлялись в атаку, дабы тут же подвергнуться изменениям. Мыши, моли, летучие мыши и другие существа наполняли Пещеру Совета. Крокетт закрыл лицо руками и молился. 
Он убрал руки как раз тогда, когда Подгран выхватил из воздуха красный кристалл. 
Император помедлил и осторожно положил его рядом с собой. На свет появилось пурпурное яйцо, оно с треском ударилось о пол, и тридцать гномов превратились в жаб. 
Очевидно, только Подгран имел иммунитет против своего волшебства. Ряды нападающих быстро редели, ибо источник яиц Кокатрис был, казалось, неисчерпаем. Сколько пройдет времени, прежде чем очередь дойдет и до Крокетта? Он не мог прятаться в своем тайнике вечно. 
Крокетт остановил взгляд на красном кристалле, который Подгран с такой заботливостью отложил в сторону. Что-то такое вертелось в его памяти... что-то о яйце Кокатрис, которое может превращать гнома в человека. Ну конечно! Подгран не пользуется этим яйцом, потому что сам вид человека ненавистен гному. Если бы Крокетт только смог добраться до красного кристалла... 
Крокетт начал красться вдоль стены, пока не оказался неподалеку от того места, где стоял Подгран. На Императора налетела еще одна волна гномов, мгновенно превращенная в сов, и тут Крокетт добрался до красного кристалла. Тот показался ему жутко холодным. 
Крокетт уже собирался бросить его у своих ног, но вовремя одумался. Он находился в сердце Дорнсеф Маунтин, в лабиринте пещер. Ни одно человеческое существо не смогло бы выбраться отсюда, но гном мог, опираясь на свою ненависть к дневному свету. 
У самого лица Крокетта пролетела летучая мышь. Он был почти уверен, что она пискнула: "Ну и драка!" пародией на голос Брокли Бун. Однако, полной уверенности у него не было. Прежде чем бежать, он обвел пещеру взглядом. 
В ней царила полная неразбериха. Летучие мыши, моли, черви, утки и дюжины других существ летали, бегали, кусались, визжали, фыркали, рычали, бились и крякали повсюду. И повсюду метались гномы, — теперь их было немного — не больше тысячи — продолжая превращаться во что попало, отмечая тем самым места, в которых появлялся Император. Пока Крокетт наблюдал за этой сценой, несколько ящериц пробежали у его ног в поисках укрытия. 
— Бастовать вздумали?! — ревел Подгран. — Я вам покажу! 
Крокетт повернулся и побежал. Тронный зал был пуст, и он нырнул в первый же туннель. Там он сконцентрировался на дневном свете. Его левое ухо ощутило давление. Крокетт кинулся в этом направлении и бежал до тех пор, пока не увидел слева бокового прохода. Нырнув в него, он побежал еще быстрее. Шум битвы все более отдалялся. 
Крокетт крепко сжимал в руках яйцо Кокатрис. Что же было не так? Подграну следовало остановиться и начать переговоры. Только... только он этого не сделал. Мерзкий, злобный и глупый гном. Он, наверно, не остановится, пока не уничтожит все свое королевство. Эта мысль заставила Крокетта прибавить ходу. 
Давление света продолжало вести его вперед. Иногда он ошибался туннелем, но всегда, стоило ему лишь подумать о дневном свете, он чувствовал, в каком направлении ему бежать. Его короткие кривые ноги оказались на удивление быстрыми. 
Потом он услышал, что за ним кто-то бежит. 
Крокетт не стал оборачиваться. Поток ругательств, достигший его ушей, не позволял усомниться в личности преследователя. Подгран очистил Пещеру Совета от гномов и теперь намеревался разорвать на части Крокетта. И это было не самым фатальным из его многочисленных обещаний. 
Крокетт мчался вперед. Он летел по туннелю, как пуля. Реакция на свет вела его. Он страшно боялся, что не успеет добежать. Топот за его спиной становился все громче. Если бы Крокетт не был твердо уверен в обратном, он решил бы, что его настигает целая армия гномов. 
Быстрее! Быстрее! Но теперь Подгран был уже виден. Его рев сотрясал стены. Крокетт подпрыгнул, свернул за угол и увидел поток ослепительного света вдали. Это был дневной свет, каким он выглядит для глаз гнома. 
Он не успеет вовремя добраться до выхода. Подгран уже наступает ему на пятки. Еще несколько секунд, и эти корявые, ужасные руки вцепятся в горло Крокетту. 
И тут Крокетт вспомнил о яйце Кокатрис. Если он превратится в человека прямо сейчас, Подгран не сможет до него дотронуться. А он почти у входа в туннель. 
Крокетт остановился, развернулся и поднял яйцо. Раскусив его намерения, Император немедленно распростер обе руки и выхватил из воздуха полдюжины кристаллов. Он швырнул их прямо в Крокетта — в воздухе словно повисла радуга. Но Крокетт уже успел швырнуть оземь красный кристалл. Раздался треск. 
Драгоценность словно взорвалась, вокруг Крокетта замелькали красные искры. 
И тут обрушился потолок. 
Немного погодя Крокетт с трудом выбрался из обломков. Протерев глаза, он увидел, что путь во внешний мир по-прежнему открыт, и — благодарение Богу — дневной свет снова выглядит как обычно, а не слепящей белой дымкой. 
Крокетт посмотрел в сторону туннеля и замер. Из груды обломков, кряхтя, выбирался Подгран. Его ругательства, однако, не стали менее яростными. 
Крокетт повернулся и побежал, спотыкаясь о камни и падая. На бегу он успел увидеть, что Подгран смотрит на него. 
Некоторое время гном стоял, как громом пораженный. Потом издал вопль, повернулся и ринулся в темноту. 
Вскоре звук его быстрых шагов стих вдали. 
Крокетт с трудом перевел дыхание. 
Гномы боятся людей... вот оно! И теперь... 
Крокетт почувствовал даже большее облегчение, чем думал. В глубине души он сомневался, сработает ли заклинание, поскольку Подгран швырнул в него шесть или семь яиц Кокатрис. Но он успел разбить красный кристалл раньше. Даже странный серебристый свет, сопутствующий гномам, исчез. Глубины пещеры были совершенно темными... и молчаливыми. 
Крокетт направился к выходу. Выбравшись наружу, он растянулся под теплым предзакатным солнцем. Он находился недалеко от подножья Дорнсеф Маунтин среди зарослей ежевики. Сотней футов дальше фермер вспахивал плугом поле. 
Крокетт поковылял к нему. При его приближении человек обернулся. 
Некоторое время он стоял, как примерзший, потом заорал и бросился бежать. Его крики уже замерли вдали, когда Крокетт, вспомнив о яйцах Кокатрис, заставил себя оглядеть собственное тело. 
И тут закричал уже он. 
Но звук этот не был похож на те, что издавало человеческое горло. 
И все же он был вполне естественен... при данных обстоятельствах. 

Сим удостоверяется…

Дьявол выжал из себя улыбку.
— Знаете, — сказал он, — это как-то не принято… Я даже и не уверен…
— Короче, нужна вам моя душа или нет? — напрямик спросил Джеймс Фенвик.
— Нужна, конечно, — был ответ. — Но придется еще подумать. При данных обстоятельствах я что-то не представляю, как я ее получу…
— Ну, разве я так уж много прошу? — заметил Фенвик, потирая руки. — Всего-навсего бессмертия. Ума не приложу, почему до этого раньше никто не додумался. По-моему, дело верное. Ну, смелей же, смелей решайтесь. Или захотелось на попятную?
— Да нет, — поспешил заверить дьявол. — Просто… Знаете, Фенвик, я не уверен, отдаете ли вы себе отчет… Ведь бессмертие — это довольно долго…
— Вот именно. И весь вопрос — будет ему конец или нет. Бели да, вы получаете мою душу. Если нет… — Фенвик легонько махнул рукой. — Тогда выигрываю я.
— О, конец-то будет, — заявил дьявол мрачно, даже зловеще. — Просто в настоящее время я как-то не хотел бы брать на себя такое долгосрочное обязательство. Вам не понравится быть бессмертным, Фенвик, поверьте мне…
— Ха, — сказал Фенвик.
— Не понимаю. И чего вам так приспичило с этим бессмертием?.. — Дьявол раздраженно постукивал кончикам хвоста по ковру.
— Мне? Ничуть, — изрек Фенвик. — По сути дела, бессмертие — это просто попутно… Главное, мне хотелось бы кое-что предпринять, не опасаясь последствий…
— Я мог бы это для вас устроить, — тут же нашелся дьявол.
— Но тогда, — Фенвик поднял руку, чтобы его не перебивали, — договор на том, естественно, и кончался бы. А так я приобретаю не только запас всевозможных иммунитетов, но вдобавок еще и бессмертие. Принимаете мои условия — хорошо, не хотите — не надо…
Дьявол встал и принялся, нахмурившись, мерить комнату шагами. Прошло какое-то время, прежде чем он поднял голову.
— Ладно, — сказал он деловым тоном. — Я согласен.
— Правда?.. — Фенвик вдруг почувствовал известное разочарование. Час пробил, пора ставить точку, но, может статься… Он посмотрел неуверенно на зашторенное окно. — А как… как же вы это сделаете?..
— Биохимия, — сказал дьявол. Теперь он решился и, казалось, был совершенно уверен в себе. — И квантовая механика. Ваш организм получит способность к регенерации, а, кроме того, придется осуществить кое-какие пространственно-временные изменения. Вы приобретете полную независимость от внешней среды. Среда — нередко самый фатальный фактор…
— А я? Я останусь таким же, как был, видимым, осязаемым, без обмана?
— Какой еще обман! — дьявол принял оскорбленный вид. — Если уж говорить об обмане, так, мне сдается, это вы пытаетесь надуть меня, а не наоборот. Нет, нет, Фенвик! Обещаю вам, вы получите по договору сполна. Станете закрытой системой, как Ахилл. Совсем закрытой, за исключением пятки. Понимаете сами, должна же быть какая-то уязвимая точка…
— Нет, — быстро вставил Фенвик, — так я не согласен.
— Боюсь, тут уж ничего не попишешь. Закрытая система обезопасит вас от любых внешних воздействий. А внутри системы будете только вы. Система — это же и есть вы. И это в ваших собственных интересах оставаться хотя бы чуточку уязвимым… — Дьявол махнул хвостом по ковру. Фенвик встревожился и пристально глядел на него. — Ведь если со временем вы сами решите прекратить свою жизнь, даже я не смогу защитить вас. Подумайте, в самом деле, ведь через несколько миллионов лет вам, может, и захочется умереть…
— Как не вспомнить Титона! — воскликнул Фенвик. — Я сохраню и молодость, и здоровье, и внешность, и все способности…
— Конечно, конечно. Я сам не заинтересован в том, чтобы вас обманывать, условия меня устраивают. Я имел в виду, что вас, быть может, одолеет самая обыкновенная скука…
— А вы — вы скучаете?
— Бывало, — признался дьявол.
— Вы бессмертны?
— Естественно.
— Тогда почему же вы себя не убили? Или не смогли?
— Смог, — ответил дьявол уныло, — в том-то и дело, что смог… Давайте лучше поговорим об условиях нашего контракта. Бессмертие, молодость, здоровье… неуязвимость во всем за единственным исключением самоубийства. В обмен я получаю вашу душу после вашей смерти.
— Зачем? — неожиданно полюбопытствовал Фенвик.
Дьявол взглянул на него угрюмо.
— Ваше падение, как и падение каждой новой души, заставляет меня на минутку забыть о своей… — Он сделал нетерпеливое движение. — Однако все это софистика. Вот… — Он выхватил из воздуха свиток пергамента и гусиное перо. — Вот наше соглашение.
Фенвик прочел весь свиток с полным вниманием. В одном месте он поневоле остановился и поднял глаза на дьявола.
— Это еще что? — спросил он. — Я не знал, что надо оставлять залог…
— Разумеется, мне нужен своего рода залог. Или вы представите поручителя?
— Нет, конечно, — признался Фенвик. — Боюсь, такого не сыщешь даже в камере смертников. Какой же это залог?
— Кое-что из ваших воспоминаний. Все они, к вашему сведению, подсознательные.
Фенвик задумался.
— Стало быть, амнезия… А если мне нужны моя воспоминания?
— Но не эти. Амнезия — это когда исчезают сознательные воспоминания. А отсутствия той их части, которую я хочу, вы даже и не заметите…
— Это душа?
— Нет, — хладнокровно ответил дьявол. — Это лишь часть души, нужная часть, конечно, иначе она не представляла бы для меня никакой ценности. Но основная часть души останется при вас до той поры, пока вы сами не пожелаете передать мне ее посмертно. Вот тогда я соединю все вместе и завладею вашей душой. Однако это, безусловно, будет очень не скоро, а вы тем временем не испытаете никаких неудобств…
— Если я внесу оговорку такого рода в контракт, вы его подпишете?
Дьявол кивнул. Фенвик сделал на полях небрежную приписку и сразу же, покуда на острие пера не просохла кровь, поставил под договором свое имя.
— Вот, готово…
Дьявол изобразил на лице бесконечное долготерпение и подписался сам. Потом он взмахнул свитком, и тот растворился в воздухе.
— Ну что ж, — сказал дьявол, — превосходно. Теперь, пожалуйста, встаньте. Нужно произвести некоторые изменения в железах… — Лапы его безболезненно вошли Фенвику в грудь и совершили одно за другим несколько мелких быстрых движений. — Щитовидка… другие эндокринные… все эти железы можно переустроить так, чтобы ваш организм бесконечно регенерировал. Повернитесь, пожалуйста…
В зеркале над камином Фенвик увидел, как лапа страшного гостя тихонько влезла ему в затылок. На мгновение закружилась голова.
— Зрительный бугор, шишковидное тело… — бормотал дьявол. — Пространственно-временное восприятие субъективно… Так… Вот вы уже и независимы от внешней среды… Нет, еще минуточку. Осталось только…
Он крутанул кистью и быстро выдернул лапу — нет, кулак, плотно сжатый кулак, — из головы Фенвика. В ту же секунду Фенвик ощутил странную приподнятость.
— Что это вы сделали? — спросил он, оборачиваясь.
Рядом никого не было. Дьявол исчез.
А вдруг — а вдруг это был просто-напросто сон? Что ж тут удивительного — после таких событий кто угодно засомневается, не бредит ли он наяву. Галлюцинации редки, но ведь случаются… Выходит, он теперь бессмертен и неуязвим. Однако если верить здравому смыслу, все это психоз, да и только. Доказательства — какие у него доказательства?
Ну а сомнения — какие есть основания для сомнений? Бессмертие — это же не пустяк, это ощутимо. Внутренняя уверенность в безграничном благополучии. Переустройство желез, вот так штука! Мой организм теперь функционирует как никогда раньте, как никогда еще не функционировал ничей организм. Я теперь закрытая, самовосстанавливающаяся система, над которой ничто не властно, даже время…
Им овладело неведомое, все нарастающее ощущение счастья. Он закрыл глаза и вызвал в памяти самые ранние, самые первые свои впечатления. Солнечный зайчик дрожит на полу веранды… Муха жужжит… А его, утонувшего в тепле, качает, качает… Память не осознавала потери, мысль свободно путешествовала в прошлом. Равномерные взмахи и скрип качелей на детской площадке, а в церкви — гулкая, пугающая тишина. Дощатый ящик сельского клуба. Шершавая мокрая губка, обтирающая ему лицо, и голос матери…
Неуязвимый и бессмертный, он пересек комнату, открыл дверь, прошел по короткому коридору. Каждое движение наполняло его чувством удивительной легкости, полнейшей радости бытия. Он приоткрыл тихонько другую дверь и заглянул за нее. Мать спала, откинувшись на груду подушек.
Фенвик был так счастлив, так счастлив…
Он подошел поближе, обогнул на цыпочках кресло-каталку, постоял у кровати, глядя на мать. Потом осторожно высвободил одну подушку, поднял ее и прижал — сперва легонько — двумя руками к лицу спящей.
Поскольку этот рассказ — отнюдь не хроника грехов Джеймса Фенвика, очевидно, нет и необходимости во всех деталях расписывать, по каким ступеням он прошагал, чтобы за какие-нибудь пять лет добиться звания Худшего Человека на Земле. Желтые газеты упивались им. Были, конечно, люди и похуже его, но все они были смертны, уязвимы, а потому скрытны.
В основе его поведения лежала и крепла с каждым днем уверенность, что он, Фенвик, есть единственная постоянная в этом скоротечном мире. “Дни их как трава”, — размышлял он, наблюдая за людьми — своими братьями во сатане, когда те собирались толпами у алтарей, таких отталкивающе-никчемных. Это было еще на заре его карьеры, он тогда исследовал собственные ощущения, следуя традиционным представлениям и предрассудкам; позже он отверг подобное занятие как мальчишество.
Он был свободен в своих поступках, идеально свободен, его наполняла непрестанная и восхитительная уверенность в собственном благополучии, и он экспериментировал со многими сторонами бытия. Путь его был устлан посрамленными присяжными и недоумевающими адвокатами. “Современный Калигула! — восклицала газета “Нью-Йорк ньюс”, объясняя своим читателям на примерах, кто такой был Калигула. — Неужели ужасные обвинения, выдвинутые против Джеймса Фенвика, реальны?”
Но по той ли, по другой ли причине осудить его никогда не удавалось. Обвинения проваливались одно за другим. Дьявол не обманывал — Фенвик действительно представлял собой закрытую систему, независимую от окружающей среды, и свою независимость он продемонстрировал на множестве процессов. Сам он так и не сумел понять, каким же образом дьявол всякий раз добивается успеха. Надобность в настоящем чуде если и являлась, то чрезвычайно редко.
Однажды некий разорившийся банкир, полагавший — и на редкость справедливо — что виновник краха Фенвик, выпустил пять пуль прямехонько ему в сердце. Пули срикошетировали. Свидетелей этому было только двое — Фенвик и банкир. Тот решил, наверное, что противник невредим благодаря какой-нибудь стальной жилетке, и последнюю, шестую пулю направил Фенвику в голову. Результат был тот же. Банкир попробовал еще раз, теперь ножом. Фенвика заело любопытство — он решил не защищаться: что получится? Получилось то, что банкир в конце концов сошел с ума.
Прямо и недвусмысленно присвоив подвернувшееся состояние, Фенвик принялся приумножать его. Обвинения, как и прежде, сыпались со всех сторон, но из этого по-прежнему ничего не выходило. Требовались особые усилия, чтобы каждое очередное преступление непременно относилось к разряду караемых смертной казнью, но не так уж сложно оказалось разработать на сей счет свою методику, и богатство Фенвика и власть умножались час от часу.
Слава про него шла самая дурная. Однако вскоре он решил, что славы еще мало, и возжаждал восхищения. Добиться восхищения было несколько труднее — Фенвик не собрал еще таких богатств, которые поставили бы их владельца вне морали, сделали бы его неподсудным общественному мнению. Впрочем, это было поправимо. Через десять лет после сделки с дьяволом Фенвик, может, и не был еще могущественнейшим человеком на Земле, но, безусловно, был могущественнейшим в Соединенных Штатах. Он добился того восхищения и той известности, о которых, как ему казалось, мечтал.
И все-таки чего-то недоставало. Высказывал же дьявол предположение, что через несколько миллионов лет Фенвику самому захочется умереть со скуки. Но прошло всего десять лет, и в один прекрасный летний день Фенвик был слегка шокирован открытием — он не знал, он просто не знал, что же ему делать дальше.
Со всей возможной тщательностью он исследовал свое состояние. “Это и есть скука?” — спросил он себя. Если так, то даже скука не была неприятной. Проступала в ней некая восхитительная расслабленность, словно он лежал на плаву в теплой океанской воде. Пожалуй, расслабленность была даже слишком явной.
“Если это и все, что дает бессмертие, — говорил он себе, — стоило ли копья ломать? Состояние, конечно, приятное, но продать ради него душу?.. Должно же найтись что-нибудь такое, что вывело бы меня из этой дремоты!..”
Он опять экспериментировал. Не прошло и пяти лет, как он опять лишился благосклонности общества, растерял ее оттого, что все более и более судорожно пытался выкарабкаться из удушливой безмятежности. Пытался — и не мог. Самые чудовищные, ужасающие ситуации не производили на него ровно никакого впечатления. Других они обратили бы в камень, повергли бы в трепет — Фенвик не ощущал ничего, кроме полного безразличия.
С чувством глухого отчаяния — но и оно не могло нарушить его спокойствия — Фенвик обнаруживал, что начинает терять контакт с родом человеческим. Люди были смертны, и они, казалось, уходят от него в какую-то нереальную даль. Ведь даже земля под ногами уже не была для него незыблемой — со временем, думал он, ему придется наблюдать движение геологических приливов…
Наконец, он обратился к области интеллекта. Он стал рисовать и пописывать и помаленьку заниматься науками. Это было интересно, но лишь до известного предела. Рано или поздно он неизбежно наталкивался на некий барьер, на запертую в сознании дверь, и за ней, за дверью, не было ничего, кроме все того же убаюкивающего спокойствия, и в этом спокойствии растворялся без следа былой интерес. В нем, в нем самом чего-то явно не хватало.
Постепенно зрело подозрение. Оно то всплывало к самой поверхности, то опять, под нажимом нового увлечения, пряталось в глубину. Но в конце концов оно прорвалось из подсознания в сознание.
Однажды утром Фенвик очнулся от сна и сразу же сел в кровати, будто его подтолкнула чья-то невидимая рука.
— Чего-то во мне не хватает, — сказал он про себя. — Это факт. Но чего?..
Он задумался. Как давно не хватает этого — того, чего не хватает? Ответа не было — сперва не было. Глубокая, неодолимая безмятежность не отпускала, укачивала его, не давала сосредоточиться. Эта-то безмятежность и была важной частью его беды. Как давно она овладела им? Очевидно, со дня заключения договора. Чем она вызвана? Ну, все эти годы он считал, что просто-напросто благополучием в каждом уголке, в каждой клеточке его организма, функционирующего идеально и вечно. А если это на самом деле нечто большее? Если его сознание нарочито притуплено, чтобы он и не заподозрил, что совершена кража?..
Кража?.. Сидя в кровати среди тяжелых шелковых простыней, глядя на бледный июньский рассвет за окном, Джеймс Фенвик вдруг узрел всю возмутительную правду. Под одеялом он звонко стукнул себя по колену.
— Моя душа! — крикнул он невозмутимому восходу. — Он обманул меня! Он украл у меня душу!..
Стоило лишь ухватиться за эту мысль, и она показалась Фенвику настолько очевидной, что оставалось диву даваться, как же он не заметил подвоха сразу. Дьявол хитер и бесчестен, он предвосхитил расплату — и отнял у Фенвика душу немедля. Если и не всю, то, по крайней мере, главную ее часть. И Фенвик, стоя перед зеркалом, сам наблюдал за тем, как дьявол это проделал. Тут не могло оставаться, видимо, и тени сомнения. Ибо в нем определенно чего-то недоставало. Сколько раз он будто останавливался перед запертой в сознании дверью, и дверь не могла перед ним открыться потому лишь, что в нем не хватало главного — утраченной, украденной души…
Какой же прок в бессмертии без этого загадочного нечто, которое и придает бессмертию самый смак? Он не в силах вкусить от возможностей вечной жизни по той причине, что у него отобрали самый ключ к бытию…
— Кое-что из воспоминаний, а?.. — усмехнулся он, осмысливая заново, что сказал тогда дьявол и как подчеркнуто небрежен был, когда дошло до залога.
— И я даже не замечу их отсутствия, а?.. А на деле-то это самая что ни на есть сердцевина моей души!..
Он стал припоминать фольклор и мифологию, персонажей, у которых не было души. Маленькая русалочка, девушка-тюлень, кто-то там из “Сна в летнюю ночь” — оказывается, в мифологии это было вполне обыкновенное явление. И те, кто лишился души, страстно желали заполучить ее снова любой ценой. Дело тут, понимал теперь Фенвик, вовсе не в пережитках язычества в сознании ряда авторов. Нынешнее его положение было, что ни говори, уникально — он-то узнал, что по душе можно искренне тосковать.
Теперь он понял, как много потерял, и им завладело мучительное, непереносимое чувство утраты. Такое же, наверное, чувство мучило русалочку и всех остальных. Как и он, все они были бессмертны. Людьми они, правда, не были, но, по-видимому, тоже познали этот странный мир полнейшей свободы, легкомысленной и беспечной; ведь даже сейчас между Фенвиком и его потерей иной раз вырастала стена крайнего ко всему безразличия… Разве боги, по преданию, не проводили дни свои в нескончаемом бездумном веселье? Они смеялись и пели, танцевали и пили — и никогда не ведали ни усталости, ни тоски…
До каких-то пор это было просто замечательно. Но раз уж заподозрил неладное, то теряешь вкус к олимпийской жизни и жаждешь заполучить свою душу обратно, чего бы это ни стоило. Почему? Дать логичное объяснение Фенвик не смог бы. Он знал, что не ошибается, знал — и все…
В тот же миг прохладный летний восход всколыхнулся, и между Фенвиком и окном вырос дьявол. Фенвик поневоле вздрогнул.
— Договор был на вечность, — сказал он.
— Да, был, — сказал дьявол. — Но этот пункт можно и аннулировать…
— Я ничего аннулировать не намерен, — заявил Фенвик резко. — И как это, собственно, получилось, что вы объявились именно здесь и сейчас?
— Мне показалось, вы меня звали, — сказал дьявол. — Вы хотели поговорить со мной? Мне показалось, я уловил в вашем сознании нотку отчаяния. Как вы себя чувствуете? Скука не одолела еще? Не хотите ли разом все прекратить?..
— Конечно, нет. А если бы и хотел, так разве потому, что вы меня обманули. Не откажитесь объяснить: что это вы забрали у меня из головы в день нашего договора?
— Мне не хотелось бы вдаваться в подробности, — ответил дьявол, слегка помахивая хвостом.
— А мне хотелось бы! — вскричал Фенвик. — Вы мне сказали, что это только воспоминания, отсутствия которых я и не замечу…
— Так оно и было, — усмехнулся дьявол.
— Это была душа! Моя душа!.. — Фенвик зло хватил рукой по одеялам. — Вы надули меня. Забрали у меня душу авансом, и я не могу теперь наслаждаться бессмертием, которое я за нее купил. Вопиющее нарушение контракта!..
— Что же вас беспокоит? — спросил дьявол.
— Мне кажется, есть довольно много вещей, которые принесли бы мне удовольствие, заполучи я обратно душу. Будь у меня душа, я мог бы заняться музыкой и стать великим музыкантом. Музыку я всегда любил, а теперь передо мною — вечность… Или, допустим, я мог бы взяться за математику. Или заняться ядерной физикой — с моими-то возможностями в смысле времени и денег, и все ученые мира к моим услугам; пожалуй, нет и предела тому, чего бы я мог достигнуть. Мог бы даже взорвать весь мир и лишить вас всех будущих душ. Как бы вам это понравилось?..
Дьявол хмыкнул и почистил когти о рукав.
— Не смейтесь, — продолжал Фенвик. — Это сущая правда. Я мог бы изучить медицину и продлить человеческую жизнь. Мог бы изучить политику и экономику и положить конец всем войнам и страданиям. Мог бы изучить криминалистику и заполнить ад новообращенными душами. Мог бы сделать все, что угодно, обладай я вновь своей душой. А без нее, без души, ну… все слишком… слишком спокойно. — Он печально опустил плечи. — Словно я отрезан от человечества. Что я ни делаю — ни к чему. А я все равно спокоен и беззаботен. Я даже не несчастлив. И все же не представляю себе, что делать дальше. Я…
— Другими словами, вас одолела скука, — сказал дьявол. — Извините, что не могу вам по этому случаю посочувствовать…
— Другими словами, вы надули меня, — сказал Фенвик. — Отдайте мне мою душу!
— Я ведь сказал вам, что я у вас взял, и сказал совершенно точно…
— Мою душу!
— Вовсе нет, — заверил его дьявол. — Боюсь, что сейчас мне придется вас оставить…
— Мошенник! Отдай мне мою душу!..
— Попробуйте заставьте меня, — осклабился дьявол. Первый луч восходящего солнца ворвался в прохладу спальни, и дьявол, будто того и ждал, растворился в нем и исчез.
— Ну хорошо, — сказал Фенвик в пространство. — Очень хорошо. Я попробую.
Он не стал терять времени. Во всяком случае, потерял его не больше, чем заставляло это нелепое, не признающее забот спокойствие.
“Как же мне на него нажать? — спрашивал себя Фенвик. — Устроить ему обструкцию? Не вижу как. Тогда, быть может, лишить его чего-то, что он ценит? Что же он ценит? Души. Всякие души. Мою вот, в частности. Гм-м… — Он задумчиво нахмурился. — Я бы мог, например, покаяться…”
Фенвик размышлял об этом весь день. Мысль увлекла его, но в то же время она каким-то образом сама себя опровергала. Предсказать последствия подобного поступка было совершенно невозможно. Да и неясно было, как приняться за дело. Уж слишком скучной представлялась идея посвятить всю жизнь свою добрым делам.
Вечером он вышел из дому и бродил один по сумеречным улицам, погруженный в тяжкие раздумья. Прохожие скользили мимо зыбкими тенями, отраженными на экране времени. Воздух был покоен и свеж, и если бы не эта гнетущая несправедливость, если бы не бесцельность, не никчемность бессмертия, за которое он так дорого заплатил, он, наверное, ощутил бы полное умиротворение.
Но вот звуки музыки вторглись в сознание, он поднял голову и увидел себя у входа в собор. Призрачные люди поднимались и спускались по ступеням. Изнутри накатывались, волна за волной, звуки органа, слышалось пение, и в воздухе носился слабый запах ладана. Все это, бесспорно, производило впечатление.
“Я бы мог зайти туда, пасть перед алтарем и во всеуслышание крикнуть, что каюсь”, — подумал Фенвик. Он поставил даже ногу на ступеньку, но затем помедлил, рассудив, что все равно не решится. Собор был слишком уж впечатляющим. Он бы чувствовал себя круглым идиотом. И все же…
В нерешительности он побрел дальше. Он брел и брел, покуда его размышления опять не прервала музыка. На сей раз он оказался у незастроенного участка, где раскинула свои крылья палатка странствующего проповедника. Изнутри доносился изрядный шум. Музыка неистово билась в парусиновые стенки. В нее вплеталось пение, крики мужчин и женщин…
Фенвик остановился, подчиняясь вспыхнувшей вдруг надежде. Здесь его покаяние, надо полагать, не привлечет к себе почти ничьего внимания. Он помедлил секунду и вошел.
В палатке было шумно, тесно и суматошно. Но прямо перед Фенвиком меж скамейками тянулся проход к подобию алтаря, у подножия которого толпились люди, взвинченные, казалось, до предела. Над толпой распростер свои руки оратор, он стоял за импровизированной кафедрой, взвинченный еще сильнее, чем его паства.
Фенвик бросил взгляд вдоль прохода.
“Как же мне это сформулировать? — думал он, потихоньку продвигаясь вперед. — Просто: я каюсь? Или что-нибудь вроде: я продал душу дьяволу и настоящим расторгаю договор? Нужна ли тут какая-нибудь специальная терминология?..”
Он почти уже добрался до алтаря, когда перед ним возникло слабое мерцание и сквозь мерцание проступили красноватые контуры дьявола — этакий трехмерный набросок в пыльном воздухе.
— Я на вашем месте не стал бы этого делать, — вымолвило видение.
Фенвик усмехнулся и прошел сквозь него. Тогда, собравшись с духом, дьявол явился перед Фенвиком в истинном своем обличье и загородил собой дорогу.
— Ну зачем устраивать такие сцены? — сказал он раздраженно. — Не могу вам передать, насколько мне здесь неуютно. Будьте любезны, Фенвик, не валяйте дурака…
Несколько человек в толпе глянули на дьявола с любопытством, но никто из них не выказал чрезмерного интереса. Большинство, вероятно, приняли его за переодетого служителя, а те, кому доводилось видывать его во плоти, то ли попривыкли к зрелищу, то ли посчитали данное явление при данных обстоятельствах вполне уместным. Никого оно в общем-то особенно не взволновало.
— Прочь с дороги! — сказал Фенвик. — Я решился.
— Вы мухлюете, — жалостно пробормотал дьявол. — Я вам этого позволить не могу.
— Сам смухлевал, — напомнил ему Фенвик. — Попробуй останови меня…
— И остановлю, — заявил дьявол, вытянув свои когтистые лапы.
Фенвик расхохотался.
— Я же теперь закрытая система. Ты мне ничего не можешь сделать. Вспоминаешь?..
Дьявол заскрежетал зубами. Фенвик оттолкнул зловещую фигуру и двинулся вперед. За своей спиной он услышал:
— Ну ладно, Фенвик. Вы победили.
Фенвик обернулся и облегченно вздохнул:
— Так вы вернете мне мою душу?
— Я верну вам то, что взял в качестве залога, только вам это наверняка не понравится…
— Давайте ее сюда, — сказал Фенвик. — Я не верю ни единому вашему слову.
— Я отец лжи, — заметил дьявол, — но на этот раз…
— Нечего, нечего, — перебил его Фенвик. — Отдавайте мою душу!
— Только не здесь. Здесь мне очень неудобно. Следуйте за мной. Да не бойтесь вы, я просто хочу перенести вас в вашу собственную квартиру. Мы должны остаться одни…
Он поднял лапы и очертил вокруг себя и Фенвика коробочку — четыре стены в эскизе. В тот же миг исчезли напирающая толпа, шум, крики и вокруг поднялись стены роскошной квартиры. Слегка запыхавшись, Фенвик пересек знакомую комнату и выглянул в окно. Не оставалось сомнений, он был дома.
— Это ловко, — поздравил он дьявола. — А теперь, отдавайте мою душу…
— Я отдам лишь то, что забрал. Никакого нарушения контракта не было, но раз уж мы условились… Но предупреждаю вас по чести: вам это вовсе не понравится.
— Нечего тут темнить, — отрезал Фенвик. — Вы же нипочем не сознаетесь, что смухлевали…
— Я вас предупредил, — сказал дьявол.
— Давайте ее сюда!
Дьявол пожал плечами. Потом он засунул лапу себе в грудь, пошарил там, приговаривая: “Я эту штуку спрятал, чтоб не испортилась”, — вынул плотно сжатый кулак.
— Повернитесь, — приказал дьявол.
Фенвик повернулся. Он почувствовал, будто прохладный ветерок повеял от затылка через голову…
— Стойте спокойно! — прикрикнул дьявол у него за спиной. — Это займет минуту—другую. Знаете, Фенвик, вы дурак. Я рассчитывал на лучшее развлечение, а то ни за что не стал бы тратить время на этот фарс. Мой бедный глупенький друг, не душу я у вас забрал, а, как и говорил вам, лишь некоторые подсознательные воспоминания…
— Тогда почему же, — спросил раздраженно Фенвик, — я не в состоянии наслаждаться своим бессмертием? Что же это за капкан, останавливающий меня на пороге всего, что бы я ни задумал? Мне надоело быть божеством, если бессмертие остается единственным моим достоянием, если я не получаю настоящего от него удовольствия…
— Да не шевелитесь вы! — сказал дьявол. — Ну, так вот. Дорогой мой Фенвик, никакой вы не бог. Вы самый обыкновенный ограниченный человек. Собственная ограниченность — вот и все, что стоит у вас на пути. Да вы и за миллион лет не стали бы ни великим музыкантом, ни великим политиком и никаким другим великим из ваших грез! Нету в вас этого, просто нет, и бессмертие тут совершенно ни при чем. Как ни странно… — Дьявол сокрушенно вздохнул. — Как ни странно, те, кто заключает сделки со мной, никогда не способны воспользоваться тем, что я им даю. Наверное, все дело в том, что это свойство посредственности — надеяться получить что-нибудь за так, задаром. Вы, дорогой мой, совершеннейшая посредственность…
Прохладный ветерок прекратился.
— Ну вот и все, — заметил дьявол. — Вот я и вернул вам все, что взял. По фрейдистской терминологии, это всего лишь ваше супер-эго, ваше “сверх-я”…
— Мое “сверх-я”? — откликнулся Фенвик, оборачиваясь. — Я что-то не…
— Не понимаю? — закончил за него дьявол и вдруг широко осклабился. — Еще поймете. Это структура раннего познания, встроенная в ваше подсознание. Она направляет ваши импульсы по каналам, приемлемым для общества. Другими словами, мой бедный Фенвик, я только что вернул вам вашу совесть. Отчего же, как вы считаете, вам было так легко и беспечно все эти годы?..
Фенвик сделал вдох, собирался ответить — и не успел.
Дьявол испарился. Он, Фенвик, был в комнате один.
Впрочем, нет, не совсем один. Над камином висело зеркало, и в этом зеркале он увидел свои испуганные глаза. Какое-то мгновение — и “сверх-я” возобновило в его сознании прерванную на многие годы работу.
Подобно карающей деснице, на Фенвика обрушилась, потрясая и сокрушая, память обо всем, что он совершил. Он вспомнил все свои преступления. Все до единого. Каждый свой непростительный шаг, каждый бесчеловечный поступок за последние двадцать лет.
Ноги под ним подкосились. Мир померк с заунывным воем. Вина свалилась ему на плечи грузом, под которым он еле мог устоять. Все, что он наблюдал, все, что совершил за годы, когда беззаботно сеял зло, собралось в жуткие образы, сокрушало мозг громами, испепеляло молниями. Нестерпимые муки совести клокотали в душе, разрывали ее на части. Он поднял руки к глазам, чтобы отогнать видения, но не мог, не мог отогнать память…
Он повернулся и, шатаясь, ринулся к дверям спальни. Рванул их на себя. Чуть не падая, вбежал в комнату, сунул руку в ящик. Вытащил пистолет. Поднял к виску…
И за его спиной вырос дьявол.

"Все тенали бороговы…"

Нет смысла описывать ни Унтахорстена, ни его местонахождение, потому что, во-первых, с 1942 года нашей эры прошло немало миллионов лет, а во-вторых, если говорить точно, Унтахорстен был не на Земле. Он занимался тем, что у нас называется экспериментированием, в месте, которое мы бы назвали лабораторией. Он собирался испытать свою машину времени.
Уже подключив энергию, Унтахорстен вдруг вспомнил, что Коробка пуста. А это никуда не годилось. Для эксперимента нужен был контрольный предмет — твёрдый и объёмный, в трех измерениях, чтобы он мог вступить во взаимодействие с условиями другого века. В противном случае, по возвращении машины Унтахорстен не смог бы определить, где она побывала. Твёрдый же предмет в Коробке будет подвергаться энтропии и бомбардировке космических лучей другой эры, и Унтахорстен сможет по возвращении машины замерить изменения как качественные, так и количественные. Затем в работу включатся Вычислители и определят, где Коробка побывала в 1000000 году Новой эры, или в 1000 году, или, может быть, в 0001 году.
Не то чтобы это было кому-нибудь интересно, кроме самого Унтахорстена. Но он во многом был просто ребячлив.
Времени оставалось совсем мало. Коробка уже засветилась и начала содрогаться. Унтахорстен торопливо огляделся и направился в соседнее помещение. Там он сунул руку в контейнер, где хранилась всякая ерунда, и вынул охапку каких-то странных предметов. Ага, старые игрушки сына Сновена. Мальчик захватил их с собой, когда, овладев необходимой техникой, покидал Землю. Ну, Сновену этот мусор больше не нужен. Он перешёл в новое состояние и детские забавы убрал подальше. Кроме того, хотя жена Унтахорстена и хранила игрушки из сентиментальных соображений, эксперимент был важнее.
Унтахорстен вернулся в лабораторию, швырнул игрушки в Коробку и захлопнул крышку. Почти в тот же момент вспыхнул контрольный сигнал. Коробка исчезла. Вспышка при этом была такая, что глазам стало больно.
Унтахорстен ждал. Он ждал долго.
В конце концов он махнул рукой и построил новую машину, но результат получился точно такой же. Поскольку ни Сновен, ни его мать не огорчились пропажей первой порции игрушек, Унтахорстен опустошил контейнер и остатки детских сувениров использовал для второй Коробки.
По его подсчётам, эта Коробка должна была попасть на Землю во второй половине XIX века Новой эры. Если это и произошло, то Коробка осталась там.
Раздосадованный, Унтахорстен решил больше не строить машин времени. Но зло уже свершилось. Их было две, и первая…

Скотт Парадин нашёл её, когда прогуливал уроки.
К полудню он проголодался, и крепкие ноги принесли его к ближайшей лавке. Там он пустил в дело свои скудные сокровища, экономно и с благородным презрением к собственному аппетиту. Затем отправился к ручью поесть.
Покончив с сыром, шоколадом и печеньем и опустошив бутылку содовой, Скотт наловил головастиков и принялся изучать их с некоторой долей научного интереса. Но ему не удалось углубиться в исследования. Что-то тяжёлое скатилось с берега и плюхнулось в грязь у самой воды, и Скотт, осторожно осмотревшись, заторопился поглядеть, что это такое.
Это была Коробка. Та самая Коробка. Хитроумные приспособления на её поверхности Скотту ни о чём не говорили, хотя, впрочем, его удивило, что вся она оплавлена и обуглена. Высунув кончик языка из-за щеки, он потыкал Коробку перочинным ножом — хм! Вокруг никого, откуда же она появилась? Наверно, её кто-нибудь здесь оставил, из-за оползня она съехала с того места, где прежде лежала.
— Это спираль, — решил Скотт, и решил неправильно. Эта штука была спиралевидная, но она не была спиралью из-за пространственного искривления.
Но ни один мальчишка не оставит Коробку запертой, разве что его оттащить насильно. Скотт ковырнул поглубже. Странные углы у этой штуки. Может, здесь было короткое замыкание, поэтому? — Фу-ты! — Нож соскользнул. Скотт пососал палец и длинно, умело выругался.
Может, это музыкальная шкатулка?
Скотт напрасно огорчался. Эта штука вызвала бы головную боль у Эйнштейна и довела бы до безумия Штайнмеца. Все дело было, разумеется, в том, что Коробка ещё не совсем вошла в тот пространственно-временной континуум, в котором существовал Скотт, и поэтому открыть её было невозможно. Во всяком случае, до тех пор, пока Скотт не пустил в ход подходящий камень и не выбил эту спиралевидную неспираль в более удобную позицию.
Фактически он вышиб её из контакта с четвёртым измерением, высвободив пространственно-временной момент кручения. Раздался резкий щелчок. Коробка слегка содрогнулась и лежала теперь неподвижно, существуя уже полностью. Теперь Скотт открыл её без труда.
Первое, что попалось ему на глаза, был мягкий вязаный шлем, но Скотт отбросил его без особого интереса. Ведь это была всего-навсего шапка. Затем он поднял прозрачный стеклянный кубик, такой маленький, что он уместился на ладони — слишком маленький, чтобы вмещать какой-то сложный аппарат. Моментально Скотт разобрался, в чём дело. Стекло было увеличительным. Оно сильно увеличивало то, что было в кубике. А там было нечто странное. Например, крохотные человечки…
Они двигались. Как автоматы, только более плавно. Как будто смотришь спектакль. Скотта заинтересовали их костюмы, а ещё больше то, что они делали. Крошечные человечки ловко строили дом. Скотту подумалось, хорошо бы дом загорелся, он бы посмотрел, как тушат пожар.
Недостроенное сооружение вдруг охватили языки пламени. Человечки с помощью множества каких-то сложных приборов ликвидировали огонь.
Скотт очень быстро понял, в чём дело. Но его это слегка озадачило. Эти куклы слушались его мыслей! Когда он сообразил это, то испугался и отшвырнул кубик подальше. Он стал было взбираться вверх по берегу, но передумал и вернулся. Кубик лежал наполовину в воде и сверкал на солнце. Это была игрушка. Скотт чувствовал это безошибочным инстинктом ребёнка. Но он не сразу поднял кубик. Вместо этого он вернулся к коробке и стал исследовать то, что там оставалось.
Он спрятал находку в своей комнате наверху, в самом дальнем углу шкафа. Стеклянный кубик засунул в карман, который уже и так оттопыривался, — там был шнурок, моток проволоки, два пенса, пачка фольги, грязная марка и обломок полевого шпата.
Вошла вперевалку двухлетняя сестра Скотта, Эмма, и сказала: «Привет!»
— Привет, пузырь, — кивнул Скотт с высоты своих семи лет и нескольких месяцев. Он относился к Эмме крайне покровительственно, но она принимала это как должное. Маленькая, пухленькая, большеглазая, она плюхнулась на ковёр и меланхолически уставилась на свои башмачки.
— Завяжи, Скотти, а?
— Балда, — сказал Скотт добродушно, но завязал шнурки. — Обед скоро?
Эмма кивнула.
— А ну-ка покажи руки. — Как ни странно, они были вполне чистые, хотя, конечно, не стерильные. Скотт задумчиво поглядел на свои собственные ладони и, гримасничая, отправился в ванную, где совершил беглый туалет, так как головастики оставили следы.
Наверху в гостиной Деннис Парадин и его жена Джейн пили предобеденный коктейль. Деннис был среднего роста, волосы чуть тронуты сединой, но моложавый, тонкое лицо, с поджатыми губами. Он преподавал философию в университете. Джейн — маленькая, аккуратная, темноволосая и очень хорошенькая. Она отпила мартини и сказала:
— Новые туфли. Как тебе?
— Да здравствует преступность! — пробормотал Парадин рассеянно. — Что? Туфли? Не сейчас. Дай закончить коктейль. У меня был тяжёлый день.
— Экзамены?
— Ага. Пламенная юность, жаждущая обрести зрелость. Пусть они все провалятся. Подальше, в ад. Аминь!
— Я хочу маслину, — сказала Джейн.
— Знаю, — сказал Парадин уныло. — Я уж и не помню, когда сам её ел. Я имею в виду, в мартини. Даже если я кладу в твой стакан полдюжины, тебе всё равно мало.
— Мне нужна твоя. Кровные узы. Символ. Поэтому.
Парадин мрачно взглянул на неё и скрестил длинные ноги:
— Ты говоришь, как мои студенты.
— Честно говоря, не вижу смысла учить этих мартышек философии. Они уже не в том возрасте. У них уже сформировались и привычки, и образ мышления. Они ужасно консервативны, хотя, конечно, ни за что в этом не признаются. Философию могут постичь совсем зрелые люди либо младенцы вроде Эммы и Скотта.
— Ну, Скотти к себе в студенты не вербуй, — попросила Джейн, — он ещё не созрел для доктора философии. Мне вундеркинды ни к чему, особенно если это мой собственный сын. Дай свою маслину.
— Уж Скотти-то, наверно, справился бы лучше, чем Бетти Доусон, — проворчал Парадин.
— И он угас пятилетним стариком, выжив из ума, — продекламировала Джейн торжественно, — дай свою маслину.
— На. Кстати, туфли мне нравятся.
— Спасибо. А вот и Розали. Обедать?
— Все готово, мисс Парадин, — сказала Розали, появляясь на пороге. — Я позову мисс Эмму и мистера Скотти.
— Я сам. — Парадин высунул голову в соседнюю комнату и закричал:
— Дети! Сюда, обедать!
Вниз по лестнице зашлёпали маленькие ноги. Показался Скотт, приглаженный и сияющий, с торчащим вверх непокорным вихром. За ним Эмма, которая осторожно передвигалась по ступенькам. На полпути ей надоело спускаться прямо, она села и продолжала путь по-обезьяньи, усердно пересчитывая ступеньки маленьким задиком. Парадин, зачарованный этой сценой, смотрел не отрываясь, как вдруг почувствовал сильный толчок. Это налетел на него сын.
— Здорово, папка! — завопил Скотт.
Парадин выпрямился и взглянул на сына с достоинством.
— Сам здорово. Помоги мне подойти к столу. Ты мне вывихнул минимум одно бедро.
Но Скотт уже ворвался в соседнюю комнату, где в порыве эмоций наступил на туфли, пробормотал извинение и кинулся к своему месту за столом. Парадин, идя за ним с Эммой, крепко уцепившейся короткой пухлой ручкой за его палец, поднял бровь.
— Интересно, что у этого шалопая на уме?
— Наверно, ничего хорошего, — вздохнула Джейн. — Здравствуй, милый. Ну-ка, посмотрим твои уши.
Обед проходил спокойно, пока Парадин не взглянул случайно на тарелку Скотта.
— Привет, это ещё что? Болен? Или за завтраком объелся?
Скотт задумчиво досмотрел на стоящую перед ним еду.
— Я уже съел сколько мне было нужно, пап, — объяснил он.
— Ты обычно ешь сколько в тебя влезет и даже больше, — сказал Парадин. — Я знаю, мальчики, когда растут, должны съедать в день тонны пищи, а ты сегодня не в порядке. Плохо себя чувствуешь?
— Н-нет. Честно, я съел столько, сколько мне нужно.
— Сколько хотелось?
— Ну да. Я ем по-другому.
— Этому вас в школе учили? — спросила Джейн.
Скотт торжественно покачал головой.
— Никто меня не учил. Я сам обнаружил. Мне плевотина помогает.
— Попробуй объяснить снова, — предложил Парадин. — Это слово не годится.
— Ну… слюна. Так?
— Ага. Больше пепсина? Что, Джейн, в слюне есть пепсин? Я что-то не помню.
— В моей есть яд, — вставила Джейн. — Опять Розали оставила комки в картофельном пюре.
Но Парадин заинтересовался.
— Ты хочешь сказать, что извлекаешь из пищи всё, что можно, — без отходов — и меньше ешь?
Скотт подумал.
— Наверно, так. Это не просто плев… слюна. Я вроде бы определяю, сколько положить в рот за один раз, и чего с чем. Не знаю, делаю, и все.
— Хм-м, — сказал Парадин, решив позднее это проверить, — довольно революционная мысль. — У детей часто бывают нелепые идеи, но эта могла быть не такой уж абсурдной. Он поджал губы: — Я думаю, постепенно люди научатся есть совершенно иначе — я имею в виду, как есть, а не только что именно. То есть какую именно пищу. Джейн, наш сын проявляет признаки гениальности.
— Да?
— Он сейчас высказал очень интересное соображение о диетике. Ты сам до него додумался, Скотт?
— Ну конечно, — сказал мальчик, сам искренне в это веря.
— А каким образом?
— Ну, я… — Скотт замялся. — Не знаю. Да это ерунда, наверно.
Парадин почему-то был разочарован.
— Но ведь…
— Плюну! Плюну! — вдруг завизжала Эмма в неожиданном приступе озорства и попыталась выполнить свою угрозу, но лишь закапала слюной нагрудник.
Пока Джейн с безропотным видом увещевала и приводила дочь в порядок, Парадин разглядывал Скотта с удивлением и любопытством. Но дальше события стали развиваться только после обеда, в гостиной.
— Уроки задали?
— Н-нетт, — сказал Скотт, виновато краснея. Чтобы скрыть смущение, он вынул из кармана один из предметов, которые нашёл в Коробке, и стал расправлять его. Это оказалось нечто вроде чёток с нанизанными бусами. Парадин сначала не заметил их, но Эмма увидела. Она захотела поиграть с ними.
— Нет. Отстань, пузырь, — приказал Скотт. — Можешь смотреть.
Он начал возиться с бусами, послышались странные мягкие щелчки. Эмма протянула пухлый палец и тут же пронзительно заплакала.
— Скотти, — предупреждающе сказал Парадин.
— Я её не трогал.
— Укусили. Они меня укусили, — хныкала Эмма.
Парадин поднял голову. Взглянул, нахмурился. Какого ещё…
— Это что, абак? — спросил он. — Пожалуйста, дай взглянуть.
Несколько неохотно Скотт принёс свою игрушку к стулу отца. Парадин прищурился. Абак в развёрнутом виде представлял собой квадрат не менее фута в поперечнике, образованный тонкими твёрдыми проволочками, которые местами переплетались. На проволочки были нанизаны цветные бусы. Их можно было двигать взад и вперёд с одной проволочки на другую, даже в местах переплетений. Но ведь сквозную бусину нельзя передвинуть с одной проволоки на другую, если они переплетаются…
Так что, очевидно, бусы были несквозные. Парадин взглянул внимательнее. Вокруг каждого маленького шарика шёл глубокий желобок, так что шарик можно было одновременно и вращать, и двигать вдоль проволоки. Парадин попробовал отсоединить одну бусину. Она держалась как намагниченная. Металл? Больше похоже на пластик.
Да и сама рама… Парадин не был математиком. Но углы, образованные проволочками, были какими-то странными, в них совершенно отсутствовала Эвклидова логика. Какая-то путаница. Может, это так и есть? Может, это головоломка?
— Где ты взял эту штуку?
— Мне дядя Гарри дал, — мгновенно придумал Скотт, — в прошлое воскресенье, когда он был у нас.
Парадин попробовал передвигать бусы и ощутил лёгкое замешательство. Углы были какие-то нелогичные. Похоже на головоломку. Вот эта красная бусина, если её передвинуть по этой проволоке втом направлении, должна попасть вот сюда — но она не попадала. Лабиринт. Странный, но наверняка поучительный. У Парадина появилось ясное ощущение, что у него на эту штуку терпения не хватит.
У Скотта, однако, хватило. Он вернулся в свой угол и, что-то ворча, стал вертеть и передвигать бусины. Бусы действительно кололись, когда Скотт брался не за ту бусину или двигал её в неверном направлении. Наконец он с торжеством завершил работу.
— Получилось, пап!
— Да? А ну-ка посмотрим. — Эта штука выглядела точно так же, как и раньше, но Скотт улыбался и что-то показывал.
— Я добился, чтобы она исчезла.
— Но она же здесь.
— Вон та голубая бусина. Её уже нет.
Парадин этому не поверил и только фыркнул. Скотт опять задумался над рамкой. Он экспериментировал. На этот раз эта штука совсем не кололась. Абак уже подсказал ему правильный метод. Сейчас он уже мог делать все по-своему. Причудливые проволочные углы сейчас почему-то казались уж не такими запутанными.
Это была на редкость поучительная игрушка…
«Она, наверно, действует, — подумал Скотт, — наподобие этого стеклянного кубика». — Вспомнив о нем, он вытащил его из кармана и отдал абак Эмме, онемевшей от радости.
Она немедленно принялась за дело, двигая бусы и теперь не обращая внимания на то, что они колются, да и кололись они только чуть-чуть, и поскольку она хорошо все перенимала, ей удалось заставить бусину исчезнуть почти так же быстро, как Скотту. Голубая бусина появилась снова, но Скотт этого не заметил.
Он предусмотрительно удалился в угол между диваном и широким креслом и занялся кубиком.
Внутри были маленькие человечки, крошечные куклы, сильно увеличенные в размерах благодаря увеличительным свойствам стекла, и они двигались по-настоящему. Они построили дом. Он загорелся, и пламя выглядело как настоящее, а они стояли рядом и ждали. Скотт нетерпеливо выдохнул: «Гасите!»
Но ничего не произошло. Куда же девалась эта странная пожарная машина с вращающимися кранами, та, которая появлялась раньше? Вот она. Вот вплыла в картинку и остановилась. Скотт мысленно приказал ей начать работу.
Это было забавно. Как будто ставишь пьесу, только более реально. Человечки делали то, что Скотт мысленно им приказывал. Если он совершал ошибку, они ждали, пока он найдёт правильный путь. Они даже предлагали ему новые задачи…
Кубик тоже был очень поучительной игрушкой. Он обучал Скотта подозрительно быстро и очень развлекал при этом. Но он не давал ему пока никаких по-настоящему новых сведений. Мальчик не был к этому готов. Позднее… Позднее…
Эмме надоел абак, и она отправилась искать Скотта. Она не могла его найти, и в его комнате его тоже не было, но, когда она там очутилась, её заинтересовало то, что лежало в шкафу. Она обнаружила коробку. В ней лежало сокровище без хозяина — кукла, которую Скотт видел, но пренебрежительно отбросил.
С громким воплем Эмма снесла куклу вниз, уселась на корточках посреди комнаты и начала разбирать её на части.
— Милая! Что это?
— Мишка!
Это был явно не её мишка, мягкий, толстый и ласковый, без глаз и ушей. Но Эмма всех кукол называла мишками.
Джейн Парадин помедлила.
— Ты взяла это у какой-нибудь девочки?
— Нет. Она моя.
Скотт вышел из своего убежища, засовывая кубик в карман.
— Это — э-э-э… Это от дяди Гарри.
— Эмма, это дал тебе дядя Гарри?
— Он дал её мне для Эммы, — торопливо вставил Скотт, добавляя ещё один камень в здание обмана. — В прошлое воскресенье.
— Ты разобьёшь её, маленькая.
Эмма принесла куклу матери.
— Она разнимается. Видишь?
— Да? Это… ох! — Джейн ахнула. Парадин быстро поднял голову.
— Что такое?
Она подошла к нему и протянула куклу, постояла, затем, бросив на него многозначительный взгляд, пошла в столовую.
Он последовал за ней и закрыл дверь. Джейн уже положила куклу на прибранный стол.
— Она не очень-то симпатичная, а, Денни?
— Хм-м. — На первый взгляд кукла выглядела довольно неприятно. Можно было подумать, что это анатомическое пособие для студентов-медиков, а не детская игрушка…
Эта штука разбиралась на части — кожа, мышцы, внутренние органы — все очень маленькое, но, насколько Парадин мог судить, сделано идеально. Он заинтересовался.
— Не знаю. У ребёнка такие вещи вызывают совсем другие ассоциации…
— Посмотри на эту печень. Это же печень?
— Конечно. Слушай, я… странно.
— Что?
— Оказывается, анатомически она не совсем точна, — Парадин придвинул стул. — Слишком короткий пищеварительный тракт. Кишечник маленький. И аппендикса нет.
— Зачем Эмме такая вещь?
— Я бы сам от такой не отказался, — сказал Парадин. — И где только Гарри ухитрился её раздобыть? Нет, я не вижу в ней никакого вреда. Это у взрослых внутренности вызывают неприятные ощущения. А у детей нет. Они думают, что внутри они целенькие, как редиски. А с помощью этой куклы Эмма хорошо познакомится с физиологией.
— А это что? Нервы?
— Нет, нервы вот тут. А это артерия, вот вены. Какая-то странная аорта… — Парадин был совершенно сбит с толку. — Это… как по-латыни «сеть»? Во всяком случае… А? Ретана? Ратина?
— Респирация? — предложила Джейн наугад.
— Нет. Это дыхание, — сказал Парадин уничтожающе. — Не могу понять, что означает вот эта сеть светящихся нитей. Она пронизывает все тело, как нервная система.
— Кровь.
— Да нет. Не кровообращение и не нервы — странно. И вроде бы связано с лёгкими.
Они углубились в изучение загадочной куклы. Каждая деталь в ней была сделана удивительно точно, и это само по себе было странно, если учесть физиологические отклонения от нормы, которые подметил Парадин.
— Подожди-ка, я притащу Гоулда, — сказал Парадин, и вскоре он уже сверял куклу с анатомическими схемами в атласе. Это мало чем ему помогло и только увеличило его недоумение.
Но это было интереснее, чем разгадывать кроссворд.
Тем временем в соседней комнате Эмма двигала бусины на абаке. Движения уже не казались такими странными. Даже когда бусины исчезали. Она уже почти почувствовала куда. Почти…
Скотт пыхтел, уставившись на свой стеклянный кубик, и мысленно руководил постройкой здания. Он делал множество ошибок, но здание строилось — оно было немного посложнее того, что уничтожило огнём. Он тоже обучался — привыкал…
Ошибка Парадина, с чисто человеческой точки зрения, состояла в том, что он не избавился от игрушек с самого начала. Он не понял их назначения, а к тому времени, как он в этом разобрался, события зашли уже довольно далеко. Дяди Гарри не было в городе, и у него проверить Парадин не мог. Кроме того, шла сессия, а это означало дополнительные нервные усилия и полное изнеможение к вечеру; к тому же Джейн в течение целой недели неважно себя чувствовала. Эмма и Скотт были предоставлены сами себе.
— Папа, — обратился Скотт к отцу однажды вечером, — что такое «исход»?
— Поход?
Скотт поколебался.
— Да нет… не думаю. Разве «исход» неправильное слово?
— «Исход», — это по-научному «результат». Годится?
— Не вижу в этом смысла, — пробормотал Скотт и хмуро удалился, чтобы заняться абаком. Теперь он управлялся с ним крайне искусно. Но, следуя детскому инстинкту избегать вмешательства в свои дела, они с Эммой обычно занимались игрушками, когда рядом никого не было. Не намеренно, конечно, но самые сложные эксперименты проводились, только если рядом не было взрослых.
Скотт обучался быстро. То, что он видел сейчас в кубике, мало было похоже на те простые задачи, которые он получал там вначале. Новые задачи были сложные и невероятно увлекательные. Если бы Скотт сознавал, что его обучением руководят и направляют его, пусть даже чисто механически, ему, вероятно, стало бы неинтересно. А так его интерес не увядал.
Абак и кукла, и кубик — и другие игрушки, которые дети обнаружили в коробке…
Ни Парадин, ни Джейн не догадывались о том воздействии, которое оказывало на детей содержимое машины времени.
Да и как можно было догадаться? Дети — прирождённые актёры из самозащиты. Они ещё не приспособились к нуждам взрослого мира, нуждам, которые для них во многом необъяснимы. Более того, их жизнь усложняется неоднородностью требований. Один человек говорит им, что в грязи играть можно, но, копая землю, нельзя выкапывать цветы и разрушать корни. А другой запрещает возиться в грязи вообще. Десять заповедей не высечены на камне. Их толкуют по-разному, и дети всецело зависят от прихотей тех, кто рождает их, кормит, одевает. И тиранит. Молодое животное не имеет ничего против такой благожелательной тирании, ибо это естественное проявление природы. Однако это животное имеет индивидуальность и сохраняет свою целостность с помощью скрытого, пассивного сопротивления.
В поле зрения взрослых ребёнок меняется. Подобно актёру на сцене, если только он об этом не забывает, он стремится угодить и привлечь к себе внимание. Такие вещи свойственны и взрослым. Но у взрослых это не менее заметно — для других взрослых.
Трудно утверждать, что у детей нет тонкости. Дети отличаются от взрослых животных тем, что они мыслят иным образом. Нам довольно легко разглядеть их притворство, но и им наше тоже. Ребёнок способен безжалостно разрушить воздвигаемый взрослыми обман. Разрушение идеалов — прерогатива детей.
С точки зрения логики, ребёнок представляет собой пугающе идеальное существо. Вероятно, младенец — существо ещё более идеальное, но он настолько далёк от взрослого, что критерии сравнения могут быть лишь поверхностными. Невозможно представишь себе мыслительные процессы у младенца. Но младенцы мыслят даже ещё до рождения. В утробе они двигаются, спят, и не только всецело подчиняясь инстинкту. Мысль о том, что ещё не родившийся эмбрион может думать, нам может показаться странной. Это поражает и смешит, и приводит в ужас. Но ничто человеческое не может быть чуждым человеку.
Однако младенец ещё не человек. А эмбрион — тем более. Вероятно, именно поэтому Эмма больше усвоила от игрушек, чем Скотт. Разве что он мог выражать свои мысли, а она нет, только иногда, загадочными обрывками. Ну вот, например, эти её каракули…
Дайте маленькому ребёнку карандаш и бумагу, и он нарисует нечто такое, что для него выглядит иначе, чем для взрослого. Бессмысленная мазня мало чем напоминает пожарную машину, но для крошки это и есть пожарная машина. Может быть, даже объёмная, в трех измерениях. Дети иначе мыслят и иначе видят.
Парадин размышлял об этом однажды вечером, читая газету и наблюдая Эмму и Скотта. Скотт о чём-то спрашивал сестру. Иногда он спрашивал по-английски. Но чаще прибегал к помощи какой-то тарабарщины и жестов. Эмма пыталась отвечать, но у неё ничего не получалось.
В конце концов Скотт достал бумагу и карандаш. Эмме это понравилось. Высунув язык, она тщательно царапала что-то. Скотт взял бумагу, посмотрел и нахмурился.
— Не так, Эмма, — сказал он.
Эмма энергично закивала. Она снова схватила карандаш и нацарапала что-то ещё. Скотт немного подумал, потом неуверенно улыбнулся и встал. Он вышел в холл. Эмма опять занялась абаком.
Парадин поднялся и заглянул листок — у него мелькнула сумасшедшая мысль, что Эмма могла вдруг освоить правописание. Но это было не так. Листок был покрыт бессмысленными каракулями — такими, какие знакомы всем родителям. Парадин поджал губы.
Скотт вернулся, и вид у него был довольный. Он встретился с Эммой взглядом и кивнул. Парадина кольнуло любопытство.
— Секреты?
— Не-а. Эмма… ну, попросила для неё кое-что сделать.
Возможно, Парадин и Джейн выказали слишком большой интерес к игрушкам. Эмма и Скотт стали прятать их, и играли с ними, только когда были одни. Они никогда не делали этого открыто, но кое-какие неявные меры предосторожности принимали. Тем не менее это тревожило, и особенно Джейн.

— Денни, Скотти очень изменился. Миссис Бёрнс сказала, что он до смерти напугал её Френсиса.
— Полагаю, что так, — Парадин прислушался. Шум в соседней комнате подсказал ему местонахождение сына. — Скотти?
— Ба-бах! — сказал Скотт и появился на пороге улыбаясь. — Я их всех поубивал. Космических пиратов. Я тебе нужен, пап?
— Да. Если ты не против отложить немного похороны пиратов. Что ты сделал Френсису Бёрнсу?
Синие глаза Скотти выразили беспредельную искренность.
— Я?
— Подумай. Я уверен, что ты вспомнишь.
— А-ах. Ах это! Не делал я его.
— Ему, — машинально поправила Джейн.
— Ну, ему. Честно. Я только дал ему посмотреть свой телевизор, и он… он испугался.
— Телевизор?
Скотт достал стеклянный кубик.
— Ну, это не совсем телевизор. Видишь?
Парадин стал разглядывать эту штуку, неприятно поражённый увеличительными стёклами. Однако он ничего не видел, кроме бессмысленного переплетения цветных узоров.
— Дядя Гарри…
Парадин потянулся к телефону. Скотт судорожно глотнул.
— Он… он уже вернулся?
— Да.
— Ну, я пошёл в ванную. — И Скотт направился к двери. Парадин перехватил взгляд Джейн и многозначительно покачал головой.
Гарри был дома, но он совершенно ничего не знал об этих странных игрушках. Довольно мрачно Парадин приказал Скотту принести из его комнаты все игрушки. И вот они все лежат в ряд на столе: кубик, абак, шлем, кукла и ещё несколько предметов непонятного назначения. Скотту был устроен перекрёстный допрос.
Какое-то время он героически лгал, но наконец не выдержал и с рёвом и всхлипываниями выложил своё признание.
После того как маленькая фигурка удалилась наверх, Парадин подвинул к столу стул и стал внимательно рассматривать Коробку. Задумчиво поковырял оплавленную поверхность. Джейн наблюдала за ним.
— Что это, Денни?
— Не знаю. Кто мог оставить коробку с игрушками у ручья?
— Она могла выпасть из машины.
— Только не в этом месте. К северу от железнодорожного полотна ручей нигде не пересекает дорога. Там везде пустыри, и больше ничего. — Парадин закурил сигарету. — Налить тебе чего-нибудь, милая?
— Я сама. — Джейн принялась за дело, глаза у неё были тревожные. Она принесла Парадину стакан и стала за его спиной, теребя пальцами его волосы.
— Что-нибудь не так?
— Разумеется, ничего особенного. Только вот откуда взялись эти игрушки?
— У Джонсов никто не знает, а они получают свои товары из Нью-Йорка.
— Я тоже наводил справки, — признался Парадин. — Эта кукла… — он ткнул в неё пальцем, — она меня тревожит. Может, это дело таможни, но мне хотелось бы знать, кто их делает.
— Может, спросить психолога? Абак — кажется, они устраивают тесты с такими штуками.
Парадин прищёлкнул пальцами:
— Точно! И слушай, у нас в университете на следующей неделе будет выступать один малый, Холовей, он детский психолог. Он фигура, с репутацией. Может быть, он что-нибудь знает об этих вещах?
— Холовей? Я не…
— Рекс Холовей. Он… хм-м-м! Он живёт недалеко от нас. Может, это он сам их сделал?
Джейн разглядывала абак. Она скорчила гримаску и выпрямилась.
— Если это он, то мне он не нравится. Но попробуй выяснить, Денни.
Парадин кивнул.
— Непременно.
Нахмурясь, он выпил коктейль. Он был слегка встревожен. Но не напуган — пока.

Рекса Холовея Парадин привёл домой к обеду неделю спустя. Это был толстяк с сияющей лысиной, над толстыми стёклами очков как мохнатые гусеницы нависали густые чёрные брови. Холовей как будто и не наблюдал за детьми, но от него ничто не ускользало, что бы они ни делали и ни говорили. Его серые глаза, умные и проницательные, ничего не пропускали.
Игрушки его обворожили. В гостиной трое взрослых собрались вокруг стола, на котором они были разложены. Холовей внимательно их разглядывал, выслушивая все то, что рассказывали ему Джейн и Парадин. Наконец он прервал своё молчание:
— Я рад, что пришёл сюда сегодня. Но не совсем. Дело в том, что всё это внушает тревогу.
— Как? — Парадин широко открыл глаза, а на лице Джейн отразился ужас. То, что Холовей сказал дальше, их отнюдь не успокоило.
— Мы имеем дело с безумием. — Он улыбнулся, увидев, какое воздействие произвели его слова. — С точки зрения взрослых, все дети безумны. Читали когда-нибудь «Ураган на Ямайке» Хьюза?
— У меня есть. — Парадин достал с полки маленькую книжку. Холовей протянул руку, взял книгу и стал перелистывать страницы, пока не нашёл нужного места. Затем стал читать вслух: — «Разумеется, младенцы ещё не являются людьми — это животные, со своей древней и разветвлённой культурой, как у кошек, у рыб, даже у змей. Они имеют сходную природу, только сложнее и ярче, ибо всё-таки из низших позвоночных это самый развитый вид. Короче говоря, у младенцев есть своё собственное мышление, и оно оперирует понятиями и категориями, которые невозможно перевести на язык понятий и категорий человеческого мышления».
Джейн попыталась было воспринять его слова спокойно, но ей это не удалось.
— Вы что, хотите сказать, что Эмма…
— Способны ли вы думать так, как ваша дочь? — спросил Холовей. — Послушайте: «Нельзя уподобиться в мыслях младенцу, как нельзя уподобиться в мыслях пчеле».
Парадин смешивал коктейли. Он сказал через плечо:
— Не слишком ли много теории? Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что у младенцев есть своя собственная культура и даже довольно высокий интеллект?
— Не обязательно. Понимаете, это вещи несоизмеримые. Я только хочу сказать, что младенцы размышляют совсем иначе, чем мы. Не обязательно лучше — это вопрос относительных ценностей. Но это просто различный способ развития… — В поисках подходящего слова он скорчил гримасу.
— Фантазии, — сказал Парадин довольно пренебрежительно, но с раздражением из-за Эммы. — У младенцев точно такие же ощущения, как у нас.
— А кто говорит, что нет? — возразил Холовей. — Просто их разум направлен в другую сторону, вот и всё. Но этого вполне достаточно.
— Я стараюсь понять, — сказала Джейн медленно, — но у меня аналогия только с моей кухонной машиной. В ней можно взбивать тесто и пюре, но можно и выжимать сок из апельсинов.
— Что-то в этом роде. Мозг — коллоид, очень сложной организации. О его возможностях мы пока знаем очень мало, мы даже не знаем, сколько он способен воспринять. Но зато доподлинно известно, что, по мере того как человеческое существо созревает, его мозг приспосабливается, усваивает определённые стереотипы, и дальше мыслительные процессы базируются на моделях, которые воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Вот взгляните, — Холовей дотронулся до абака, — вы пробовали с ним упражняться?
— Немного, — сказал Парадин.
— Но не так уж, а?
— Ну…
— А почему?
— Бессмысленно, — пожаловался Парадин. — Даже в головоломке должна быть какая-то логика. Но эти дурацкие углы…
— Ваш мозг приспособился к Эвклидовой системе, — сказал Холовей. — Поэтому эта… штуковина вас утомляет и кажется бессмысленной. Но ребёнку об Эвклиде ничего не известно. И иной вид геометрии, отличный от нашего, не покажется ему нелогичным. Он верит тому, что видит.
— Вы что, хотите сказать, что у этой чепухи есть четвёртое измерение? — возмутился Парадин.
— На вид, во всяком случае, нет, — согласился Холовей. — Я только хочу сказать, что наш разум, приспособленный к Эвклидовой системе, не может увидеть здесь ничего, кроме клубка запутанной проволоки. Но ребёнок — особенно маленький — может увидеть и нечто иное. Не сразу. Конечно, и для него это головоломка. Но только ребёнку не мешает предвзятость мышления.
— Затвердение мыслительных артерий, — вставила Джейн.
Но Парадина это не убедило.
— Тогда, значит, ребёнку легче справиться с дифференциальными и интегральными уравнениями, чем Эйнштейну?
— Нет, я не это хотел сказать. Мне ваша точка зрения более или менее ясна. Только…
— Ну хорошо. Предположим, что существуют два вида геометрии — ограничим число видов, чтобы облегчить пример. Наш вид, Эвклидова геометрия, и ещё какой-то, назовём его X. X никак не связан с Эвклидовой геометрией, но основан на иных теоремах. В нем два и два не обязательно должны быть равны четырём, они могут быть равны Y2, а могут быть даже вовсе не равны ничему. Разум младенца ещё ни к чему не приспособился, если не считать некоторых сомнительных факторов наследственности и среды. Начните обучать ребёнка принципам Эвклида…
— Бедный малыш, — сказала Джейн.
Холовей бросил на неё быстрый взгляд.
— Основам эвклидовой системы. Начальным элементам. Математика, геометрия, алгебра — это все идёт гораздо позже. Этот путь развития нам знаком. А теперь представьте, что ребёнка начинают обучать основным принципам этой логики X.
— Начальные элементы? Какого рода?
Холовей взглянул на абак.
— Для нас в этом нет никакого смысла. Мы приспособились к эвклидовой системе.
Парадин налил себе неразбавленного виски.
— Это прямо-таки ужасно. Вы не ограничиваетесь одной математикой.
— Верно! Я вообще ничего не хочу ограничивать. Да и каким образом? Я не приспособлен к логике X.
— Вот вам и ответ, — сказала Джейн со вздохом облегчения.
— А кто к ней приспособлен? Ведь чтобы сделать вещи, за которые вы, видимо, принимаете эти игрушки, понадобился бы именно такой человек.
Холовей кивнул, глаза его щурились за толстыми стёклами очков.
— Может быть, такие люди существуют.
— Где?
— Может быть, они предпочитают оставаться в неизвестности.
— Супермены?
— Хотел бы я знать! Видите ли, Парадин, все опять упирается в отсутствие критериев. По нашим нормам, эти люди в некоторых отношениях могут показаться сверхумниками, а в других — слабоумными. Разница не количественная, а качественная. Они по-иному мыслят. И я уверен, что мы способны делать кое-что, чего они не умеют.
— Может быть, они бы и не захотели, — сказала Джейн.
Парадин постучал пальцем по оплавленным приспособлениям на поверхности Коробки.
— А как насчёт этого? Это говорит о…
— О какой-то цели, разумеется.
— Транспортация?
— Это прежде всего приходит в голову. Если это так. Коробка могла попасть сюда откуда угодно.
— Оттуда… где… все по-другому? — медленно спросил Парадин.
— Именно. В космосе или даже во времени. Не знаю. Я психолог. И, к счастью, я тоже приспособлен к Эвклидовой системе.
— Странное, должно быть, место, — сказала Джейн. — Денни, выброси эти игрушки.
— Я и собираюсь.
Холовей взял в руки стеклянный кубик.
— Вы подробно расспрашивали детей?
Парадин ответил:
— Ага, Скотт сказал, что, когда он впервые заглянул в кубик, там были человечки. Я спросил его, что он видит там сейчас.
— Что он сказал? — Психолог перестал хмуриться.
— Он сказал, что они что-то строят. Это его точные слова. Я спросил: кто, человечки? Но он не смог объяснить.
— Ну да, понятно, — пробормотал Холовей, — это, наверно, прогрессирует. Как давно у детей эти игрушки?
— Кажется, месяца три.
— Вполне достаточно. Видите ли, совершенная игрушка механическая, но она и обучает. Она должна заинтересовать ребёнка своими возможностями, но и обучать, желательно незаметно. Сначала простые задачи. Затем…
— Логика X, — сказала бледная, как мел, Джейн.
Парадин ругнулся вполголоса.
— Эмма и Скотт совершенно нормальны!
— А вы знаете, как работает их разум сейчас?
Холовей не стал развивать свою мысль. Он потрогал куклу.
— Интересно было бы знать, каковы критерии там, откуда появились эти вещи? Впрочем, метод индукции мало что даст. Слишком много неизвестных факторов. Мы не можем представить себе мир, который основан на факторе X — среда, приспособленная к разуму, мыслящему неизвестными категориями X.
— Это ужасно, — сказала Джейн.
— Им так не кажется. Вероятно, Эмма быстрее схватывает X, чем Скотт, потому что её разум ещё не приспособился к нашей среде.
Парадин сказал:
— Но я помню многое из того, что я делал ребёнком. Даже когда был совсем маленьким.
— Ну и что?
— Я… был тогда… безумен?
— Критерием вашего безумия является как раз то, чего вы не помните, — возразил Холовей, — но я употребляю слово «безумие» только как удобный символ, обозначающий отклонение от принятой человеческой нормы. Произвольную норму здравомыслия.
Джейн опустила стакан.
— Вы сказали, господин Холовей, что методом индукции здесь действовать трудно. Однако мне кажется, что вы именно этим и занимаетесь, а фактов у вас очень мало. Ведь эти игрушки…
— Я прежде всего психолог, и моя специальность — дети. Я не юрист. Эти игрушки именно потому говорят мне так много, что они не говорят почти ни о чём.
— Вы можете и ошибаться.
— Я хотел бы ошибиться. Мне нужно проверить детей.
— Я позову их, — сказал Парадин.
— Только осторожно. Я не хочу их спугнуть.
Джейн кивком указала на игрушки. Холовей сказал:
— Это пусть останется, ладно?
Но когда Эмму и Скотта позвали, психолог не сразу приступил к прямым расспросам. Незаметно ему удалось вовлечь Скотта в разговор, то и дело вставляя нужные ему слова. Ничего такого, что явно напоминало бы тест по ассоциациям — ведь для этого нужно сознательное участие второй стороны.
Самое интересное произошло, когда Холовей взял в руки абак.
— Может быть, ты покажешь мне, что с этим делать?
Скотт заколебался.
— Да, сэр. Вот так… — Бусина в его умелых руках скользнула по запутанному лабиринту так ловко, что никто из них не понял, что она в конце-концов исчезла. Это мог быть просто фокус. Затем опять…
Холовей попробовал сделать то же самое. Скотт наблюдал, морща нос.
— Вот так?
— Угу. Она должна идти вот сюда…
— Сюда? Почему?
— Ну, потому что иначе не получится.
Но разум Холовея был приспособлен к Эвклидовой системе. Не было никакого очевидного объяснения тому, что бусина должна скользить с этой проволочки на другую, а не иначе. В этом не видно было никакой логики.
Ни один из взрослых как-то не понял точно, исчезла бусина или нет. Если бы они ожидали, что она должна исчезнуть, возможно, они были бы гораздо внимательнее.
В конце концов так ни к чему и не пришли. Холовею, когда он прощался, казалось, было не по себе.
— Можно мне ещё прийти?
— Я бы этого хотела, — сказала Джейн. — Когда угодно. Вы все ещё полагаете…
Он кивнул.
— Их умы реагируют ненормально. Они вовсе не глупые, но у меня очень странное впечатление, что они делают выводы совершенно непонятным нам путём. Как если бы они пользовались алгеброй там, где мы пользуемся геометрией. Вывод такой же, но достигнут другим методом.
— А что делать с игрушками? — неожиданно спросил Парадин.
— Уберите их подальше. Если можно, я хотел бы их пока взять.
В эту ночь Парадин плохо спал. Холовей провёл неудачную аналогию. Она наводила на тревожные размышления. Фактор X. Дети используют в рассуждениях алгебру там, где взрослые пользуются геометрией. Пусть так. Только… Алгебра может дать такие ответы, каких геометрия дать не может, потому что в ней есть термины и символы, которые нельзя выразить геометрически. А что, если логика X приводит к выводам, непостижимым для человеческого разума?
— Ч-черт! — прошептал Парадин. Рядом зашевелилась Джейн.
— Милый! Ты тоже не спишь?
— Нет. — Он поднялся и пошёл в соседнюю комнату. Эмма спала, безмятежная, как херувим, пухлая ручка обвила мишку. Через открытую дверь Парадину была видна темноволосая голова Скотта, неподвижно лежавшая на подушке.
Джейн стояла рядом. Он обнял её.
— Бедные малыши, — прошептала она. — А Холовей назвал их ненормальными. Наверное, это мы сумасшедшие, Деннис.
— Нда-а. Просто мы нервничаем.
Скотт шевельнулся во сне. Не просыпаясь, он пробормотал что-то — это явно был вопрос, хотя вроде бы и не на каком-либо языке. Эмма пропищала что-то, звук её голоса резко менял тон.
Она не проснулась. Дети лежали не шевелясь. Но Парадину подумалось, и от этой мысли неприятно засосало под ложечкой, что это было, как будто Скотт спросил Эмму о чём-то, и она ответила.
Неужели их разум изменился настолько, что даже сон — и тот был у них иным?
Он отмахнулся от этой мысли.
— Ты простудишься. Вернёмся в постель. Хочешь чего-нибудь выпить?
— Кажется, да, — сказала Джейн, наблюдая за Эммой. Рука её потянулась было к девочке, но она отдёрнула её.
— Пойдём. Мы разбудим детей.
Вместе они выпили немного бренди, но оба молчали. Потом, во сне, Джейн плакала.

Скотт не проснулся, но мозг его работал, медленно и осторожно выстраивая фразы, вот так:
— Они заберут игрушки. Этот толстяк… может быть листава опасен. Но направления Горика не увидеть… им дун уванкрус у них нет… Интрадикция… яркая, блестящая. Эмма. Она сейчас уже гораздо больше копранит, чем… Все-таки не пойму, как… тавирарить миксер дист…
Кое-что в мыслях Смита можно было ещё разобрать. Но Эмма перестроилась на логику X гораздо быстрее. Она тоже размышляла.
Не так, как ребёнок, не так, как взрослый. Вообще не так, как человек. Разве что, может быть, как человек совершенно иного типа, чем Homo sapiens.
Иногда и Скотту трудно было поспеть за её мыслями. Постепенно Парадин и Джейн опять обрели нечто вроде душевного равновесия. У них было ощущение, что теперь, когда причина тревог устранена, дети излечились от своих умственных завихрений.
Но иногда всё-таки что-то было не так.
Однажды в воскресенье Скотт отправился с отцом на прогулку, и они остановились на вершине холма. Внизу перед ними расстилалась довольно приятная долина.
— Красиво, правда? — заметил Парадин.
Скотт мрачно взглянул на пейзаж.
— Это все неправильно, — сказал он.
— Как это?
— Ну, не знаю.
— Но что здесь неправильно?
— Ну… — Скотт удивлённо замолчал. — Не знаю я.
В этот вечер, однако, Скотт проявил интерес, и довольно красноречивый, к угрям.
В том, что он интересовался естественной историей, не было ничего явно опасного. Парадин стал объяснять про угрей.
— Но где они мечут икру? И вообще, они её мечут?
— Это все ещё неясно. Места их нереста неизвестны. Может быть, Саргассово море, или же где-нибудь в глубине, где давление помогает их телам освобождаться от потомства.
— Странно, — сказал Скотт в глубоком раздумье.
— С лососем происходит более или менее то же самое. Для нереста он поднимается вверх по реке. — Парадин пустился в объяснения. Скотт слушал, заворожённый.
— Но ведь это правильно, пап. Он рождается в реке, и когда научится плавать, уплывает вниз по течению к морю. И потом возвращается обратно, чтобы метать икру, так?
— Верно.
— Только они не возвращались бы обратно, — размышлял Скотт, — они бы просто посылали свою икру…
— Для этого нужен был бы слишком длинный яйцеклад, — сказал Парадин и отпустил несколько осторожных замечаний относительно размножения.
Сына его слова не удовлетворили. Ведь цветы, возразил он, отправляют свои семена на большие расстояния.
— Но ведь они ими не управляют. И совсем немногие попадают в плодородную почву.
— Но ведь у цветов нет мозгов. Пап, почему люди живут здесь?
— В Глендале?
— Нет, здесь. Вообще здесь. Ведь, спорим, это ещё не всё, что есть на свете.
— Ты имеешь в виду другие планеты?
Скотт помедлил.
— Это только… часть… чего-то большого. Это как река, куда плывёт лосось. Почему люди, когда вырастают, не уходят в океан?
Парадин сообразил, что Скотт говорит иносказательно. И на мгновение похолодел. Океан?
Потомство этого рода не приспособлено к жизни в более совершенном мире, где живут родители. Достаточно развившись, они вступают в этот мир. Потом они сами дают потомство. Оплодотворённые яйца закапывают в песок, в верховьях реки. Потом на свет появляются живые существа.
Они познают мир. Одного инстинкта совершенно недостаточно. Особенно когда речь идёт о таком роде существ, которые совершенно не приспособлены к этому миру, не могут ни есть, ни пить, ни даже существовать, если только кто-то другой не позаботится предусмотрительно о том, чтобы им все это обеспечить.
Молодёжь, которую кормят и о которой заботятся, выживет. У неё есть инкубаторы, роботы. Она выживет, но она не знает, как плыть вниз по течению, в большой мир океана.
Поэтому её нужно воспитывать. Её нужно ко многому приучить и приспособить.
Осторожно, незаметно, ненавязчиво. Дети любят хитроумные игрушки. И если эти игрушки в то же время обучают…

Во второй половине XIX столетия на травянистом берегу ручья сидел англичанин. Около него лежала очень маленькая девочка и глядела в небо. В стороне валялась какая-то странная игрушка, с которой она перед этим играла. А сейчас она мурлыкала песенку без слов, а человек прислушивался краем уха.
— Что это такое, милая? — спросил он наконец.
— Это просто я придумала, дядя Чарли.
— А ну-ка спой ещё раз. — Он вытащил записную книжку.
Девочка спела ещё раз.
— Это что-нибудь означает?
Она кивнула.
— Ну да. Вот как те сказки, которые я тебе рассказывала, помнишь?
— Чудесные сказки, милая.
— И ты когда-нибудь напишешь про это в книгу?
— Да, только нужно их очень изменить, а то никто их не поймёт. Но я думаю, что песенку твою я изменять не буду.
— И нельзя. Если ты что-нибудь в ней изменишь, пропадёт весь смысл.
— Этот кусочек, во всяком случае, я не изменю, — пообещал он. — А что он обозначает?
— Я думаю, что это путь туда, — сказала девочка неуверенно. — Я пока точно не знаю. Это мои волшебные игрушки мне так сказали.
— Хотел бы я знать, в каком из лондонских магазинов продаются такие игрушки?
— Мне их мама купила. Она умерла. А папе дела нет.
Это была неправда. Она нашла эти игрушки в Коробке как-то раз, когда играла на берегу Темзы. И игрушки были поистине удивительные.
Эта маленькая песенка — дядя Чарли думает, что она не имеет смысла. (На самом деле он ей не дядя, вспомнила она, но он хороший.) Песенка очень даже имеет смысл. Она указывает путь. Вот она сделает все, как учит песенка, и тогда…
Но она была уже слишком большая. Пути она так и не нашла.

Скотт то и дело приносил Эмме всякую всячину и спрашивал её мнение. Обычно она отрицательно качала головой. Иногда на её лице отражалось сомнение. Очень редко она выражала одобрение. После этого она обычно целый час усердно трудилась, выводя на клочках бумаги немыслимые каракули, а Скотт, изучив эти записи, начинал складывать и передвигать свои камни, какие-то детали, огарки свечей и прочий мусор. Каждый день прислуга выбрасывала все это, и каждый день Скотт начинал все сначала.
Он снизошёл до того, чтобы кое-что объяснить своему недоумевающему отцу, который не видел в игре ни смысла, ни системы.
— Но почему этот камешек именно сюда?
— Он твёрдый и круглый, пап. Его место именно здесь.
— Но ведь и этот вот тоже твёрдый и круглый.
— Ну, на нём есть вазелин. Когда доберёшься до этого места, отсюда иначе не разберёшь, что это круглое и твёрдое.
— А дальше что? Вот эта свеча?
Лицо Скотта выразило отвращение.
— Она в конце. А здесь нужно вот это железное кольцо.
Парадину подумалось, что это как игра в следопыты, как поиски вех в лабиринте. Но опять тот самый произвольный фактор. Объяснить, почему Скотт располагал свою дребедень так, а не иначе, логика — привычная логика — была не в состоянии.
Парадин вышел. Через плечо он видел, как Скотт вытащил из кармана измятый листок бумаги и карандаш и направился к Эмме, на корточках размышляющей над чем-то в уголке.
Ну-ну…

Джейн обедала с дядей Гарри, и в это жаркое воскресное утро, кроме газет, нечем было заняться. Парадин с коктейлем в руке устроился в самом прохладном месте, какое ему удалось отыскать, и погрузился в чтение комиксов.
Час спустя его вывел из состояния дремоты топот ног наверху. Скотт кричал торжествующе:
— Получилось, пузырь! Давай сюда…
Парадин, нахмурясь, встал. Когда он шёл к холлу, зазвенел телефон. Джейн обещала позвонить…
Его рука уже прикоснулась к трубке, когда возбуждённый голосок Эммы поднялся до визга. Лицо Парадина исказилось.
— Что, черт побери, там, наверху, происходит?
Скотт пронзительно вскрикнул:
— Осторожней! Сюда!
Парадин забыл о телефоне. С перекошенным лицом, совершенно сам не свой, он бросился вверх по лестнице. Дверь в комнату Скотта была открыта.
Дети исчезали.
Они таяли постепенно, как рассеивается густой дым на ветру, как колеблется изображение в кривом зеркале. Они уходили держась за руки, и Парадин не мог понять куда, и не успел он моргнуть, стоя на пороге, как их уже не было.
— Эмма, — сказал он чужим голосом, — Скотти!
На ковре лежало какое-то сооружение — камни, железное кольцо — мусор. Какой принцип у этого сооружения — произвольный?
Под ноги ему попался скомканный лист бумаги. Он машинально поднял его.
— Дети. Где вы? Не прячьтесь…
ЭММА! СКОТТИ!
Внизу телефон прекратил свой оглушительно-монотонный звон.
Парадин взглянул на листок, который был у него в руке.
Это была страница, вырванная из книги. Непонятные каракули Эммы испещряли и текст, и поля. Четверостишие было так исчёркано, что его почти невозможно было разобрать, но Парадин хорошо помнил «Алису в Зазеркалье». Память подсказала ему слова:

Часово — жиркие товы.
И джикали, и джакали в исходе.
Все тенали бороговы.
И гуко свитали оводи.

Ошалело он подумал: Шалтай-Болтай у Кэрролла объяснил Алисе, что это означает. «Жиркие» — значит смазанные жиром и гладкие. Исход — основание у солнечных часов. Солнечные часы. Как-то давно Скотт спросил, что такое исход. Символ?
«Часово гукали…»
Точная математическая формула, дающая все условия, и в символах, которые дети поняли. Этот мусор на полу. «Товы» должны быть «жиркие» — вазелин? — и их надо расположить в определённой последовательности, так, чтобы они «джикали» и «джакали».
Безумие!
Но для Эммы и Скотта это не было безумием. Они мыслили по-другому. Они пользовались логикой X. Эти пометки, которые Эмма сделала на странице, — она перевела слова Кэрролла в символы, понятные ей и Скотту.
Произвольный фактор для детей перестал быть произвольным. Они выполнили условия уравнения времени-пространства. «И гуко свитали оводи…»
Парадин издал какой-то странный гортанный звук. Взглянул на нелепое сооружение на ковре. Если бы он мог последовать туда, куда оно ведёт, вслед за детьми… Но он не мог. Для него оно было бессмысленным. Он не мог справиться с произвольным фактором. Он был приспособлен к Эвклидовой системе. Он не сможет этого сделать, даже если сойдёт с ума… Это будет совсем не то безумие.
Его мозг как бы перестал работать. Но это оцепенение, этот ужас через минуту пройдут… Парадин скомкал в пальцах бумажку.
— Эмма, Скотти, — слабым, упавшим голосом сказал он, как бы не ожидая ответа.
Солнечные лучи лились в открытые окна, отсвечивая в золотистом мишкином меху. Внизу опять зазвенел телефон.

Большая ночь

Глава 1
Последний из гипер-кораблей

Неуклюже, подобно тяжело переваливающемуся с ноги на ногу животному, она оторвалась от эллиптической равнины планеты.
Ее реактивные двигатели были испещрены рубцами и пятнами, среднюю часть опоясывала шершавая лента — память о столкновении с неласковой атмосферой Венеры, каждое из ее подвергшихся когда-то сварке мест на теле угрожало распасться при новом напряжении.
Капитан пил в своей каюте, его плаксивый писклявый голос раздавался за пределами его каюты — он давал нелестную характеристику Межпланетной Торговой Палате.
Команда являла собой дикую смесь из дюжины миров. Половина ее была законтрактована нечестными путями. Логгер Хильтон, помощник капитана, пытался разобраться в разодранных картах, а "Ла Кукарача", чьи моторы дрожали, наводя на мысли о самоубийстве, направлялась через космос к Большой Ночи.
В контрольной загорелся сигнальный огонь. Хильтон схватил за руку какого-то матроса.
— Ремонтную бригаду! — закричал он. — Пусть выбираются на ее шкуру и проверят двигатель А-6. Шевелись!
Он снова повернулся к картам, покусывая губу и поглядывая на пилота, крошечного негуманоида селенита, обладавшего многочисленными паукообразными конечностями и хрупким с виду телом. Те'сс — таким или близким к этому было его имя — носил аудиконверторную маску, которая делала его субсонический голос различимым для человеческих ушей, но в отличие от Хильтона он не носил космического костюма.
Ни один лунерианин никогда не нуждался в защите от глубокого космоса. За миллионы лет, проведенных на Луне, они привыкли к отсутствию воздуха. Атмосфера корабля тоже не беспокоила Те'сс. Он просто не вдыхал воздух, вот и все.
— Черт побери, нельзя ли полегче! — сказал Хильтон. — Хочешь нас на части разорвать?
Глаза селенита блеснули в прорезях маски.
— Нет, сэр. Я поднимался так медленно, как только можно на реактивном горючем. Когда я буду знать формулу деформации, все пойдет легче.
— Давай вперед — без реактивных двигателей!
— Нам нужно ускорение, чтобы перейти на кривую, сэр.
— Неважно, — сказал Хильтон. — Я нашел координаты. Должно быть, на этой карте кто-то разводил пчел. Вот в чем весь фокус.
Он продиктовал несколько уравнений, сразу же переработанных фотографической памятью Те'сс. Издалека послышалось унылое завывание.
— Это капитан, — сказал Хильтон. — Я сейчас вернусь. Как только сможешь, ложись в гипер, иначе нас сомнет, сплющит в гармошку.
— Да, сэр. Э… мистер Хильтон.
— Что?
— Вам бы нужно посмотреть, есть ли в комнате капитана огнетушитель.
— Зачем? — спросил Хильтон.
Несколько из многочисленных конечностей селенита изобразили процесс выпивки.
Хильтон сморщился, встал и направил ускоритель вниз по трапу. Бросив взгляд на видеоэкран, он отметил, что они проходят уже около Юпитера, и это принесло ему облегчение. Гравитация гигантской планеты не уменьшит боль в ноющих костях, но зато теперь они в безопасности.
Безопасность! Он сухо усмехнулся, открыл дверь капитанской каюты и вошел.
Капитан Стен Денверс стоял на своей койке, обращаясь с речью к Межпланетной Торговой Палате. Это был крупный человек, вернее, он был им раньше, потому что теперь его плоть начала поддаваться старению, и он начал немного сутулиться. Кожа его морщинистого лица была почти коричневой от космического загара, щетка седых волос сердито топорщилась.
Но чем-то он был неуловимо похож на Логгера Хильтона. Оба они были людьми глубокого космоса. Хильтон был на тридцать лет моложе, но у него тоже была темная кожа и тот же взгляд голубых глаз. Существует старая поговорка, что когда входишь в Большую Ночь за орбитой Плутона, на тебя надвигается огромная пустота и смотрит из твоих глаз. Так было с Хильтоном. Так было и с капитаном Денверсом.
Ну а в остальном они были разные — Хильтон был плотным гигантом, в то время как Денверс стал несколько хрупок. Белый китель помощника капитана плотно облегал мощную выпуклую грудь. У него еще не было времени на то, чтоб сменить форму на другую одежду, хотя он и знал, что даже эта целлюлозная ткань не перенесет бесследно грязи космического путешествия. Особенно совершенного на "Ла Кукараче".
Но это будет его последним путешествием на старой посудине.
Капитан Денверс прервал речь, чтобы спросить у Хильтона, какого дьявола ему нужно. Помощник отдал честь.
— Обычная инспекция, сэр, — ответил он.
Он снял со стены огнетушитель. Денверс спрыгнул с койки, но Хильтон оказался проворнее. Прежде чем капитан успел его догнать, Хильтон вылил содержимое огнетушителя в ближайшее вентиляционное отверстие.
— Выдохлась, — невозмутимо объяснил он. — Я налью свежей.
— Послушайте, мистер Хильтон! — сказал Денверс.
Он слегка покачивался, нацеливая палец в лицо помощника.
— Если выдумаете, что у меня там виски, то вы просто сошли с ума.
— Ну конечно, — сказал Хильтон. — Я помешался, как настоящий сумасшедший. Как насчет кофеина?
Денверс подошел к бесполезному теперь тайнику и рассеянно заглянул внутрь.
— Кофеин? Послушайте, если у вас нет достаточно здравого смысла, чтобы отправить "Ла Кукарачу" в гипер, вам лучше подать прошение об отставке.
— Еще бы! Но мы пролежим в гипере до самой Фреи. Нам понадобится не слишком много времени, чтобы попасть туда. И вам придется улаживать дела с тамошним агентом.
— Кристи? Я… Да, конечно. Денверс опустился на койку.
— Я просто вне себя, Логгер. МТП — что они обо всем этом знают? Ведь это мы открыли торговый пост на Сириусе Тридцать!
— Послушайте, капитан, когда вы поднялись на борт, то так высоко витали в облаках, что ничего мне об этом не сказали, — заметил Хильтон. — Вы сказали только, что мы меняем курс в направлении к Фрее. Что произошло?
— Межпланетная Торговая Палата, — пробурчал Денверс. — Их команда обшарила "Ла Кукарачу".
— Я знаю. Обычная инспекция.
— Так вот, эти слюнтяи имели наглость сказать мне, что мой корабль недостаточно безопасен! Что гравитация Сириуса слишком сильна, и что мы не можем идти на Сириус Тридцать.
— Может быть, они и правы, — задумчиво сказал Хильтон. — Мы с таким трудом сели на Венере.
— Он старый. — В голосе Денверса звучала обида. — Но что из этого? Я водил "Ла Кукарачу" вокруг Бетельгейзе и близко к Сириусу Тридцать. Старушка делала, что могла. Сейчас не строят атомные двигатели.
— Сейчас их уже не строят, — сказал помощник. Капитан побагровел.
— Трансмиссия вещества! Он фыркнул.
— Что это еще за дурь? Забираетесь в маленькую машину на Земле, нажимаете рукоятку рубильника, и вы уже на Венере, или на Бар Канопус, или на Парготоре, если вам этого хочется. Я сел на гипер-корабль, когда мне было тринадцать, Логгер. Я вырос на гипер-кораблях. Они крепкие. Они защищены. Они доставляют тебя туда, куда ты хочешь. Черт возьми, ведь космическое путешествие не может быть безопасным, когда на тебе только скафандр, а кругом безвоздушное пространство.
— Кстати, о скафандрах, — сказал Хильтон. — Где ваш?
— Мне было слишком жарко. Охладительная система барахлит.
Помощник разыскал в шкафу костюм и молча принялся исправлять повреждение.
— Совсем не обязательно шлем, но костюм лучше надеть, — сказал он безразличным тоном. — Я передал приказ команде. Всем, кроме Те'сс, он в защите не нуждается.
Денверс поднял на него взгляд.
— Как у нее с ходом? — быстро спросил он.
— Ну, скорость она развивать может, — ответил Хильтон. — Мне хочется побыстрее достичь гипер-пространства, а то мы находимся в постоянном напряжении. Кроме того, я боюсь за посадку.
— О'кей! Перед обратной дорогой произведем ремонт, если он нам вообще понадобится. Вы же знаете, сколько мы сделали за этот последний маршрут. Я вот что вам скажу: присматривайте за ней получше и повнимательнее.
Палец Хильтона замер на кнопке. Он не обернулся.
— Я буду искать новое место, — сказал он. — Мне очень жаль, капитан, но это путешествие для меня последнее.
В каюте воцарилось молчание. Хильтон сморщился и снова взялся за работу. Он услышал, как Денверс сказал:
— Не многим гипер-кораблям требуются в наше время помощники капитана.
— Я знаю. Но у меня инженерное образование. Быть может, меня смогут использовать на передатчиках материи или в качестве сторожевика-торговца.
— Святой Петр! Логгер, что вы такое болтаете! Торговца! Грязного сторожевика! Вы же с гипер-корабля!
— Через двадцать лет гипер-корабли перестанут летать, — сказал Хильтон.
— Вы лжете. — Этого не может быть!
— А наш корабль разлетится на куски через пару месяцев! — сердито бросил Хильтон. — Я не собираюсь спорить с вами! Зачем мы летим на Фрею? За поганками?
Помолчав, Денверс сказал:
— А что еще делать на Фрее? За поганками, конечно. Это немного поторопит их с открытием сезона! Нас не ожидают раньше, чем через три недели по земному времени, но у Кристи всегда есть запас на руках. А этот отель с филиалом заплатит нам как обычно. Пусть меня разорвет, если я понимаю, зачем люди едят эти отбросы, но они платят за тарелку с ними по двадцать монет.
— Тогда смысл есть, — сказал Хильтон. — Нужно принять меры, чтобы мы сели на Фрею, не разлетевшись на куски.
Он кинул на койку починенный костюм.
— Ну вот, капитан. Мне лучше вернуться к приборам. Скоро войдем в гипер.
Денверс нажат на кнопку глухого иллюминатора и посмотрел на усыпанный звездами экран.
— На передатчике вещества этого не получить, — медленно проговорил он. — Смотрите, Логгер.
Хильтон подался вперед и заглянул через плечо капитана.
Пустота сверкала. С одной стороны ярким холодным светом сияла огромная дуга Юпитера. В поле зрения попало несколько лун. Несколько астероидов поймали свет разреженной атмосферы Юпитера и сияющими таинственными маленькими мирами висели на фоне яркого занавеса. Здесь и там яркие звезды и луны планеты указывали на присутствие Большой Ночи, черной пустоты, что, подобно океану, билась о кромки Солнечной Системы.
— Да, красиво, — сказал Хильтон. — Но холодно.
— Может быть. Но мне эта картина нравится. Что же, переходите на работу торговца, осел вы этакий. Я останусь на "Ла Кукараче". Я знаю, что я могу доверять старушке.
Как бы отвечая ему, старушка сделала яростный скачок и завалилась на бок.

Глава 2
Плохие новости

Хильтон мгновенно выскочил из каюты.
Корабль встал на дыбы. За своей спиной Хильтон слышал крики капитана по поводу некомпетентности пилота, но сам он понимал, что селенит тут, вероятно, ни при чем. Он был в аппаратной, когда "Ла Кукарача" все еще содрогалась в нижней амплитуде последнего скачка. Те'сс являл собой целый клубок движений. Его многочисленные конечности мелькали над инструментами.
— Я сделаю вызов, — сказал Хильтон.
Те'сс мгновенно сконцентрировался на невероятно сложном упражнении, которое должно было ввести корабль в гипер. Помощник был у запасного пульта. Он рывком отвел рычаги.
— Гипер-станция! — крикнул он. — Застегните костюмы! Схватитесь за скобы, прыгуны. Начинается!
Игла скакала по измерительному прибору, как безумная. Хильтон бросился на сиденье, сунул руки в ремни и закрутил их вокруг локтей. Ноги его сами нашли опоры.
Видеоэкран вспыхивал и мерцал различными красками, изображение менялось туда-сюда.
"Ла Кукарачу" кидало, как в бурю, между гипером и нормальной скоростью.
Хильтон попробовал другой микрофон.
— Капитан Денверс. Гипер-станция. Все в порядке?
— Да, я в скафандре, — ответил голос Денверса. — Вы справитесь? Я нужен? Что там такое, Те'сс?
— В управлении вышел из строя вскоре, — ответил Те'сс. — Я мог бы добраться до запасного.
— Да, ремонт нам необходим, — сказал Денверс. Он прервал связь.
Хильтон усмехнулся.
— Перестройка, вот что нам нужно, — пробормотал он. Он нацелил пальцы на клавиши — на тот случай, если у Те'сс что-нибудь пойдет не так.
Но селенит походил на отлаженную машину: у него все всегда шло так. Старушка «Кукарача» сотрясалась каждой своей частью. Атомные двигатели бросили в измерительную брешь невероятное количество энергии. Потом внезапно качка на мгновение прекратилась, и в эту долю секунды корабль скользнул по силовому мосту и перестал быть материей. В трехмерной системе он больше не существовал.
Для наблюдателя он просто исчез, но для наблюдателя в гипер-пространстве он, напротив, явился явно из ниоткуда.
Но дело было в том, что в гипер-пространстве никаких наблюдателей не было.
Собственно, в гипере вообще ничего не было — он был, как определил однажды некий ученый, всего лишь веществом, и никто не знал, что это было за вещество.
Кое-какие качества гипера можно было обнаружить, но это ничего не давало. Он был белым и был, вероятно, какого-то вида энергией, ибо летел подобно невероятно мощному потоку, неся с собой корабль на такой скорости, которая в нормальном пространстве уничтожила бы корабль.
Теперь подхваченная гипер-течением "Ла Кукарача" мчалась в Большой Ночи на скорости, при которой время по достижению орбиты Плутона измерялось в секундах.
Но разглядеть Плутон было невозможно.
Приходилось работать вслепую, полагаясь на приборы. Если будет выбран неверный уровень, плохо придется тому, кто его выбрал.
Хильтон торопливо проверил показания.
Гипер С-75 ВГ. Верно. На различных измерительных уровнях гипера поток бежит в различных направлениях. При возвращении не придется изменять атомную структуру и мчаться на гипере М-75-1, который идет от реи к Земле и дальше.
— Вот так, — сказал Хильтон.
Он освободился от напряжения и протянул руку за сигаретой.
— Никаких тебе метеоритов, никаких головоломных проблем — плыви себе и плыви до реи. Потом выйдем из гипера и, возможно, разлетимся на куски.
Щелкнул коммуникатор. Кто-то сказал:
— Мистер Хильтон, есть неполадки.
— Вот как? О'кей, Уиггинз. В чем дело?
— Один из новеньких. Он был снаружи, делал ремонт.
— У него была куча времени для того, чтобы вернуться на корабль, — рявкнул Хильтон.
Он не был особенно уверен, что это так.
— Я вызвал гипер-станцию.
— Да, сэр, но этот паренек новичок. Похоже, что он раньше никогда не летал на гипер-кораблях. В общем, у него сломана нога, и он в больничном отсеке.
Хильтон немного подумал. Людей на "Ла Кукараче" не хватало. Не многие хорошие специалисты добровольно шли работать на этот музейный экспонат.
— Я спущусь, — сказал он.
Он кивнул Те'сс, потом прошел по мостику и заглянул по пути в капитанскую каюту. Капитан спал. Хильтону приходилось подтягиваться с помощью поручней, потому что ускорительного гравитатора для гипера не было. В больничном отсеке он нашел хирурга, выполняющего по совместительству обязанности повара. Тот заканчивал накладывать лубок на ногу больному, бледному, мокрому от пота юнцу, который временами принимался тихонько стонать.
— Что с ним? — спросил Хильтон.
Бруно, костоправ, сделал движение, лишь отдаленно напоминающее приветствие.
— Простой перелом. Я дам ему палку, и он сможет ходить. В гипере его использовать будет нельзя.
— Похоже, что так, — согласился Хильтон.
Он изучал пациента. Юноша открыл глаза и посмотрел на Хильтона.
— Меня завербовали обманом! — крикнул он. — Я подам на вас в суд, на все ваши деньги.
Первый офицер остался невозмутимым.
— Я не капитан, я помощник, — сказал он. — Я могу сказать вам прямо сейчас, что стоим мы немного. О дисциплине когда-нибудь слышали?
— Меня обманули.
— Знаю. Это — единственный способ, дающий нам возможность набирать на "Ла Кукарачу" столько людей, сколько полагается по списку. Я говорю о дисциплине. Мы здесь придаем ей не слишком большое значение, но все равно тебе лучше называть меня «мистер», когда поблизости есть люди. А теперь перестань кричать и успокойся. Дай ему успокоительное, Бруно.
— Нет! Я хочу послать сеймограмму.
— Это невозможно. Мы в гипере. Как вас зовут?
— Сексон. Лютер Сексон. Я — один из консультирующих инженеров Трансмита.
— Шайки, передающей материю? Что же вы делали у космических доков?
Сексон глотнул.
— Ну, я пошел с членами технической команды на осмотр новых установок. Мы как раз заканчивали венерианскую передаточную станцию. Потом я пошел выпить — и все! Несколько порций и… — … и вы отправились не в то место, — сказал Хильтон.
Он забавлялся.
— Какой-то вербовщик задурил вам голову. Но, поскольку ваша подпись стоит на документе, ничего не поделаешь — если только вы не решите спрыгнуть с корабля. Вы можете послать сообщение с Фреи, но ему понадобится тысяча лет на то, чтобы достичь Венеры или Земли. Оставайтесь-ка лучше здесь, и вы сможете вернуться вместе с нами.
— В этой корзине? Да на ней же опасно. Она такая старая, что я дрожу каждый раз, когда делаю вдох.
— Ну, тогда не дышите, — отрезал Хильтон.
Да, конечно, "Ла Кукарача" старая рухлядь, но он летал на ней много лет. Хорошо говорить этому передатчику: передающие никогда не рисковали.
— Вы бывали когда-нибудь раньше на гипер-корабле?
— Конечно, — ответил Сексон. — Как пассажир. Нам ведь приходится достичь планеты прежде, чем мы сможем установить передающую станцию.
— Угу, — Хильтон изучал мрачное лицо на подушке. — Но сейчас вы не пассажир.
— У меня сломана нога.
— У вас есть инженерная степень? Поколебавшись, Сексон кивнул.
— Отлично. Будете помощником пилота. Для того чтобы выполнять эту работу, вам не придется много ходить. Пилот скажет вам, что делать. Сможете зарабатывать себе на хлеб подобным образом.
— И еще одно, — продолжал Хильтон, не обращая внимания на протесты Сексона. — Советую вам не говорить капитану, что вы состоите на службе у Передающих. Он повесит вас на переборке. Когда он заведется, с ним лучше не связываться. Верно я говорю, Бруно?
— Да, сэр! — усмехнулся хирург, который и сам недолюбливал Трансмит.
Хильтон вернулся в аппаратную и стал наблюдать за белыми видеоэкранами. Теперь все шло нормально, большая часть конечностей Те'сс бездействовала.
— У вас будет помощник, — сказал ему Хильтон. — Обучите его побыстрее. Только не говорите капитану, что он из Трансмита.
— Все пройдет, — сказал Те'сс. — Мы старая раса, мистер Хильтон. Земляне — младенцы по сравнению с селенитами. Гипер-корабли потеряли свое значение, и Трансмит тоже, конечно, потеряет свое значение, когда появится что-то новое.
— Мы не исчезнем! — Хильтон и сам был удивлен горячностью, с которой защищает философию капитана. — Ведь вы, селениты, не исчезли.
— Некоторые из нас остались — это так, — негромко проговорил Те'сс. — Не много. Великие Дни Селенитской Империи миновали давным-давно, но какое-то количество селенитов, подобных мне, осталось.
— И вы продолжаете держаться, не так ли? Невозможно убить расу.
— Нелегко, и не сразу, но в конечном итоге — можно. Можно убить и традицию, хотя на это требуется долгое время. Но нужно знать, что конец неизбежен.
— Хватит! — сказал Хильтон. — Вы слишком много говорите. Те'сс снова склонился над приборами.
"Ла Кукарача" летела по белому гипер-потоку, и бег ее был таким же ровным, как и в день ее первого полета.
Но когда они достигнут Фреи, им придется иметь дело с безжалостным космосом и высокой гравитацией. Хильтон сморщился.
Он подумал: "Ну и что? Это всего лишь один из полетов. Судьба вселенной ни в коей мере от него не зависит. И вообще, неважно все, кроме того, быть может, удастся ли нам отремонтировать старушку. А для меня это не имеет значения, потому что это мое последнее путешествие в Большую Ночь". Он наблюдал за экраном. Он не мог ее видеть, но он знал, что она стелется за белой завесой, невидимая для его глаз. Маленькие царапины миров и солнц сверкали среди ее безбрежности, но никогда не освещали ее. Она была слишком обширной, слишком неумолимой. И даже гигантские солнца охладятся в конце концов ее океаном. И все остынет, все погрузится в поток времени, исчезнет в этой всеобъемлющей темноте.
Таков прогресс. Волна рождается, набирает силу, растет и разбивается. За ней идет новая волна. А старая откатывается назад и исчезает навсегда. Остается только пена и пузыри, как Те'сс остался обломком великой волны древней Селенитской Империи.
Империя исчезла. Она боролась и правила сотней миров. Но в конце концов Большая Ночь закрыла ее и поглотила.
Так же будет проглочен и последний гипер-корабль…
Они достигли Фреи через шесть дней по земному времени.
Вернее, не достигли, а буквально налетели на нее. Один из толчков откусил одну из конечностей Те'сс, но он, казалось, не обратил на это внимания. Боли он не чувствовал, а другую конечность мог отрастить в течение недели. Членам команды, прикрепленным к своим местам ремнями, достались более мелкие повреждения.
Лютер Сексон, помощник пилота, сидел на предназначенном ему месте. Полученное им образование давало ему возможность достаточно быстро сориентироваться в новой специальности. Во время толчка он набил себе на лбу порядочную шишку, но в остальном все сошло благополучно. "Ла Кукарача" вышла из гипера толчком, который заставил напрячься до последних пределов ее старое тело. Атмосфера Фреи была для нее болезненной. Двигатели работали на полную мощность, на раскаленном каркасе появились новые шрамы.
Команда ожидала отдыха, но на это не было времени. Хильтон велел рабочим команды сменять друг друга через шесть часов и как бы мимоходом обронил, что в "Мерцающий свет" ходить незачем. Он знал, что команда не обратит особого внимания на это его распоряжение.
Невозможно было удержать людей на борту, когда в "Мерцающем свете" продавались спиртные напитки и еще кое-что даже более притягательное и подбивающее на побег. Но женщин на Фрее было мало, и Хильтон надеялся, что хотя бы это обстоятельство поможет удержать на борту рабочие команды с тем, чтобы "Ла Кукарача" была отремонтирована и готова к полету раньше, чем на ее борт будут погружены поганки.
Он знал, что Уиггинз, второй помощник, сделает все, на что он способен. Сам он отправился на поиски Кристи, агента с Фреи. С ним пошел капитан. Их путь лежал через "Мерцающий свет", небольшой район, защищенный навесом от жары жестокого солнца. Он был невелик. Но сама Фрея была промежуточным местом с постоянно меняющимся населением, общее количество которого насчитывало несколько сотен человек.
Они прилетали и улетали в жаркие сезоны.
"В случае необходимости, — подумал Хильтон, — можно будет обманом затянуть на борт несколько матросов. Впрочем, вряд ли кто-нибудь из членов команды решится на побег — им заплатят не раньше, чем они вернутся в Солнечную Систему".
Он обнаружил Кристи в его пластиковой кабине. Это был тучный, лысый, обливающийся потом человек. Он курил пеньковую трубку. Подняв голову, он вгляделся во вновь вошедших, потом откинулся на спинку стула и жестом пригласил их сесть.
— Хелло, Крис, — сказал Денверс. — Что новенького?
— Хелло, капитан, привет, Логгер. Как посадка?
— Посадка была не слишком удачной, — сказал Хильтон.
— Угу, я об этом слышал. Выпьете чего-нибудь?
— Потом, — ответил Денверс. В его глазах мелькнул огонек.
— Сначала давайте о деле. Груз готов? Кристи потер толстые, лоснящиеся щеки.
— Вы прилетели на пару недель раньше.
— У вас же есть запас. Торговец хмыкнул.
— Дело в том… Послушайте, разве вы не получили сообщение от меня? Не успели, наверное. На той неделе я послал для вас сообщение с "Голубым небом", капитан.
Хильтон и Денверс обменялись взглядами.
— Похоже, что у вас есть для нас плохие новости, Кристи, — сказал капитан. — Что там такое?
Кристи неохотно сказал:
— Я ничего не могу поделать. Вы не можете конкурировать с такой организацией, как Трансмит. Вы не можете платить их цену. У "Ла Кукарачи" расходы горючего выше. Горючее стоит денег, и… в общем, Трансмит строит передающую станцию, платит за нее, и… дело сделано. Расходы только на мощность. Во сколько бы это обошлось с атомными?
Денверс начал багроветь.
— Трансмит устанавливает здесь станцию? — хриплым голосом спросил Хильтон.
— Да. Я не могу им помешать. Она будет готова через пару месяцев.
— Но почему? Поганки этого не стоят. Рынок сбыта слишком мал. Вы нас водите за нос, Кристи. Чего вы хотите? Большей прибыли?
Кристи обозревал свою трубку.
— Ничего подобного. Помните испытание руды двадцать лет назад? На Фрее есть ценная руда, Логгер. Только ее нужно тщательно очищать. Как бы там ни было, для корабля такой груз слишком велик. И оборудование для фрахтовки стоило бы слишком дорого. Груз очень велик… Да, велик.
Хильтон посмотрел на Денверса. Теперь капитан сидел багровый, но рот его по-прежнему был властно сжат.
— Продолжайте, Кристи. Как Трансмит собирается с этим справиться? Станет посылать порции руды на Землю, прямо из их глотки?
— Насколько я знаю, — ответил Кристи, — они собираются прислать сюда очистительные машины и установить их прямо на Фрее. Все, что нужно для этого, это один из передатчиков. Поле может быть расширено и подберет почти все, как вам известно. Если есть необходимая мощность, можно передвинуть целую планету. Очистка будет производиться здесь, а очищенная руда будет передаваться на Землю.
— Значит, им нужна руда, — тихо проговорил Денверс. — Поганки им не нужны, не так ли?
Кристи кивнул.
— Похоже, что так. Мне предложили сделку, большую сделку. Я не могу от нее отказаться, и вы не можете не согласиться с тем, что я прав. Вы же понимаете все не хуже меня. Тринадцать за фунт.
Денверс фыркнул. Хильтон присвистнул.
— Да, мы не можем не согласиться, — сказал он. — Но как они собираются платить?
— По количеству. Все будет передаваться по трансмиттеру. Его устанавливают в одном из миров, или на Земле или на любой другой планете, откуда ведет дверца. Одна работа не принесет им выгоды, но миллионы их… А они прибирают к своим рукам все. Так что же я могу поделать, Логгер?
Хильтон пожал плечами. Капитан резко встал. Кристи снова принялся раскуривать трубку.
— Послушайте, капитан, почему бы вам не попробовать связаться с Ориэном Вторым? Я слышал, что у них там небывалый урожай резины с голубого дерева.
— Я слышал об этом месяц назад, — ответил Денверс. — И все остальные тоже. Сейчас там все уже чисто. Кроме того, старушка не вынесла бы подобного путешествия. Нам нужен ремонт, и хороший ремонт, чтобы вернуться назад, в Систему.
Воцарилось молчание. Кристи потел сильнее, чем когда-либо.
— Как насчет выпивки? — предложил он.
— Я все еще не в состоянии заплатить за порцию, — бросил Денверс.
Он круто повернулся и вышел.
— Иеосафт, Логгер! — взмолился Кристи. — Что я могу сделать?
— Это не твоя вина, Крис, — сказал Хильтон. — Увидимся позже, если только… Как бы там ни было, мне лучше поспешить за капитаном. Похоже, что он отправился в "Мерцающий свет".
Он последовал за Денверсом.

Глава 3
Денверс ложится на курс…

Двумя днями позже капитан все еще был пьян.
В "Мерцающем свете" Хильтон прошел в огромное холодное помещение, похожее на сарай, где огромные вентиляторы препятствовали циркуляции горячего воздуха, и нашел Денверса, как обычно, за черным столом и со стаканом в руке. Он беседовал с крошечноголовым канопианином, представителем одной из тех рас, что лишь на несколько градусов поднялись выше уровня моронов. Канопианин казался покрытым черным плюшем, и его красные глаза настороженно смотрели сквозь мех. У него тоже был стакан.
— Капитан, — сказал Хильтон, подходя к ним.
— Испарись! — буркнул Денверс. — Я беседую с этим парнем. Хильтон бросил на канопианина суровый взгляд и поднял большой палец. Красноглазая тень подхватила свой стакан и быстро исчезла. Хильтон сел.
— Мы готовы к отходу, — сказал он.
Денверс яростно смотрел на него, моргая глазами.
— Вы мне помешали, сэр. Я занят.
— Возьмите свои дела с собой и закончите их на борту, — возразил Хильтон. — Если мы не отойдем сейчас же, команда разбежится.
— Ну и пусть.
— О'кей. Кто же тогда отведет "Ла Кукарачу" обратно на Землю?
— Когда мы вернемся на Землю, старушка отправится на свалку, — со злостью бросил Денверс. — МТП не позволит начать новое путешествие без капитального ремонта.
— Вы можете занять денег.
— Ха!
Хильтон издал резкий, сердитый звук.
— Вы достаточно трезвы для того, чтобы меня понять. Тогда слушайте! Я разговаривал с Сексоном.
— Кто такой Сексон?
— Он был обманом законтрактован на Венере. Он инженер Трансмита, — быстро продолжал Хильтон, прежде чем капитан успел заговорить. — Это была ошибка агента и наша. Трансмит защищает своих людей. Сексон сходил к уполномоченному Трансмита на Фрее, и их представитель нанес нам визит. Мы стоим перед крупными неприятностями. Возможен большой штраф. Но есть еще один выход. В ближайшие месяцы на Фрею не сядет ни один гипер-корабль, а трансмитторный передатчик будет готов к работе только через два месяца. Трансмит, похоже, испытывает недостаток в инженерах. Если мы быстро сможем доставить Сексона обратно на Венеру или на Землю, то будем с ним в расчете. Тогда он не будет жаловаться.
— Может, он и не будет? А как насчет Трансмита?
— Если Сексон не подпишет жалобу, то что они могут сделать?
Хильтон пожал плечами.
— Сейчас это наше личное дело.
Коричневые пальцы Денверса играли со стаканом.
— Человек Трансмита, — пробормотал он. — Ага. Значит, мы возвращаемся на Землю. И что дальше? Нас загнали в угол?
Из-под тяжелых век он бросил взгляд на Хильтона.
— Я хочу сказать, МЕНЯ загнали в угол. Я забыл о том, что после конца полета вы отчаливаете.
— Я не отчаливаю. Я подписываю контракт на каждое отдельное путешествие. А что вы от меня ожидаете?
— Делайте как хотите. Сбегайте со старушки. Вы не человек глубокого космоса.
Денверс встал.
— Когда я терплю поражение, то отдаю себе в этом отчет, — сказал Хильтон. — Тогда нужно активно бороться, а не ждать, пока тебя выкинут вон. Вы — инженер по образованию. Вы тоже могли бы работать на Трансмит.
На секунду Хильтону показалось, что капитан собирается швырнуть стакан ему в лицо. Потом Денверс снова опустился на стул, пытаясь изобразить улыбку.
— Я не пытаюсь прыгнуть выше головы, — сказал он с видимым усилием. — Это правда.
— Итак, вы идете?
— Старушка готова к прыжку? — сказал Денверс. — Тогда я иду. Но сначала выпейте со мной.
— У нас нет времени.
Денверс встал с подчеркнутым достоинством пьяного.
— Не залетайте слишком высоко, сэр. Рейс еще не кончен. Я сказал, выпьем! Это приказ!
— О'кей, — согласился Хильтон. — По порции. Потом пойдем?
— Конечно.
Хильтон проглотил свою порцию, даже не распробовав вкуса. Слишком поздно он ощутил вяжущую боль на языке. Прежде чем он успел вскочить на ноги, огромная тусклая комната завертелась перед ним, как падающий зонт, и он потерял сознание, успев с горечью подумать о том, что его купили, как самого зеленого новичка. Но ему наливал капитан…
Сны его были беспокойны. Он где-то дрался, но не знал, где и с кем. Иногда оно меняло форму. Иногда его вообще не было, но всегда оно было огромным и ужасно мощным.
Он тоже был разным. Иногда он был большеглазым ребенком, таким, каким он был пять лет тому назад, поднимаясь на борт «Прыжка», чтобы совершить свой первый прыжок в Большую Ночь. Потом он был несколько старше и изучал сквозь дымку неизменных дней и ночей гипер-пространство, путаницу логарифмов, которые обязан знать каждый умелый пилот.
Он как будто шел по тропе к цели, а цель ускользала, и невозможно было ее достичь. Но он не знал, что это за цель.
Она сияла, как успех. Может быть, это и был успех. Но прежде чем он успевал ее рассмотреть, она снова приходила в движение. Из Большой Ночи тонким голосом кричало бестелесное:
— Ты играешь не в ту игру, Логгер. Тридцать лет тому назад гипер-корабли дали тебе будущее. Теперь — нет. Надвигается новая волна. Выбирай — или тони.
Красноглазая тень склонилась над ним.
Хильтон боролся со своим сном. Он неуверенным движением поднял руку и отбросил стакан от своих губ. Канопианин испустил резкий, хриплый крик. Жидкость, бывшая в стакане, соединилась где-то в воздухе в сверкающий шар.
Стакан поплыл — и канопианин поплыл. Они были в гипере. Несколько креплений держали Хильтона на койке, но каюта была его, и он это сознавал. Кружилась голова, цепкая слабость вошла в его мозг.
Канопианин отлетел в сторону, сильно ударился о стену, и этот удар отшвырнул его назад, к Хильтону. Старший помощник освободился от крепления. Он протянул руку и сгреб канопианина за черную шерсть.
Канопианин нацелил на него когтистую лапу.
— Капитан! — закричал он.
Боль обожгла щеку Хильтона, а когти его противника обагрились кровью. Хильтон взревел от ярости. Он ударил канопианина в челюсть, но теперь они свободно парили в воздухе, и удар оказался бесполезным. Оказавшись возле шара пылающей жидкости, они сцепились. Канопианин не переставал вопить высоким безумным голосом.
Дверная ручка дважды повернулась. За дверью послышался голос Уиггинза, второго помощника. В дверь забарабанили. Хильтон, все еще чувствовавший слабость, пытался оторвать от себя канопианина.
Дверь с шумом распахнулась, и в комнату ввалился Уиггинз.
— Дзанн! — сказал он. — Прекрати!
Он выхватил реактивный пистолет и направил его на канопианина.
На пороге появилось несколько человек. Хильтон узнал Сексона и других членов команды, колебавшихся, неуверенных. Позади других маячило напряженное лицо капитана Денверса.
Канопианин забился в угол и сидел там, издавая мяукающие, испуганные звуки.
— Что случилось, мистер Хильтон? — спросил Уиггинз. — Этот кот на вас напал?
Хильтон так привык к скафандру глубокого космоса, что до сих пор едва ощущал его на себе. Шлем его был опущен, как у Уиггинза и у остальных. Он ощутил тяжесть пояса и отбросил его в сторону. Это движение отшвырнуло его к стене, где он схватился за скобу.
— Он вошел в комнату? — спросил Уиггинз.
— Ладно, ребята, — спокойно проговорил Денверс. — Пропустите-ка меня.
Он протиснулся в каюту Хильтона.
На него были устремлены недовольные и недоверчивые взгляды, но он не обращал на это никакого внимания.
— Дзанн! — сказал он. — Почему на тебе нет костюма? Надень немедленно! Остальных прошу разойтись по местам. И вы тоже, мистер Уиггинз. Я сам с этим разберусь.
Уиггинз начал было что-то говорить.
— Чего вы ждете? — спросил его Хильтон. — Ступайте и скажите Бруно, чтобы принес кофе!
Он подобрался к койке и сел.
Краешком глаза он увидел, что Уиггинз и остальные вышли. Дзанн нашел в углу костюм и неловко влез в него. Денверс тщательно закрыл дверь и опробовал замок.
— Нужно исправить, — пробормотал он. — Так не годится.
Он взялся за скобу и остановился напротив старшего помощника, глядя на него холодно и внимательно. Следы напряжения все еще виднелись на его усталом лице. Хильтон потянулся за сигаретой.
— В следующий раз, когда эта ваша кошка прыгнет на меня, я прожгу в ней дыру, — пообещал он.
— Я оставил его здесь охранять вас на случай, если бы возникла опасность, — сказал Денверс, — чтобы он позаботился о вас, если бы корабль вышел из строя. Я показал ему, как закрывается ваш шлем и подается кислород.
— Разве идиот канопианин может все это запомнить? — сказал Хильтон. — Вы еще велели ему держать меня в наркотическом опьянении.
Он дотянулся до плавающего поблизости сгустка жидкости и ткнул его указательным пальцем. Потом лизнул палец.
— Это вакхиш. Вот что вы добавили в мой напиток на Фрее. Как насчет откровенного разговора, капитан? Может быть, вы скажете мне, что делает на борту судна этот канопианин?
— Я подписал с ним контракт, — ответил капитан.
— Зачем? Чтобы был лишний груз?
Денверс продолжал наблюдать за Хильтоном ничего не выражающими глазами.
— Он юнга.
— Угу. А что вы сказали Уиггинзу насчет меня?
— Я сказал ему, что вы приняли наркотики, — ответил Денверс. — Он усмехнулся: — Так оно и есть!
— Но теперь я не нахожусь под их действием, — сказал Хильтон жестко. — Может быть, вы скажете мне, где мы теперь находимся? Я могу и сам это выяснить. Я могу узнать данные у Те'сс, изучить карты. Мы в М-70-5-1?
— Нет, мы летим по другому уровню.
— Куда?
Канопианин задрожал.
— Я не знаю названия. Названия нет. Есть двойное солнце.
— Вы сумасшедший!
Хильтон в ярости смотрел на капитана.
— Неужели вы ведете нас к планете, вращающейся вокруг двойного солнца?
Денверс все еще усмехался.
— Да, но это еще не все. Мы должны сесть на планету, находящуюся приблизительно в тридцати тысячах миль от Солнца.
Хильтон опустил заслоны иллюминатора и посмотрел в белую пустоту.
— Меньше, чем расстояние от Меркурия до Солнца! Вы этого не сделаете! Какова величина планеты, вращающейся вокруг двойного солнца?
Денверс сообщил ему.
— Это самоубийство, и вы прекрасно это понимаете. "Ла Кукарача" такого не вынесет.
— Старушка вынесет все, что предложит ей Большая Ночь.
— Все, но не это! Не обманывайте себя. Она могла бы сделать это при возвращении к Земле — с посадкой на Луне, — но вы направили ее в мясорубку.
— Я не забыл, чему меня учили, — возразил Денверс. — Когда мы выйдем из гипера, между нами и планетами с двойным солнцем окажется еще одна планета. Притяжение поможет нам сесть.
— Маленькими кусочками, — согласился Хильтон. — Очень жаль, что вы держали меня под наркотиками. Если бы вы не заткнули мне рот, мы бы снова легли на земной курс, и никто бы не пострадал. Если вы хотите что-то начать, я буду это рассматривать как мятеж и воспользуюсь своими правами командира корабля.
Капитан издал звук, долженствующий обозначать смех.
— Давайте, — сказал он. — Если я вам понадоблюсь, я в своей каюте. Идем, Дзанн.
Он стал подтягиваться по трапу. Канопианин последовал за ним подобно молчаливой тени.
Хильтон пошел было за Денверсом, но по пути встретил Бруно, несущего кофе. Помощник улыбнулся, взял закрытую чашку и принялся посасывать жидкость с приобретенной за долгие годы жизни в антигравитации практикой. Бруно наблюдал за ним.
— У нас все в порядке, сэр? — спросил кок-хирург.
— Да. А почему ты спрашиваешь?
— Люди говорят всякое…
— Насчет чего?
— Не знаю, сэр. Вы никогда… Вы всегда сами распоряжались посадкой, сэр. А этот канопианин… Людям он не нравится. Они считают, что тут что-то не так.
— Вот как? — резко сказал Хильтон. — Они считают. Может, мне пойти и подержать их за ручку, когда они будут отходить ко сну? Они слишком много болтают.
Он кивнул Бруно и двинулся к аппаратной. Хотя он и упомянул о мятеже, но приструнить капитана было нелегко, разве что возникнет чрезвычайная ситуация.
Нужно было во что бы то ни стало поддерживать дисциплину, хотя Денверс явно сошел с ума.
Те'сс и Сексон сидели у приборной доски. Селенит бросил на него быстрый взгляд, но не заметил на лице Хильтона никаких эмоций. Оно было совершенно бесстрастно.
Сексон же, наоборот, обернулся и взволнованно заговорил:
— Что случилось, мистер Хильтон? Что-то не так? Мы должны быть готовы к посадке на Землю, но мы не готовы. Я плохо разбираюсь в этих картах, а Те'сс ничего не желает мне говорить.
— Говорить нечего, — заметил Те'сс.
Хильтон протянул руку и взял бумагу с зашифрованными цифрами. Он коротко бросил Сексону:
— Успокойтесь. Мне нужно сосредоточиться. Он изучил вычисления.
И прочел в них смертный приговор.

Глава 4
Игра со смертью

Логгер Хильтон вошел в каюту капитана, встал у стены и преспокойно уставился на Денверса. Постояв так некоторое время, он так же спокойно обрушил на капитана поток ругательств.
Когда он кончил, Денверс улыбнулся.
— И что дальше? — спросил он.
Хильтон перевел взгляд на канопианина, примостившегося в углу.
— Это и тебя касается, кошка, — сказал он.
— Дзанн тут ни при чем, — возразил Денверс. — Он недостаточно умен, чтобы строить подобные планы. А мне, когда я добьюсь своего, все станет безразлично. Вы все еще собираетесь поднять бунт и вернуться на Землю?
— Нет, не собираюсь, — ответил Хильтон тоном сердитого терпения. — Нельзя перескакивать с уровня на уровень, не спускаясь при этом в определенное пространство. Если же мы войдём в обычный космос, толчок может разорвать "Ла Кукарачу" на части. Мы окажемся плавающими в космосе, за сотни миллионов миль от ближайшей планеты. Теперь же мы быстро движемся в гипер-потоке, ведущем нас, вероятно, к краю Вселенной.
— Одна планета в пределах нашей досягаемости есть, — возразил Денверс.
— Конечно. Та, что расположена в тридцати тысячах миль от мира с двойным солнцем. И ничего больше.
— Вот как? Полагаете, мы действительно потерпим крушение? Если бы нам удалось сесть на планету, мы могли бы произвести ремонт. Мы могли бы достать необходимый нам материал. В глубоком космосе мы этого сделать не можем. Я знаю, что посадка на эту планету будет нелегким делом. Но теперь уже нужно идти ва-банк.
— Чего вы, собственно, добиваетесь? Денверс начал объяснять:
— Канопианин Дзанн совершил однажды путешествие на гипер-корабле — шесть лет тому назад. Из-за аварии им пришлось выйти в космос на спасательной шлюпке. Они совершили посадку как раз вовремя и оказались на планете, которая была исследована и нанесена на карту, но необитаема. Там они произвели ремонт и снова вышли на торговые магистрали. На борту был один парень, землянин, который подружился с Дзанном. Этот парень — большой ловкач, как я думаю, был связан с торговлей наркотиками. Не многие люди знают, как выглядит необработанный параин, а этот парень знал, но никому не говорил. Он забирал с собой образцы, намереваясь организовать добычу — с деньгами, картами и кораблем — позже, с тем чтобы взять груз. Но в каком-то притоне на Каллисто его ударили ножом. Он умер не сразу. Вот и успел передать Дзанну информацию.
— Этому слабоумному? — проговорил Хильтон. — Как он может помнить курс?
— Именно это канопиане и способны помнить. Они могут быть баранами, но математики они прекрасные. Это — их стихия. Он показал мне образцы. Я немного говорю на его наречии, он посвятил меня в свою тайну еще на Фрее. Теперь дальше. Мы садимся на этой планете — названия у нее нет — и берем груз параина. Мы ремонтируем старушку, если она будет в этом нуждаться…
— Да уж будет… — … и возвращаемся назад.
— На Землю?
— Я думаю, на Селану. Там легче сесть.
— Теперь вы беспокоитесь насчет посадки, — с горечью сказал Хильтон. — Что ж, тут я ничего не могу поделать. После этого путешествия я ухожу. Какова рыночная цена на параин?
— Пятьдесят за фунт. В Медицинском Центре, если вы это имеете в виду.
— Деньги немалые, — сказал старший помощник. — На прибыль вы можете купить новый корабль и жить с надеждой на будущее.
— Я возьму вас в долю.
— Я собираюсь уходить.
— Но не раньше, чем окончите это путешествие, — сказал Денверс. — Вы — старший помощник на "Ла Кукараче". — Он ухмыльнулся. — У человека глубокого космоса много трюков в запасе — а я пробыл в нем дольше, чем вы.
— Конечно, — согласился Хильтон. — Но вы забываете о Сексоне. За его спиной стоит Трансмит, он подаст на вас в суд.
Денверс пожал плечами.
— Мне хватает и своих забот. У вас в запасе двести часов до того, как мы выйдем из гипера. Думайте, сэр!
Хильтон расхохотался.
За двести часов могло произойти многое. Хильтону предстояло сделать так, чтобы не произошло ничего. К счастью, его появление успокоило команду. Все, включая второго помощника Уиггинза, почувствовали себя увереннее, видя, как Хильтон расхаживает по кораблю с обычным невозмутимым видом. Когда начальство в ссоре, не миновать беды.
Всех, однако, тревожило, что путешествие так затянулось. Никто не был уверен, что "Ла Кукарача" держит курс на Землю.
Помимо всего, предстояло уладить дело с инженером. Хильтон побеседовал с ним с глазу на глаз.
— Я сделаю для вас все, что смогу, Сексон, — сказал он доверительным тоном. — Но сейчас мы находимся среди Большой Ночи. Это — космос, здесь нет цивилизации. Капитану известно о ваших связях с Трансмитом, он вас ненавидит. На гипер-корабле слово Старика — закон! Ради вашего же блага, следите за каждым своим шагом…
Сексон побледнел. После этого разговора он старался не попадаться капитану на глаза.
Хильтон не перестал проверять и перепроверять "Ла Кукарачу". Внешний ремонт в гипере был невозможен — из-за отсутствия гравитации не действовали обычные физические законы. Например, не действовала магнитная колодка. Они могли чувствовать себя в безопасности только внутри корабля. Но и эта их безопасность была иллюзорна, потому что вибрация стремительно несшихся пространственных волн могла дезинтегрировать "Ла Кукарачу" за несколько секунд.
Хильтон вызвал Сексона. Дело было не только в том, что ему была нужна техническая помощь: он хотел, чтобы инженер был постоянно занят. Вдвоем они лихорадочно работали над системами, от которых зависела возможная дополнительная защита корабля. Они изучали данные смещения и натяжения, анализировали конструкцию корабля, опробовали примеси к X-лучам.
"Ла Кукарача" была изношена, но в меньшей степени, чем опасался Хильтон. В конце концов они сошлись в том, что старушку можно укрепить за счет снятых переборок и перекрытий. Когда этого оказалось недостаточно, оставался один выход — пожертвовать кормовой частью корабля. Рабочие команды безжалостно отодрали балки от кормы, сварили их и отгородили носовую часть от кормы воздухонепроницаемыми перегородками. А заднюю часть Хильтон приказал наполнить искусственно созданной водой, с тем чтобы смягчить удар при неизбежном падении корабля и смягчить посадку.
Денверс этого не одобрял, но не вмешивался. В конце концов Хильтон вел "Ла Кукарачу" по курсу, смелому до безрассудства. Капитан заперся в своей каюте, храня угрюмое молчание.
В конце приготовлений Хильтон и Те'сс остались в аппаратной одни. Сексон был занят совершенствованием системы креплений. Хильтон пытался вычислить верный уровень гипер-пространства, который привел бы их обратно к Земле, когда они возьмут на борт груз. Он поместил одно из данных не туда, куда следует, и зло выругался.
— Что тут смешного? — спросил Хильтон, услыхав тихий смех Те'сс.
— Да нет, сэр! Я подумал о капитане Денверсе. Не сердитесь на меня, сэр.
— О чем это вы? — с любопытством спросил его старший помощник.
— Я — селенит, сэр. Вот почему я продолжаю летать на "Ла Кукараче". Планеты больше не годятся для селенитов. Мы потеряли свой собственный мир, он давным-давно умер. Но я все еще помню древние традиции нашей Империи. Если традиция когда-либо становилась великой, то только благодаря человеку, который посвятил ей всего себя. Потому-то и гипер-корабли стали тем, чем они стали, мистер Хильтон. Были люди, которые жили этим. Люди, которые поклонялись Богам. Боги пали, но люди по-прежнему поклоняются древним алтарям. Они не могут измениться. Если бы они могли меняться, они бы не были сами собой. Не принадлежали бы к одержимым, способным сделать своих Богов великими…
— Куря параин? — иронически вставил Хильтон. У него болела голова, и ему не хотелось слушать резоны, извиняющие поведение капитана.
— Это — не наркотический сон! — возразил Те'сс. — Это традиции рыцарства. У селенитов был Император Чира, который боролся за…
— Я читал о нем, — перебил его Хильтон. — Это — то же, что наш король Артур.
Те'сс меланхолически кивнул, не отрывая от Хильтона своих огромных глаз.
— Именно так, сэр. Он служил своей цели с неослабевающей преданностью. Но когда цель умерла, не осталось для Чиры, как и для Артура, ничего другого, как умереть. Но до того, как он умер, он продолжал служить поверженному Богу, не веря в то, что он пал. Капитан Денверс никогда не поверит в то, что время гипер-кораблей миновало. Он останется слугой гипер-корабля до самой смерти. Такие люди состоят на службе у Великого. Когда они утрачивают цель, то становятся трагическими фигурами.
— Ну, я не настолько безумен, — сказал Хильтон. — Я собираюсь сыграть в другую игру. В Трансмит или во что-нибудь еще. А вы — инженер. Почему бы вам не уйти со мной после этого путешествия.
Мне нравится Большая Ночь, — ответил Те'сс. — У меня нет собственного мира, в котором я мог бы жить. Нет ничего, что заставило бы меня желать успеха, мистер Хильтон. На "Ла Кукараче" я могу делать то, что хочу. Но вне корабля я постоянно узнаю о том, что люди не похожи на селенитов. Нас осталось слишком мало для того, чтобы мы могли рассчитывать на уважение или дружеские узы. И потом, знаете, я слишком стар.
Удивленный Хильтон внимательно посмотрел на селенита. Невозможно было отличить следы возраста в этом паукообразном существе. Но они всегда знали, и очень точно, сколько времени им осталось жить, и могли предсказать с уверенностью момент своей смерти.
Да, но он не был старым, и он не был, подобно Денверсу, человеком глубокого космоса. Он не был одержимым. Ничто не держало его на гипер-корабле после окончания путешествия — если, конечно, он выживет.
Послышался звук сигнала. Желудок Хильтона сделал скачок к горлу и превратился в кусок льда, несмотря на то что он ожидал этого события в течение многих часов. Он потянулся к микрофону.
— Гипер-станция! Застегнуть шлемы! Сексон — отчет!
— Все работы закончены, мистер Хильтон, — сказал Сексон напряженным, но уверенным голосом.
— Поднимайтесь сюда. Вы можете здесь понадобиться. Приказ для всех: встать, пристегнуться. Мы выходим!
Они рванулись вперед.

Глава 5
Выбор Хильтона

Вне всяких сомнений, она была твердым орешком, эта старушка. Она облетела вокруг тысячи миров и сделала в гипере столько миль, что человеку просто не под силу их сосчитать. И в нее вселилось нечто от Большой Ночи — нечто такое, что сильнее металлических скоб и твердых сплавов. Можно назвать это духом, хотя никогда не существовало машины, наделенной этими качествами. Но с тех самых пор, как первый плот был спущен на воду, люди знали о том, что у каждого корабля есть душа, неведомо откуда взявшаяся.
Она скакала, как блоха. Она брыкалась, как норовистая лошадь. Подпорки и балки гремели и гнулись, вторивший им трап добавлял шуму в общий содом. Слишком много энергии струилось сквозь моторы. Но громыхавшая старушка каким-то образом поглотила ее и, сотрясаясь, кренясь и ворча, как-то удерживала свои части в единстве.
Между двумя пространствами возникла брешь, и "Ла Кукарача" рухнула в нее и с достоинством, которое требовалось от леди ее возраста, перешла было на свободное падение. Однако сперва она была гипер-кораблем, а потом уже леди. Он скакнула в нормальное пространство. Расчеты капитана оказались верными. Двойное солнце не было видно, поскольку оно затмевалось одиночной планетой, но притяжение чудовищного близнеца обрушилось на "Ла Кукарачу" подобно гигантскому кулаку и погнало ее вперед.
Не было времени ни для чего, кроме нажимания кнопок. Мощные ракетные двигатели выбрасывали яркое пламя.
Толчок оглушил всех находившихся на борту. Лишь автоматические наблюдатели стали свидетелями происходящего.
"Ла Кукарача" пробила то, что можно было сравнить лишь с каменной стеной. И даже это не могло бы остановить ее, но скорость ее была замедлена до минимально безопасной, и она прекратила полет и рухнула на безымянную планету, яростно пылая всеми своими двигателями. Наполненные водой отсеки смягчили удар и помогли не рассыпаться каркасу.
Воздух со свистом вошел в разреженную атмосферу и затерялся в ней. Корпус был полурасплавлен. Реактивные трубки расплавились в дюжине мест. Корма представляла собой невообразимую мешанину.
Но все же она осталась кораблем.
Перегрузка была делом обычным. Люди видели столько чужих планет, что не обратили особого внимания на эту. Воздуха, пригодного для дыхания, не было, поэтому люди работали в костюмах. Работали все, кроме трех человек, пострадавших во время падения. Их поместили в больничный отсек, куда был вновь накачан воздух, и они находились там в изоляции. Но лишь несколько отсеков были так хорошо изолированы. "Ла Кукарача" была больной старушкой и могла оказать только первую помощь.
Теперь распоряжался сам Денверс. "Ла Кукарача" была его собственностью, и он занял половину команды обследованием и ремонтом двигателей, с тем чтобы корабль был готов к дальнейшему путешествию. Сексону, учитывая его инженерно-техническое образование, он позволил действовать в качестве своего неофициального помощника, хотя каждый раз, когда человек Трансмита попадался ему на глаза, взгляд капитана становился ледяным.
Что же касается Хильтона, то он вместе со второй половиной команды занимался сбором параина. Они использовали мощность вакуумных уборочных машин, соединив их с "Ла Кукарачей" длинными гибкими трубами, и через две недели упорного труда весь груз был на борту. К тому времени когда погрузка была закончена, закончился и ремонт, и Денверс проложил курс к Селене.
Хильтон сидел в аппаратной с Те'сс и Сексоном. Он открыл настенное отделение, заглянул туда и снова закрыл. Потом он кивнул Сексону.
— Капитан не переменит своего решения, — сказал он. — Следующим нашим портом будет Селена. Я там никогда не был.
— Я был, — сказал Те'сс. — Позже я расскажу вам об этом. Сексон раздраженно фыркнул:
— Вам известно, что такое гравитация, Те'сс. Я тоже никогда там не был, но читал об этом в книгах. Тот мир состоит главным образом из гигантских планет, и после достижения радиуса невозможно выйти из гипера в нормальное пространство. Для эклиптики уровня в этой системе нет. Это безумие! Придется прокладывать на карте неустойчивый курс к Селене, все время борясь с различными гравитациями дюжины планет, а потом окажется, что притяжение планеты, на которую ты собираешься сесть, таково, что нужно еще хорошенько подумать. Вы же знаете, что "Ла Кукарача" этого не перенесет, мистер Хильтон!
— Да, я это знаю, — сказал Хильтон. — Пока нам везло, но продолжение было бы просто самоубийством. Она просто не выдержит еще одного перелета. Мы выброшены здесь на мель, но капитан не хочет в это верить.
— Он безумец, — сказал Сексон. — Я знаю, каковы пределы выносливости машины. Это можно рассчитать математически. А этот корабль — всего лишь машина. Или же вы согласны с капитаном Денверсом? Может быть, вы считаете корабль живым?
Сексон забыл о дисциплине, но Хильтон понимал, в каком он сейчас напряжении.
— Нет, он действительно лишь машина, — сказал он. — И мы оба знаем, что его использовали выше его возможностей. Если мы полетим к Селене, то…
Он жестом показал остальное.
— Капитан Денверс говорит «Селена», — пробормотал Те'сс. — Мы не можем бунтовать, мистер Хильтон.
— Мы можем сделать нечто лучшее, — сказал Хильтон. — Войти в гипер, каким-то образом лететь в его потоке, а потом каким-то образом снова выйти из него. Но тогда мы окажемся в трудном положении. Любая планета или солнце раздавит нас своим притяжением. Беда в том, что "Ла Кукарача" могла бы получить нужную помощь только в больших мирах. А если мы не получим эту помощь, притом быстро, то с нами все кончено. Но, Сексон, один выход все же есть — мы можем сесть на астероид. Это могло бы нам удастся. Гравитация, о которой бы стоило говорить, нам не помешает. Мы, конечно, могли бы радировать о помощи, но сигналам понадобятся годы, чтобы достичь кого-нибудь. Лишь гипер может перенести нас достаточно быстро. А теперь вот что: у Трансмита есть какие-либо станции на астероидах?
Сексон открыл рот и снова его закрыл.
— Да, есть одна, которая подошла бы. В системе Ригеля, далеко от планеты. Но я думаю, капитан Денверс ни за что не согласится.
Хильтон открыл настенное отделение. Показались клубы серого дыма.
— Это параин, — сказал он. — Дым идет в каюту капитана через вентилятор. Капитан Денверс будет блаженствовать в его парах до тех пор, пока мы не сядем на этот астероид в системе Ригеля.
Наступила тишина. Хильтон с громким стуком захлопнул панель.
— Давайте сделаем несколько вычислений, — сказал он. — Чем скорее мы достигнем порта Ригеля, тем скорее вернемся на Землю через Трансмит.
Как это ни странно, заколебался Сексон.
— Мистер Хильтон, подождите минутку. Трансмит… Да, я работаю на эту организацию, но с ней не так-то легко иметь дело. Там работают деловые люди. Для того чтобы пользоваться их передатчиками, вам придется очень много заплатить.
— Они могут передать гипер-корабль или нет? Может быть, такая работа им не по зубам?
— Нет, они могут расширять поле до огромных размеров. Я не это имел в виду. Я говорил, что они потребуют платы, и платы немалой. Вам придется отдать им по крайней мере половину груза.
— Все равно останется достаточно, чтобы заплатить за ремонт.
— Кроме того, они захотят узнать, откуда появился параин. У вас не останется выбора. Вам придется сказать им, это неизбежно. А это означает, что передаточные станции будут установлены прямо в этом мире.
— Я тоже так думаю, — спокойно проговорил Хильтон. — Но к тому времени старушка снова будет готова к полету. Когда капитан увидит ее после ремонта, он поймет, что это был единственный возможный выход. Так что давайте браться за дело.
— Напомните мне, чтобы я рассказал вам о Селене, — сказал Те'сс.
Лунная ремонтная станция огромна.
Целый кратер был покрыт прозрачным куполом, и под ним отдыхали в своих колыбелях гипер-корабли. Они приходили побитыми и уставшими, а уходили чистыми, красивыми и сильными, готовыми к встрече с Большой Ночью. "Ла Кукарача" тоже стояла там. Это был уже не стонущий обломок, каким она села на Ригеле, а прекрасная леди, сверкающая и очаровательная.
Высоко наверху стояли, облокотившись о перила, Денверс и Хильтон.
— Она готова к полету, — сказал Хильтон. — И вид у нее великолепный.
— Я не собираюсь благодарить вас, сэр.
— Оставьте вы это! — бросил Хильтон. — Если бы я не одурманил вас параином, мы были бы мертвы, а "Ла Кукарача" плавала бы в космосе, разбитая на кусочки. А теперь — вы только взгляните на нее!
— Угу. Выглядит она хорошо. Но еще одну порцию параина она не повезет. А это месторождение было моим. Если бы вы не сказали о нем Трансмиту, оно бы так и осталось нашим.
Денверс страдальчески сморщился.
— А теперь они устанавливают там передаточную станцию. Гипер-корабль не может с ней конкурировать.
— В Галактике есть и другие планеты.
— Конечно, — отозвался Денверс. Глаза у него подозрительно повлажнели.
— Куда вы направляетесь, капитан? — спросил Хильтон.
— Вам-то что? Вы же уходите на работу в Трансмит.
— Готов держать пари, что это так. Через пять минут у меня встреча с Сексоном. Собственно говоря, мы должны подписать контракт. Я покончил с глубоким космосом. Но… куда вы направляетесь?
— Не знаю, — ответил Денверс. — Думаю, может быть, скакнуть к Арктусу и посмотреть, что делается там.
Долгое время Хильтон не шевелился, потом, не глядя на капитана, заговорил:
— Вы не думаете остановиться после этого у Каниуса?
— Нет.
— Вы лжец!
— Идите подписывайте свое соглашение, — сказал Денверс. Хильтон, не отрываясь, смотрел на стоявший внизу корабль.
— Старушка всегда была милым чистеньким кораблем. Она никогда не выходила из повиновения и всегда брала верный курс. Очень жаль, если ей придется возить рабов из Арктуса на рынок Каниуса. Это, конечно, легально, но все равно не годится. Это дело грязное, нечестное.
— Я не просил вашего совета, сэр! — вспылил Денверс. — Никто не говорил о работорговле. С чего вы это взяли?
— Я полагаю, что вы не рассчитывали выгрузить параин на Селене? Вы могли бы получить хорошую цену за него в Медицинском Центре, но наркоманы Селены заплатили бы вам в шесть раз больше. Да. Те'сс мне рассказал. Он бывал на Селене.
— Заткнитесь вы! — сказал Денверс.
Хильтон запрокинул голову и посмотрел сквозь купол на огромную черную бездну над ними.
— Даже если проигрываешь битву, лучше сражаться честно, — сказал он. — Знаете, чем это кончится?
Денверс посмотрел наверх и, очевидно, увидел что-то, что ему не понравилось.
— Как вам удалось растрясти Трансмит? — требовательно спросил он. — Ведь нужно же как-то выколачивать прибыль?
— Есть легкий и грязный путь, а есть чистый и тяжелый. У старушки прекрасный послужной список.
— Вы не человек глубокого космоса. Вы — никогда им не были. Плевать! Я сколочу отличную команду.
— Послушайте, — начал Хильтон. И замолчал. — Ладно, черт с вами, я кончил.
Он повернулся и пошел по длинному стальному коридору.
Те'сс и Сексон сидели за коктейлем "Четверть Луны". Из окон им была видна дорога, ведущая к ремонтной станции, а за ней — отвесные края кратера и нависшая над ним наподобие гигантской черной капли звездная темнота. Сексон посмотрел на часы.
— Он не придет, — сказал Те'сс.
Человек из Трансмита нетерпеливо пожал плечами.
— Нет, вы ошибаетесь. Конечно, я могу понять, что ваше желание остаться на "Ла Кукараче"…
— Да, я стар, это одна из причин.
— Но Хильтон молод и ловок. Перед ним большое будущее. Этот разговор насчет достижения идеала… Может быть, Денверс и является человеком такого сорта, но не Хильтон. Он не влюблен в гипер-корабли.
Те'сс медленно вращал в пальцах бокал.
— Вы ошиблись в одном, Сексон. Я не лечу на "Ла Кукараче". Сексон недоуменно уставился на него.
— Но я думал… почему же?
— Через тысячу земных часов я умру, — негромко проговорил Те'сс. — Когда придет это время, я спущусь в пещеры Селенита. Не многим известно, что они существуют, лишь немногие из нас знают тайну пещер, священных мест нашей расы. Но я ее знаю. Я отправлюсь туда умирать, Сексон. Каждый человек имеет что-то такое, что является для него самой сильной привязанностью. Так же и со мной: я должен умереть в моем собственном мире. Что же касается капитана Денверса, он последует своим курсом, как это сделал наш Император Чира, как сделал ваш король Артур. Люди, подобные Денверсу, делают гипер-корабли великими. Теперь цель мертва, но тип человека, который однажды сделал ее великой, не может измениться. Если бы было иначе, Галактику не наводнили бы их корабли. Так что Денверс останется с "Ла Кукарачей". А Хильтон…
— Он не фанатик. Он не останется! Зачем ему все это нужно?
— В нашей легенде Император Чира потерпел поражение, а его Империя была разрушена, — сказал Те'сс. — Но он боролся. И был еще один, боровшийся вместе с ним, хотя он и не верил в цель Чиры. На селенитском его имя было Дженлира. А разве в вашей легенде не было сэра Ланселота? Он тоже не верил в цель Артура, но остался с ним, ведь он был другом Артура. Да, Сексон, есть фанатики, дерущиеся за то, во что они верят, но есть другие, которые не верят, но дерутся во имя меньшей цели. Иногда она называется дружбой.
Сексон рассмеялся и указал на окно.
— Вы ошибаетесь, Те'сс, — проговорил он. В его голосе звучало торжество. — Хильтон не дурак, вон он идет.
Высокая фигура Хильтона быстро двигалась по дороге. Он прошел мимо окон и исчез. Сексон обернулся к дверям. Наступила пауза.
— А может быть, дело не в меньшей цели, — сказал Те'сс. — Ибо времена селенитской Империи миновали, как миновали времена короля Артура, и как прошла эра гипер-кораблей. В конце концов, их забрала Большая Ночь. Но с самого начала…
— Что?
На этот раз в окно указал Те'сс.
Сексон подался вперед, чтобы лучше видеть. Он увидел, что Хильтон неподвижно стоит у кромки дороги. Поток прохожих струился мимо, но он никого не замечал. Его толкали, но он, казалось, не замечал и этого.
Лицо его выражало глубокое смятение. Потом оно внезапно прояснилось. Хильтон сухо усмехнулся сам себе — решение было принято. Он повернулся и быстро зашагал обратно. Хильтон уходил туда, где его ожидал Денверс и "Ла Кукарача".
Сексон смотрел ему вслед. Человек уходил туда, откуда он пришел, возвращался в то место, которое он никогда по-настоящему не покидал.
— Сумасшедший — сказал Сексон. — Он не может это сделать! Никто не отказывается от работы в Трансмите!
Те'сс бросил на него мудрый, бесстрастный взгляд.
— Трансмит слишком много для вас значит. Трансмиту нужны люди, подобные вам, чтобы сделать его великим, чтобы он мог расти. Вы — счастливый человек, Сексон. Вы плаваете вместе с течением. Через сотню лет, через две сотни лет вы могли бы оказаться на месте Хильтона. Тогда бы вы поняли. Сексон непонимающе смотрел на него.
— Что вы имеете в виду?
— Сейчас Трансмит растет, — тихо проговорил Те'сс. — Он велик благодаря людям, подобным вам. Но Трансмит тоже придет к своему концу.
Он пожал плечами, глядя нечеловеческими, гранеными глазами за кромку кратера на блестящие точки света, который лишь подчеркивал необъятность Большой Ночи.

Только не смотрите

Человек в коричневом костюме задумчиво разглядывал себя, отражающегося в зеркале позади барной стойки. Казалось, собственное отражение интересовало его даже больше, чем стакан со спиртным в руке. И на попытки Лимана завязать разговор человек в коричневом практически не обращал внимания. Разглядывание собственного отражения продолжалось минут, наверное, пятнадцать, после чего человек поднял стакан и сделал большой глоток.
— Только не смотрите! Только не смотрите туда! — вдруг воскликнул Лиман.
Человек в коричневом перевел взгляд на Лимана, поднял стакан повыше и сделал новый глоток. Кубики льда проскользнули ему в рот. Он поставил стакан на краснокоричневую деревянную стойку и сделал знак снова наполнить его. В конце концов человек глубоко вздохнул и повернулся к Лиману.
— Не смотреть куда? — спросил он.
— Один сидел прямо рядом с вами, — пробормотал Лиман, прищуривая уже порядком остекленевшие глаза. — Он только что вышел. Но вы, наверное, не видели его, да?
Расплатившись за выпивку, «коричневый» человек пожал плечами.
— Не видел кого? — В его голосе смешались скука, неприязнь и невольный интерес. — Вышел кто?
— О чем я рассказывал вам последние десять минут? Вы что, не слушали?
— Нет, ну почему же. Конечно слушал. Вы рассказывали о… ваннах. И о радиоприемниках. И об Орсоне Уэллсе…
— Не об Орсоне. А о Г. Д. Уэллсе. О Герберте Джордже. Орсон просто всех разыграл. А Г. Д. знал — ну, или подозревал. Интересно, как он догадался? Чисто интуитивно? Никаких доказательств он, конечно, не имел… но вдруг раз! — и перестал писать научную фантастику! Нет, могу поспорить, он знал.
— Знал что?
— О марсианах. Да стоит ли распинаться, вы меня все равно не слушаете! Все будет только хуже. Весь фокус в том, чтобы не сыграть в ящик и… раздобыть доказательства. Убедительные доказательства. До сих пор это ни у кого не вышло. Вы ведь репортер, не так ли?
Человек в коричневом неохотно кивнул.
— Тогда вы просто обязаны изложить все это на бумаге. Я хочу, чтобы все знали. Весь мир. Это важно. Ужасно важно. Это объясняет все. Моя жизнь в опасности, и единственный выход — распространить те сведения, которыми я владею, и заставить людей поверить.
— А почему ваша жизнь в опасности?
— Из-за марсиан, глупый вы человек. Они захватили наш мир.
«Коричневый» вздохнул.
— Стало быть, и моя газета тоже им принадлежит, — возразил он. — А значит, я вряд ли смогу напечатать то, что придется им не по вкусу.
— Об этом я как-то не подумал. — Лиман уставился на дно своего стакана, где два ледяных кубика образовали крепко спаянную парочку. — Хотя они не всемогущи. Уверен, у них есть уязвимые точки, иначе зачем бы им прятаться? Они боятся быть обнаруженными. И если наша планета получит убедительные доказательства… Слушайте, люди всегда верили написанному в газетах. Не могли бы вы…
— Ха! — многозначительно воскликнул «коричневый».
Лиман грустно забарабанил пальцами по стойке и пробормотал:
— Но ведь должен быть выход… Может, если я еще выпью…
Человек в коричневом сделал новый глоток, и это, похоже, несколько способствовало его интересу.
— Значит, марсиане, да? — спросил он. — А ну-ка, расскажите все еще раз, с самого начала. Вы хоть помните, что говорили?
— Конечно помню. Я практически ничего не забываю. Это для меня в новинку. Необычно как-то. Раньше со мной такого не было. К примеру, я слово в слово могу повторить свой последний разговор с марсианами, — гордо сообщил Лиман и бросил на «коричневого» победоносный взгляд.
— И когда же вы с ними беседовали?
— Сегодня утром.
— А я помню практически все, о чем говорил на прошлой неделе, — мягко заметил человек в коричневом. — И что с того?
— Вы не понимаете. Они заставляют нас забывать, вот в чем дело! Они отдают нам приказы, а потом мы забываем этот разговор — постгипнотическое внушение, так это, кажется, называется. Так или иначе, все их приказы мы выполняем. Мы действуем под принуждением, хотя думаем, что сами принимаем решения. Поверьте, они и в самом деле владеют миром, но об этом не знает никто, кроме меня.
— И как же вам удалось раскрыть их заговор?
— Ну, у меня что-то произошло с головой. Я возился с ультразвуковыми разрыхлителями, пытаясь изобрести хоть что-то, что можно продать, но придуманное мной устройство сработало неправильно… с некоторой точки зрения. В общем, оно принялось испускать высокочастотные волны. Они снова и снова проходили через меня. По идее, я не должен был их слышать, но я не только слышал, но и… даже видел . Вот что я имею в виду, когда говорю, что у меня что-то произошло с головой. И после случившегося я стал видеть и слышать марсиан. С обычными мозгами у них все тип-топ, но у меня-то мозги необычные! И гипнотизировать меня марсиане тоже не могут. Они могут попытаться что-нибудь приказать мне, но я вовсе не обязан им повиноваться. В смысле теперь. Надеюсь, они об этом не догадываются, хотя кто их знает. Нет, скорее всего, догадываются.
— С чего вы взяли?
— Я сужу по тому, как они на меня смотрят.
— А как они на вас смотрят? — Человек в коричневом потянулся за карандашом, но потом передумал и вместо этого сделал еще глоток из своего стакана. — И кстати, как вообще они выглядят?
— Я не совсем уверен… Понимаете, я могу отличить марсианина от обычного человека, но только когда этот марсианин замаскирован.
— Ну, хорошо, хорошо, — терпеливо произнес «коричневый». — И как же выглядит замаскировавшийся марсианин?
— Как и любой другой человек. Почти. Просто они маскируются в… человеческую кожу. Ненастоящую, разумеется, это все имитация. Но когда марсианин снимает свое обличье… не знаю. Я пока незамаскированных марсиан не видел. Может, они становятся невидимыми даже для меня или маскируются под кого-нибудь еще. Под муравьев, сов, крыс, летучих мышей…
— В общем, под кого угодно, — торопливо закончил «коричневый».
— Да, спасибо. В общем, под кого угодно. Но когда марсиане притворяются людьми… навроде того типа, который недавно сидел рядом с вами, ну, когда я еще попросил вас не смотреть…
— Вы говорите о невидимке, которого я не видел?
— В том-то все и дело! Большую часть времени они невидимы! Их никто не видит. Но иногда по какой-то причине они…
— Постойте, — запротестовал «коричневый». — Где тут смысл? Вы утверждаете, что они маскируются в человеческую кожу — и в то же время они для нас невидимы?
— Их имитация человеческой кожи очень хороша. Никто не отличит подделку. Марсиан выдает только третий глаз. Когда он закрыт, вы в жизни ничего не заподозрите, и я, кстати, тоже. Ну, человек и человек… Зато когда они его открывают — хлоп, марсиане становятся невидимками! Мгновенно! Самыми настоящими невидимками — но не для меня. Если я вижу кого-то с третьим глазом посреди лба, то знаю: это марсианин, и для остальных людей он невидим. И притворяюсь, будто тоже не замечаю его.
— Ха! — хмыкнул «коричневый». — Так можно договориться до того, что я один из ваших видимых-невидимых марсиан.
— Ох, надеюсь, что нет! — с тревогой воскликнул Лиман. — Я, конечно, выпил, но все равно мне так не кажется. Я ходил за вами по пятам целый день — чтобы убедиться. Конечно, всегда есть определенный риск. Марсианин способен выдавать себя за обычного человека очень долго — вообще сколько угодно! Подобным образом они ловят таких, как я. И я это понимаю. На самом деле я никому не должен доверять. Но мне нужно найти хоть кого-то, чтобы все рассказать и… — Последовала короткая пауза. — А может, я ошибаюсь. Когда третий глаз закрыт, ни в жизнь не определишь, марсианин перед тобой или нет. Вы не могли бы открыть для меня свой третий глаз? — Лиман упер мутный взор в лоб «коричневого».
— Извините, — пожал плечами тот. — Как-нибудь в другой раз. Ведь мы еще так мало знакомы. Ну, что ж… Подводя итоги. Вы хотите, чтобы я написал об этом статью? Но почему бы вам не обратиться непосредственно к главному редактору? Ведь мою статью могут засунуть в долгий ящик или вообще выкинуть в корзину.
— Я хочу сообщить свою тайну миру, — упрямо сказал Лиман. — Вопрос в том, как далеко я успею зайти. Вполне вероятно, что марсиане убьют меня в тот же миг, как я открою рот… Поэтому, когда они рядом, я держу этот самый рот на замке. Знаете, по-моему, они не воспринимают нас всерьез. Похоже, они на Земле давным-давно, с самого рассвета истории, и со временем утратили осторожность. Они позволили Чарльзу Форту зайти очень далеко, прежде чем сломили его. Но заметьте, у них хватило предусмотрительности не дать Форту ни единого доказательства, которое смогло бы убедить обычных людей.
Человек в коричневом пробормотал себе под нос, что, дескать, неплохая получается история для «ящика».
— А чем вообще марсиане занимаются? — спросил он. — Кроме того что наряжаются в человеческую кожу и шатаются по барам?
— До конца я еще не разобрался, — тут же ответил Лиман. — Очень трудно связать все воедино. Разумеется, они правят миром, это неоспоримый факт, но зачем? — Наморщив брови, он умоляюще посмотрел на «коричневого». — Зачем?
— Ну, если они действительно правят миром, то наверняка как-то объясняют себе это.
— Вот-вот, вы буквально перехватили мою мысль. С их точки зрения, это логично и нужно, а с нашей — тут нет никакого смысла. Мы-то сплошь и рядом поступаем нелогично, но только потому, что они нам так велят. Все, что мы делаем, ну, почти все, совершенно нелогично. Эдгар Аллан По, «Демон извращенности». Демон — он же мистер Марсианин. В переносном смысле, конечно. Психологи приведут вам тысячи объяснений, почему убийцу так тянет признаться в собственных преступлениях, но все равно его реакция нелогична . Если только марсианин не приказал ему сделать это.
— Даже под гипнозом человека нельзя принудить совершить насильственные действия, противоречащие его моральным нормам, — победоносно объявил «коричневый».
Лиман нахмурился.
— Да, если гипнотизирует тоже человек, а не марсианин. Думаю, они взяли над нами верх еще тогда, когда мы находились на уровне обезьян, но на этом марсиане не успокоились, о нет! Они развивались вместе с нами, все время буквально на шаг нас опережая. Знаете, это как с воробьем, что устроился на спине у орла. Воробей сидит себе спокойненько и ждет, пока орел достигнет своего «потолка», а потом вспархивает чуть выше и ставит рекорд высоты. Некогда марсиане захватили наш мир, но этого никто так и не понял. Марсиане с давних пор правят нами.
— Гм-м…
— Возьмите хотя бы дома, к примеру. Они такие неудобные, безобразные, грязные. Куда ни ткнись, все в них не так. Затем появляется какой-нибудь Фрэнк Ллойд Райт с новой, куда лучшей идеей, и вы только гляньте, как реагируют люди! Встречают это новаторство в штыки! А почему? Им марсиане так приказали.
— Послушайте, какое дело марсианам до того, в каких домах мы живем? Ну-ка, объясните мне это.
Лиман нахмурился.
— Мне не нравится нотка скептицизма, которая то и дело проскальзывает в нашем разговоре, — заявил он. — Марсианам есть дело, не сомневайтесь. Потому что они тоже  живут в наших домах. Мы строим дома не для своих удобств, а по приказу марсиан и так, как они  хотят. Что бы мы ни делали, их это очень даже волнует. И чем меньше смысла в наших поступках, тем больше заинтересованность марсиан в той или иной теме. Возьмем хотя бы войны. С человеческой точки зрения, война абсолютно бессмысленна. Ну кто из людей хочет воевать? И тем не менее мы постоянно ведем войны. А вот с точки зрения марсиан, войны весьма полезны. Они двигают вперед технологии, устраняют избыток населения. Есть множество и других соображений. Колонизация, к примеру. Однако прежде всего технологии. Допустим, в мирное время кто-то изобретает реактивный двигатель. И что? Коммерсанты все отказываются — мол, слишком дорого, и изобретение пылится себе на полке. Зато в военное время этот двигатель очень быстро доведут до ума, и марсиане смогут использовать его, как им вздумается. Для них мы все равно что инструменты или… дополнительные конечности. И в наших войнах нет победителей — кроме марсиан.
Человек в коричневом костюме усмехнулся.
— А знаете, тут присутствует некоторый смысл. Наверное, приятная штука — быть марсианином.
— Еще бы! До сих пор ни один завоеватель не мог похвастаться столь успешными результатами. Побежденный народ всегда мог взбунтоваться или постепенно поглотить расу победителей. Если вы знаете, что вас завоевали, стало быть, завоеватель уязвим. Но если мир этого не знает, а он этого не знает… Или возьмем то же радио! — вдруг воскликнул Лиман, резко меняя тему. — Ну зачем нормальному человеку слушать радио? По земным понятиям этому нет никаких разумных объяснений. Кроме одного. Марсиане заставляют нас его слушать! Радио им нравится. Или ванны, к примеру. Все согласятся: ванны абсолютно несуразны и неудобны. Но только для нас, зато для марсиан они подходят идеально. Существует множество крайне непрактичных вещей, которые мы упорно продолжаем использовать, хотя сами прекрасно понимаем, насколько они непрактичны…
— Эти дурацкие ленты в пишущих машинках! — неожиданно воскликнул «коричневый», как будто вспомнил о чем-то наболевшем. — Хотя нет, вряд ли. Не могу себе представить, чтобы кто-то, пусть даже марсианин, получал удовольствие, измазавшись по уши в черной краске.
Но сочувствия собеседника он так и не добился. Лиман продолжал говорить. Как выяснилось из следующего его заявления, теперь он знал о марсианах все, за исключением одного — их психологии.
— Я понятия не имею, зачем  они делают то, что делают. Их поступки зачастую выглядят нелогично, но меня не покидает ощущение, что у поведения марсиан есть разумные мотивы. И пока я не разобрался в их мотивах, я в тупике. Ну разве что раздобуду какое-нибудь доказательство, убедительное доказательство. Тогда я смогу убедить хоть кого-то, заручусь помощью… Но до тех пор я вынужден таиться. Делаю, что мне велят — чтобы не вызывать подозрений, — и притворяюсь, будто послушно забываю то, что мне приказывают забыть.
— Ну, тогда вам не о чем особенно беспокоиться.
Однако Лиман пропустил его слова мимо ушей, снова начав перечислять собственные злосчастья.
— Когда я слышу, как в ванне льется вода и как марсианин там плещется, то делаю вид, будто ничего не происходит. Кровать у меня слишком короткая, и на прошлой неделе я попытался было заказать себе новую, но марсианин, который спит в моей кровати, запретил мне это. Он коротышка, как и большинство из них. То есть я думаю, что все марсиане маленького роста. Разумеется, это чистой воды допущение, поскольку я никогда не видел марсиан без маскировки. Тут остается лишь гадать. Кстати, а как насчет вашего марсианина?
Человек в коричневом костюме резко поставил стакан на стойку.
— Моего марсианина?
— Послушайте. Я, может, и пьян слегка, но с логикой у меня все нормально. Я еще могу сложить два и два. Либо вам известно о марсианах, либо нет. Может, хватит притворяться, а? Какой такой мой  марсианин?.. Вы бы давным-давно сбежали от меня. Я знаю, что у вас есть марсианин. Ваш марсианин знает, что у вас есть марсианин. Мой марсианин это знает. Вопрос в том, знаете ли об этом вы? Прежде чем отвечать, подумайте хорошенько.
— Нет у меня никакого марсианина, — буркнул репортер и быстро сделал глоток, стукнув краем стакана о зубы.
— Нервничаете, я понимаю… — кивнул Лиман. — Конечно, у вас есть  марсианин. И, полагаю, вам об этом известно.
— Да сдался мне этот ваш марсианин! — упорно гнул свою линию «коричневый».
— Это не он вам сдался, а вы — ему. Вообще, мне кажется, у каждого человека есть свой марсианин. Человек без марсианина — это незаконно. Наверное, неомарсианенных людей и не осталось уже. А если вдруг оказывается, что марсианина у вас нет, вас тут же хватают и упекают в какое-нибудь надежное местечко, пока не выяснят, куда подевался ваш хозяин. Так что отпираться бессмысленно. У вас есть свой марсианин. Как и у меня. Как и у него, и у него… и у бармена. — Лиман принялся тыкать пальцем в присутствующих в баре людей.
— Ну, хорошо. Вы меня убедили, — устало сказал «коричневый». — Однако завтра утром все марсиане вернутся на Марс, а вам, быть может, имеет смысл поискать хорошего доктора. Вас угостить?
Он повернулся к бармену, и именно в этот момент Лиман быстро наклонился к нему и настойчиво прошептал:
— Только не смотрите туда! 
«Коричневый» перевел взгляд на отразившееся в зеркале побелевшее лицо Лимана.
— Все нормально, — сказал он. — Нет тут никаких мар…
Лиман с силой пнул его ногой под краем стойки.
— Молчите же! Один только что вошел! — И, вперившись взглядом в «коричневого», с наигранным жаром продолжил: —…Ну, естественно, мне ничего не оставалось, кроме как лезть следом за ним на крышу. У меня ушло минут десять, чтобы спуститься вместе с ним по лестнице, но едва мы оказались внизу, как он вырвался, прыгнул мне на лицо, затем на голову, а потом снова на крышу и тут же опять принялся вопить, требуя, чтобы я его оттуда снял.
— Вы это про кого? — с вполне простительным любопытством спросил «коричневый».
— Про моего кота, разумеется. А вы что подумали? Ладно, не важно, можете не отвечать…
Лицо Лимана было повернуто к «коричневому», но уголком глаза он следил за тем, как кто-то невидимый продвигается вдоль стойки к отдельной кабинке в дальнем конце зала.
— Зачем он пришел сюда? — пробормотал он. — Мне это очень не нравится. Вы его знаете?
— Кого? Вашего кота?
— Я о том марсианине. Он не ваш, случаем? Гм, нет, вряд ли. Скорее всего, вашим был тот, который ушел в самом начале нашей с вами беседы. Но может, он ушел, чтобы доложить обо мне куда следует, а вместо себя послал вот этого? Вполне возможно. Да, да, похоже на то. Все, он достаточно далеко, теперь можете говорить, но, пожалуйста, как можно тише. И перестаньте ерзать! Хотите, чтобы он нас вычислил? Понял, что мы его видим?
— Лично я его не вижу! И не надо меня приплетать. Разбирайтесь сами со своими марсианами. У меня от вас мурашки по коже. Наверное, мне лучше уйти, и дело с концом.
Однако, несмотря на все угрозы, он не двинулся с места. Вместо этого «коричневый» то посматривал в конец зала, то вглядывался в лицо Лимана.
— Не смотрите на меня, — сказал Лиман. — И на него не смотрите. Вы сейчас очень похожи на кота.
— Почему это?
— Я ведь не зря заговорил о котах. Коты тоже могут видеть марсиан. Причем, как мне кажется, и замаскированных, и незамаскированных. Вообще, они их терпеть не могут.
— Кто кого?
— Все. Друг друга. Коты могут видеть марсиан, но притворяются, будто не видят их, и это буквально сводит марсиан с ума. У меня на этот счет есть теория: до появления марсиан миром правили коты. Ладно, хватит об этом. Забудьте о котах. Все куда серьезнее, чем вы думаете. Например, мне точно известно, что сегодня вечером мой марсианин куда-то ушел, и я практически уверен, что именно ваш марсианин некоторое время назад вышел отсюда. И вы заметили, что марсиан тут нет? В этот бар все приходят без марсиан! Как вы думаете… — Голос Лимана вдруг упал до шепота. — Как вы думаете, может, они поджидают нас снаружи? 
— О господи! — воскликнул «коричневый». — В переулке вместе с котами, надо полагать!
— Слушайте, кончайте нести эту чушь о котах. Я говорю об очень серьезных вещах, и…
Внезапно Лиман замолчал, побледнел, слегка пошатнулся на стуле и торопливо схватил стакан, чтобы скрыть свое замешательство.
— Ну а теперь что за напасть? — осведомился «коричневый».
— Ничего. — Глоток. — Ничего. Просто он… он посмотрел на меня. Ну, вы понимаете, о ком я.
— Давайте уточним. Я так понял, этот марсианин одет… одет как самый обычный человек?
— Естественно.
— Но он невидим для всех, кроме вас?
— Да. В данный момент он не хочет, чтобы его видели. Кроме того… — Лиман с заговорщицким видом помолчал, искоса взглянул на «коричневого» и тут же снова уткнулся в свой стакан. — Кроме того, мне почему-то кажется, что вы тоже его видите… в каком-то смысле.
На добрых полминуты «коричневый» замер, точно изваяние; даже льдинки в его стакане не позвякивали. Он как будто бы перестал дышать; по крайней мере за все время он ни разу не моргнул, это уж точно.
— И что заставляет вас прийти к такому выводу? — наконец совершенно нормальным голосом спросил он.
— Ну, я… А я разве что-то сказал? Уж и не припомню. — Лиман резко поставил стакан. — Пойду, пожалуй.
— Никуда вы не пойдете. — Пальцы «коричневого» сомкнулись на запястье Лимана. — Во всяком случае сейчас. Сидите и не рыпайтесь. Что это вам вдруг приспичило? Куда вы собрались?
Лиман кивнул в дальний конец бара, указывая то ли на музыкальный автомат, то ли на дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ МУЖЧИН».
— Мне что-то нехорошо. Может, слишком много выпил. Наверное, мне лучше…
— С вами все в порядке. Подумать только, вокруг сплошные невидимки! В общем, вы меня не убедили. Но вы останетесь здесь, пока не уйдет этот марсианин.
— Он уже уходит, — сообщил Лиман; его взгляд быстро перемещался вдоль невидимой линии, пока не уперся во входную дверь. — Видите, ушел. Ну что, теперь вы меня отпустите?
«Коричневый» бросил взгляд на дальнюю кабинку.
— Никуда он не уходил. Сидит, где сидел.
Теперь настала очередь Лимана обратиться в потрясенное изваяние — с той лишь разницей, что лед в его стакане громко позвякивал. Наконец Лиман заговорил — негромко и почти трезвым голосом:
— Вы правы. Он все еще здесь. Выходит, вы его видите?
— Он сидит спиной к нам? — спросил «коричневый».
— Значит, вы его все-таки видите. И даже лучше меня. А может, их тут больше, чем мне кажется? Может, они повсюду? Может, они всегда рядом с нами, куда б мы ни пошли, а мы даже не догадываемся об этом, пока не… — Лиман покачал головой. — Они хотят быть уверенными на все сто, — продолжал он, обращаясь скорее к самому себе. — Они отдают нам приказы, потом стирают нам память, и все же… Наверняка существуют пределы того, что можно внушить человеку. Ну, к примеру, человек никогда сам себя просто так не выдаст, заставляй его не заставляй. Поэтому иногда они за нами следят… чтобы быть уверенными на все сто.
Лиман поднял стакан и резко опрокинул его себе в рот. Лед заскользил по наклонной стеклянной поверхности, обжег холодом губы, но Лиман удерживал стакан до тех пор, пока последний бледный, пронизанный пузырьками кусочек не упал на язык. Затем Лиман поставил стакан на стойку, повернулся к «коричневому» и спросил:
— Ну?
«Коричневый» оглядел бар.
— Чуть позже, — ответил он. — Народу осталось совсем немного. Подождем еще чуточку.
— И чего же мы ждем?
«Коричневый» снова глянул в сторону кабинки и тут же отвел глаза.
— Я хочу кое-что вам показать. Но если это увидит кто-то еще…
Он покачал головой. Лиман оглядел узкое задымленное помещение. Прямо у него на глазах последний клиент, сидевший у стойки (кроме них самих, разумеется), порылся в кармане, бросил бармену мелочь и медленно вышел.
Некоторое время они сидели в молчании. Бармен бесстрастно, без малейшего интереса поглядывал на них. Вскоре парочка, размещавшаяся в кабинке неподалеку, поднялась и также отбыла, негромко ссорясь между собой.
— Ну так что? Сколько их здесь? — спросил «коричневый» как можно тише, чтобы бармен ничего не услышал.
— Только… — Лиман не закончил, лишь кивнул в направлении задней части зала. — Но он не смотрит. Думаю, уже можно. Что вы хотели мне показать?
«Коричневый» снял наручные часы и открыл металлический корпус. Из часов выскользнули две маленькие глянцевые фотографии, и «коричневый» ногтем разделил их.
— Только сначала я хочу кое в чем убедиться, — сказал он. — Во-первых, почему вы выбрали именно меня? Не так давно вы сказали, что целый день таскались за мной, проверяя, что да как. Я этого не забыл. Ну, выкладывайте.
Ерзая на стуле, Лиман хмуро поглядел на него.
— Все дело в том, как вы смотрели на вещи, — пробормотал он. — В метро сегодня утром… до сегодняшнего утра я никогда в жизни вас не видел, но сразу обратил внимание, как вы смотрите на вещи… На неправильные вещи, которых там на самом деле нет. Точно так, как смотрят коты, — глянете краешком глаза и быстро отводите взгляд… И у меня мелькнула мысль: а вдруг вы тоже видите марсиан?
— Очень интересно. Дальше, — сказал «коричневый».
— Ну, я и пошел за вами. Целый день ходил, надеясь, что вы именно тот… с кем я могу поговорить, кому могу признаться. Раз я не единственный, кто может видеть марсиан, стало быть, еще не все потеряно. Это, знаете ли, хуже одиночного заключения. Я уже три года их вижу. Три года! Целых три года я хранил свой секрет, и никто меня не заподозрил, даже сами марсиане. Мне столько раз хотелось покончить жизнь самоубийством, но каким-то образом я сдержался. Сам не знаю как.
— Три года? — вздрогнув, переспросил «коричневый».
— Где-то очень глубоко всегда жила крошечная надежда. Я знал, что никто мне не поверит… без доказательств. А как получить доказательства? Весь день, пока я ходил за вами, я думал: если вы их тоже видите, быть может, есть и другие… навроде нас с вами… и, собравшись вместе, мы смогли бы придумать, как убедить весь остальной мир…
Пальцы «коричневого» пришли в движение. Не говоря ни слова, он подтолкнул фотографии в сторону Лимана. Пару минут тот внимательно рассматривал снимки.
— Вы снимали это ночью? — наконец спросил он.
Это был какой-то пейзаж. По темному небу плыли белые облака. На фоне тьмы выделялись похожие на белые кружева деревья. Трава тоже выглядела белой, словно бы залитая лунным светом, а тени казались расплывчатыми, как будто мерцали.
— Наоборот, белым днем, — ответил «коричневый». — Просто в инфракрасном свете. Вообще-то я дилетант, но в последнее время увлекся экспериментами со съемками в инфракрасном свете. И получил очень странные результаты. — Лиман пристально смотрел на снимок. — Видите ли, я живу неподалеку отсюда… — «Коричневый» постучал пальцем по некоему объекту на фотографии. — И часто там фотографирую, но время от времени у меня получаются весьма странные снимки. Понимаете ли, хлорофилл отражает инфракрасный свет, поэтому трава и листья на снимках получаются белыми. Небо выглядит черным, как вот здесь. В общем и целом можно добиться занятных эффектов. Сфотографируйте дерево на фоне облака, и на снимке вы не различите, где что. Зато можно фотографировать в тумане, когда обычная камера бессильна. Но пару раз, когда я снимал вот это, — он снова постучал по довольно обычному на вид объекту, — моя камера фиксировала нечто из ряда вон. Сами посмотрите. Видите человека с тремя глазами?
Лиман поднял снимок ближе к свету, потом взял со стойки вторую фотографию и принялся внимательно изучать ее. Когда он наконец положил оба снимка на стойку, на лице Лимана играла улыбка.
— Знаете, — заговорщицким шепотом сообщил он, — профессор астрофизики одного из наиболее значительных университетов написал для «Таймс» небольшую, но очень интересную заметку. По-моему, его зовут Шпицер. Он рассуждал о жизни на Марсе, есть ли она там и каковы они, эти марсиане. Но самое интересное, он утверждает, что, даже если марсиане когда-либо и посещали Землю, доказать это все равно невозможно. Никто не поверил бы тем нескольким людям, которые видели бы этих марсиан. Разве что марсиан случайно сфотографировали бы… — Лиман задумчиво посмотрел на «коричневого». — Что и произошло. Вы сфотографировали их.
«Коричневый» кивнул, взял снимки и спрятал их обратно под крышку часов.
— Мне тоже так кажется. Правда, до сегодняшнего вечера я не был уверен. Раньше я не видел марсиан… полностью… ну, как вы. Но вовсе не обязательно обрабатывать голову ультразвуком, хотя с вами, разумеется, это произошло случайно. Просто нужно знать, куда смотреть. Какие-то фрагменты  марсиан я вижу всю свою жизнь. Наверное, то же самое видят и другие люди, но не отдают себе в этом отчета. Это нечто вроде движения, которое можно уловить только краешком глаза, не напрямую. Что-то, что почти  есть, но стоит вам посмотреть в упор, и оказывается: там ничего нет. Именно фотографии навели меня на верный путь. Этому нелегко научиться, но вполне возможно. Мы с пеленок получаем установку смотреть на вещи прямо — в особенности на те вещи, которые хотим как следует разглядеть. Может, эту установку дали нам марсиане. Заметив краешком глаза некое движение, мы сразу поворачиваем головы. А марсианина уже и след простыл.
— Выходит, видеть марсиан может… любой?
— За несколько дней я значительно продвинулся в этом направлении, — ответил «коричневый». — Ну, с тех пор, как сделал эти фотографии. Главное — тренироваться. Знаете, есть такие картинки, которые как бы составлены из нескольких других, но это становится заметно, только если внимательно изучить их. Своего рода обман зрения. Нужно просто понять, как смотреть, а иначе мы так ничего и не увидим.
— Но ведь камера их ловит.
— Камера — да. Удивительно, и как это никто до сих пор не сфотографировал марсиан. Я же вам показывал снимки — там очень четко виден этот их третий глаз.
— Ну, фотография в инфракрасном свете вещь относительно новая. И потом, спорю, марсиан нужно снимать на каком-то особенном фоне, иначе они будут неразличимы, как деревья на фоне облаков. А это сложно. В тот день, наверное, было нужное освещение, вы выбрали правильный фокус, точно навели объектив. Случилось своего рода маленькое чудо. Столь удачное совпадение может никогда не повториться. Но… не смотрите, только не смотрите!
Они разом замолчали, украдкой поглядывая в зеркало. Их взгляды скользили в сторону двери бара.
Затем воцарилось долгое молчание.
— Он оглянулся на нас, — наконец сказал Лиман. — Он посмотрел на нас… третьим глазом!
«Коричневый» замер, точно к месту пригвожденный, а потом быстро допил оставшееся спиртное.
— Надеюсь, они пока ничего не заподозрили, — ответил он. — Нам нужно хранить все в тайне, пока мы не добудем неопровержимые доказательства. И тогда… Я уверен, у нас все получится — рано или поздно мы найдем способ заставить людей поверить нам.
— А ваши фотографии? Проанализировав те условия, при которых вам удалось запечатлеть марсианина, опытный фотограф сможет воссоздать их и сделать свои снимки. Куда уж убедительнее!
— Знаете ли, убедительные доказательства могут быть опасны как для одной, так и для другой стороны, — возразил «коричневый». — Смертельно  опасны. От всей души надеюсь, что марсиане предпочитают не убивать людей запросто так. Прежде чем убить неугодного человека, они попытаются собрать доказательства. Но… — Он выразительно постучал по своим часам.
— Что ни говорите, теперь нас двое, — успокоил его Лиман. — А значит, нужно держаться друг друга. Мы оба нарушили очень важное правило: мы начали смотреть… 
Бармен подошел к музыкальному автомату в дальнем конце зала и отключил его.
— Напротив, без необходимости нам лучше не встречаться, — покачал головой «коричневый». — Однако, если завтра вечером, часиков этак в девять, мы оба заглянем сюда, чтобы пропустить стаканчик-другой… Вряд ли это вызовет у них какие-либо подозрения.
— А что, если… — На секунду Лиман замолчал. — Может, вы отдадите мне одну из этих фотографий?
— Зачем это?
— Ну, если с одним из нас произойдет, э-э, несчастный случай… В общем, у второго еще будет шанс. Быть может, он встретит нужных людей, покажет им фотографию, сумеет их убедить…
«Коричневый» задумался, коротко кивнул, снова открыл корпус часов и вручил Лиману маленький снимок.
— Спрячьте его, — сказал он. — Встретимся здесь завтра. А пока будьте очень осторожны. Не забывайте: мы ведем опасную игру.
Глядя друг другу в глаза, они обменялись твердым, решительным рукопожатием. Потом «коричневый» резко поднялся со стула и зашагал к выходу из бара.
Лиман остался сидеть у стойки. Но вдруг между двумя продольными морщинками у него на лбу возникло некое шевеление, кожа задрожала и начала раздвигаться. Медленно открылся третий глаз, провожая взглядом человека в коричневом костюме.

Самая большая любовь

У мистера Денворта начались неприятности с гномами, и то, что он сам был виноват, утешало слабо. Он явно сглупил, когда украл именно в том магазине. Вывеска должна была послужить ему достаточным предостережением, поскольку на ней значилось: «Милостью Короля – ЕКВ Оберона». Оберон – имя редкое, а клиенты Магазина Гномов были тоже не из простых. Однако Денворт узнал об этом уже потом.
Это был сухощавый, смугловатый мужчина слегка за сорок, довольно мрачный и красивый, как толедский клинок. За его сдержанным поведением скрывался отвратительный характер. Денворт не терпел ничьих возражений. Несколько лет назад он женился на пухлой вдовушке, неожиданно оказавшейся хитрой и изворотливой особой, отчего его планы вдосталь попользоваться солидным состоянием Агаты Денворт были просто перечеркнуты. Постепенно супружеская любовь переродилась в ненависть, но обе стороны – люди цивилизованные – ловко скрывали свои истинные чувства так называемым цивилизованным образом. Денворт не афишировал своего разочарования, зато испытывал садистское наслаждение, всячески усложняя жизнь жены. Агата, со своей стороны, цепко держала деньги и плакала только наедине с собой. Причиной ее слез был не Денворт, а мыльный пузырь, который она ошибочно приняла за реальность.
Муж воспринимал ее как паучиху, желающую сожрать партнера, однако правда выглядела несколько иначе. Оскорбленная гордость впервые в жизни укрепила спину Агаты. Она могла смириться с ненавистью, но не с презрением. После нескольких месяцев замужества она с неприятной отчетливостью поняла, что Денворт испытывает к ней холодное презрение и видит в ней лишь инструмент, дожидающийся его умелой руки. Разумеется, он был просто снобом…
Агата, желая сохранить лицо, одолжила ему сумму, достаточную для того, чтобы стать пайщиком Колумбийской страховой компании, но у Денворта было не так уж много акций, и он не мог контролировать фирму. Ему это не нравилось, но на безрыбье годилось и это. Итак, в возрасте сорока четырех лет Эдгар Денворт имел жену, которую ненавидел, и опостылевшую работу в КСК, а кроме того, был страстно влюблен в Миру Валентайн, актрису, слава которой не уступала славе самых ярких звезд Голливуда.
Миру это смешило.
А пламя в душе Денворта со временем разгоралось все ярче. Когда в тот день он шел по Сикoмор-авеню, одетый с напускной небрежностью в хорошо подогнанный твидовый костюм, его лицо с высокими скулами индейца и светло-голубыми глазами англосакса ничего не выражало. На Четвертой авеню, по которой он ходил из конторы КСК в бар «Голубой Кабан», продолжались дорожные работы, и потому в тот памятный день Денворт свернул в тенистую Сикамор-авеню с ее рядом маленьких магазинчиков и высоких жилых зданий. Чувствовал он себя не лучшим образом.
И не без причин. В конторе консервативные сослуживцы не поддержали его по вопросу расширения фирмы, а Мира Валентайн, заглянувшая в КСК изменить условия страховки, отнеслась к Денворту унизительно холодно. Кроме того, он исчерпал счет в банке и вынужден был снова попросить денег у Агаты. Правда, она выписала чек без единого слова, но… чтоб ее черти взяли!
Выхода не было. Смерть Агаты ничего бы не изменила, разве что к худшему, потому что Денворт не унаследовал бы ничего особо ценного. Он знал содержание завещания жены. Что касается развода… нет, только не это! Это означало бы потерять даже ту поддержку, которую обеспечивали подачки Агаты. В случае необходимости она всегда могла выписать чек, а в последнее время Эдгар Денворт частенько нуждался в этом. Он слишком легкомысленно делал вложения, чтобы они приносили прибыль.
Денворта раздражали препятствия, встречавшиеся на каждом шагу. Когда облачное небо исполнило вдруг свои угрозы, обрушив на землю сильный ливень, он воспринял это как личное оскорбление. Стиснув губы, Денворт бросился к ближайшему укрытию – навесу над входом в магазинчик, где, как он заметил, продавались «Произведения искусства»  . По крайней мере, такое впечатление создалось у Денворта, когда он окинул витрину беглым взглядом.
Закурив, он принялся высматривать такси. Бесполезно. Улица была почти пуста. Оглядываясь по сторонам, Денворт обратил внимание на зеленую вывеску, раскачивавшуюся на ветру над входом в магазин. Она напоминала щит, на котором золотой краской была изображена корона необычной формы, а под ней надпись, гласившая: «Милостью Короля – ЕКВ Оберона».
Занятно!
Денворт взглянул на витрину, в которой, на первый взгляд, был выставлен набор театральной бижутерии, причем весьма экзотической. На небольшой картонной табличке читалась интригующая надпись:

НЕ ПРОДАЕТСЯ

Денворт присмотрелся к табличке – вряд ли это было взаправду так. За табличкой лежал предмет из золота – большой перстень или маленький браслет, – выглядевший достаточно необычно, чтобы заставить мужчину глубоко задуматься. Денворт знал, что Мире Валентайн понравился бы такой подарок. Не раздумывая долго, он толкнул дверь и вошел внутрь.
Магазин был маленький, чистый и светлый – обновленный полуподвал. Денворт остановился на небольшом возвышении с металлическими перилами, от которого ступени вели в собственно магазин. Ему почудилось какое-то быстрое движение, словно кто-то поспешно скрылся под прилавком, но когда он вновь посмотрел в том направлении, то увидел лишь исключительно бледного мужчину, который почему-то вздрогнул и уставился на Денворта. Никогда прежде Денворт не встречал такого невзрачного человечка. У него было гладкое бледное лицо, курносый нос, покрытый веснушками, редкие волосы мышиного цвета и незначительный подбородок.
– О-о, – разочарованно протянул мужчина, – а я думал, что вы клиент.
Денворт кивнул, и тут до него дошло значение слов. Неприятно удивленный, он поморщился:
– Я что, похож на нищего?
Человечек отложил метлу на длинной ручке и улыбнулся.
– Конечно нет, сэр. Вы меня не так поняли. Просто… гмм… я узнаю своих постоянных клиентов по слуху. То есть по виду, – поспешно добавил он.
Денворт спустился по ступенькам в магазин и огляделся. Щеки его коснулась паутина, и он брезгливо отвел ее в сторону.
– Это объявление в вашей витрине, – сказал он после недолгого колебания. – Что значит «Не продается»?
– Что ж, это необычная ситуация, – буркнул бледный человечек. – Меня зовут Смит, Вейланд Смит. Можно сказать, я получил это дело в наследство. Кто-то же должен делать эти… гмм… игрушки.
– Театральная бижутерия?
– Вот именно, – поспешно подтвердил Вейланд Смит. – Работа на заказ.
– Я хотел бы купить одну вещь, – заявил Денворт, – золотой перстень с витрины. Или это браслет?
– Перстень лозовика? – спросил Смит. – Мне очень жаль, но это заказ. – Он нервно коснулся метлы. Денворт хмуро взглянул на него:
– Перстень лозовика? Я слышал о лозовиках. Они ищут воду, золото или что-то в этом роде. Но я не понимаю…
– Должен же я его как-то назвать? – ответил Смит слегка раздраженно и украдкой оглянулся. Денворту показалось, что при этом он что-то прошептал, но так тихо, что невозможно было расслышать.
Ясно было, что продавец хотел поскорее избавиться от него. Это не понравилось Денворту, особенно сегодня, когда его самолюбие уже пострадало. Чтобы какой-то жалкий торгаш выпроваживал его… Он сжал узкие губы.
– В таком случае я куплю что-нибудь другое, – заявил он. – Не может быть, чтобы все в магазине было на заказ.
Из-за спины продавца послышался скрипучий голосок, и Денворту показалось, будто он слышит его кожей. Это был тонкий, мерзкий, визгливый голос; Денворту он абсолютно не понравился. Он быстро взглянул на висевшие за прилавком портьеры – те чуть колыхались.
– Минуточку, – сказал Смит в воздух и вновь повернулся к Денворту. – Простите, но сейчас я весьма занят. Мне нужно закончить заказ для клиента, который очень торопится. Вот это, – и он указал на браслет с подвесками, одиноко лежавший на столике с красной столешницей.
Денворт игнорировал намек и, подойдя к столику, рассмотрел браслет.
– По-моему, он уже готов.
– Нужно добавить еще… гмм… еще одну подвеску, – ответил СМИТ.
Денворт прошелся по магазину, поглядывая на всевозможные украшения. На многих из них – медальонах, запонках, брошках – были надписи, и все не на английском. На гладкой бронзовой катушке, например, виднелась таинственная надпись «Yatch», а под ней – «crux ansata».
– Это довольно необычно, – снисходительно заметил Денворт.
Смит быстро заморгал.
– Мои клиенты не совсем обычны, – признал он. – Разумеется… конечно…
– Я все-таки хочу что-нибудь купить. Только не говорите, что цены высоки, я и сам догадался об этом.
– Мне очень жаль, поверьте, – твердо ответил Смит, – но я просто не могу  вам ничего продать. Все, что есть на моем складе, сделано на заказ.
Денворт глубоко вздохнул.
– В таком случае я тоже что-нибудь закажу. Вы сделаете мне браслет или перстень? Дубликат того, что на витрине?
– Боюсь, что не смогу.
– А вы когда-нибудь слышали о Федеральном торговом надзоре? То, чем вы занимаетесь, нелегально. Предпочтение для избранных клиентов…
Сзади вновь донесся гнусный голосок. Смит вскочил.
– Извините, – сказал он, подбежал к портьере, просунул за нее голову и пробормотал несколько слов.
Бронзовый браслет лежал возле самого локтя Денворта. Увы, соблазн напополам со вполне объяснимым раздражением привел к тому, что он совершил кражу, иначе не назовешь. Короче говоря, он стянул браслет.
Произошло это в одно мгновение. Когда безделушка оказалась у него в кармане, Денворт повернулся и направился к выходу. Смит явно не заметил пропажи, он по-прежнему стоял спиной к прилавку.
Денворт чуть поколебался, но потом решительно толкнул дверь и вышел, криво улыбаясь. Дождь кончился, чистые капли, сияющие в бледном свете солнца, рядком свисали с вывески, гласившей: «Милостью Короля – ЕКВ Оберона». Воробей неподалеку внимательно разглядывал лужу.
Хотелось бы написать, что Денворт уже раскаивался в содеянном, но, к сожалению, ничего подобного не было и в помине. Испытывая восторг при мысли о том, что перехитрил упрямого продавца, он направился к «Голубому Кабану», где собирался заказать подогретый ром.
Воробей склонил голову и внимательно вгляделся в Денворта маленькими глазками. Потом вдруг взлетел и устремился к лицу мужчины. Денворт машинально увернулся, а воробей сел ему на плечо и принялся нежно гладить клювом щеку своего неприветливого хозяина.
Реакция Денворта была вполне типичной. Маленькие увертливые существа порой вызывают большее опасение, чем большие. Можно спокойно смотреть на атакующего дога, но воробей, усевшийся на плечо, заставляет почувствовать себя беззащитным. Необычайно трудно избежать удара клювом в глаз. Денворт хрипло вскрикнул и отмахнулся.
Воробей вспорхнул, трепеща крылышками, но тут же вернулся, оживленно чирикая. Словно затем, чтобы еще более усилить замешательство Денворта, откуда-то появился небольшой белый пес и принялся прыгать на него и приветливо махать хвостом. Поскольку люди начали уже оглядываться, Денворт не пнул пса, а скользнул в дверь «Голубого Кабана», который, к счастью, был недалеко. Дверь отрезала его от воробья и собаки.
Однако она не смогла преградить путь тому, что незаметно просочилось сквозь стекло, злобно бормоча при этом. Денворт ничего не слышал. Подойдя к стойке, он потребовал рома. День был мозглый, и горячий напиток был как нельзя кстати.
Несколько людей громко ссорились у стойки. Скользнув по ним взглядом, Денворт взял стакан и прошел в ложу. Там он вынул браслет и внимательно осмотрел его. Материал напоминал бронзу, а снизу через равные промежутки были прикреплены подвески: узел из проволоки, отсеченная человеческая голова, стрела и другие, определить которые было совсем уж трудно.
Денворт надел браслет на запястье, и в ту же секунду тихий голос прошипел:
– Проклятье! Клянусь древним Нидом, ну и не везет же мне!
– Простите? – машинально спросил Денворт.
– Проклятье! – повторил голос. – Я не могу использовать заклинание Настоящей Семерки. Однако Рун Оберона должно хватить.
Денворт прищурился и огляделся. Потом заглянул под стол. Потом подозвал официанта.
– Гмм… пожалуйста, еще один ром. Не стоило спрашивать официанта, откуда идут бесплотные голоса. Впрочем, это вполне могло быть радио.
– Трикет тракет трокет омнибандум, – произнес голос. – Ин номине… о, чтоб тебя! Не идет. Послушай, у тебя на руке мой браслет.
Денворт не отзывался, стиснув губы и не подавая вида, что слышит. Маленький кулачок ударил по столу.
– Ты меня слышишь?
– Голос совести… просто смешно! – буркнул Денворт и глотнул рома. Ответом ему был тихий смешок.
– Вечно одно и то же! Люди большие скептики, чем кобольды. Все люди… – Послышалось тихое урчание, похожее на кошачье. – Послушай, – шепотом продолжал голос. – Вейланд Смит сделал этот браслет для меня. Я уже заплатил. Пришлось спереть три бумажника, чтобы набрать денег. Слушай, да ты просто ворюга.
Это наглое утверждение исчерпало терпение Денворта, и он буркнул что-то о краденых деньгах. Потом умолк и внимательно огляделся. Никто не обращал на него внимания.
– Но у нас есть право красть, – ответил голос. – Мы аморальны. Наши предки не ели плода с древа познания, как твои. Все гномы воруют.
– Гномы… – шепотом повторил Денворт.
– Турзи Буян, к твоим услугам. Ты отдашь мне наконец мой браслет?
– Я слышу голоса…
– Если не одумаешься, услышишь кое-что похуже, – пригрозил шепоток. – О, если бы я мог всего на одну ночь затащить тебя под Холм. Ты бы спятил. Я уже видел такие случаи.
Денворт закусил губу. Голос говорил слишком связно, чтобы быть галлюцинацией. Кроме того…
Вернулся официант, неся дюжину рюмок подогретого рома. Он выстроил их в ряд перед удивленным Денвортом, который тут же задал ему естественный в подобной ситуации вопрос.
– Все в порядке, сэр, – ответил лучащийся радостью официант. – Я угощаю и с удовольствием заплачу за эти порции, если вы позволите. Я люблю вас.
Он ушел, прежде чем Денворт успел ответить. Шепот раздался вновь, резкий и яростный.
– Видишь? Браслет действует как часы. Ничего удивительного, что я не смог наложить на тебя заклятия, ты, мерзкий человек. Даже Руны Оберона. Страшно даже подумать, что я причиню тебе вред.
Денворт решил, что лучше ему уйти отсюда. Гаденький шепоток действовал ему на нервы, может, из-за его тона. Вообще-то он не напоминал ни шипение змеи, ни треск пламени, но волосы на затылке ощутимо шевелились.
Но едва он встал, невидимые руки задернули портьеры ложи, и Денворт инстинктивно съежился.
– Ну, – сказал шепот, – теперь мы можем поговорить наедине. Нет, не пытайся удрать. Пить есть что… если тебе нравится такой слабиняк. То ли дело раньше! Помню, была гулянка, когда выперли Еву! Вот были времена под Холмом!
– Ты… живой? – очень тихо спросил Денворт. Он весь дрожал.
– Да, – ответил голос. – Даже поживее, чем ты. Нам незачем размножаться, чтобы поддержать огонь нашей жизни. У нас он неуничтожим… в принципе. Понимаешь ли, человече, я гном.
– Гном,—повторил Денворт.—Я… набрался. Точно. Иначе не говорил бы сам с собой.
– Ты говоришь со мной, Турзи Буяном, – рассудительно заметил голос. – Это естественно, что ты не хочешь в меня верить, но я могу с легкостью убедить тебя в моем существовании. Только сними на минутку этот браслет, ладно?
Какой-то инстинкт предостерег Денворта от этого. Когда он потянулся рукой к запястью, в воздухе вокруг него возникло непонятное напряжение. Он ощутил затаенную враждебность, а потом злоба, дремавшая в бесплотном голосе, прорвалась.
– Сними его! – потребовал голос.
Однако Денворт лишь глотнул рома и откинулся назад. В руке он держал очередную рюмку, на случай, если напиток внезапно понадобится ему.
– Я слышал о таких вот вещах, – буркнул он. – Конечно, слышал. В сказках. Маленькие магазинчики…
– Слухи расходятся. У всех легенд есть свое начало. А теперь будь добр, сними этот браслет.
– Зачем?
– А затем, что я ничего не могу сделать, пока ты его носишь, – неожиданно признался голос. – Проклятье! Опять то же самое. Почему из всех амулетов в магазине Смита ты выбрал именно Печать Любви?
– Печать Любви?
Горячий ром действует сильнее холодного, он уже ударил Денворту в голову. Его скептицизм ослаб. В конце концов, бесплотный голос говорил вполне связно, хотя порой и двусмысленно.
– Давай объяснимся, – сказал Денворт после паузы. – По-моему, мне грозит опасность. Что такое Печать Любви? Послышался тихий вздох.
– Ну ладно… Она вызывает любовь. Когда браслет на тебе, все тебя любят и ничего не могут с этим поделать. Если бы ты его снял, я мог бы навести на тебя несколько заклятий…
Денворт был даже доволен, что его собеседник не закончил фразы. Движимый внезапной мыслью, он поднялся и посмотрел назад поверх перегородки. Может, это Вейланд Смит последовал за ним и развлекался теперь чревовещанием? Это было куда правдоподобнее, чем слышимое, но невидимое присутствие Турзи Буяна. Однако соседняя кабина была пуста.
– Послушай, – убеждал его Турзи, – зачем тебе эта Печать? Вот мне она нужна. Меня никто не любит! Я должен исполнять главную роль в одном ритуале… гмм… церемонии, для которой Печать просто необходима. Будь человеком, а? А я скажу тебе, где закопан горшок с золотом.
– С золотом? И много его?
– Вообще-то не очень, – признал Буян. – Но больше унции. И без примесей.
Денворт глотнул еще рома, вспоминая только что сказанное гномом.
– Я мог бы использовать эту твою Печать. Говоришь, из-за нее люди тебя любят?
– А почему, по-твоему, официант поставил тебе выпивку? Печать безотказна. На ней есть стрела Эроса, узел любви, голова святого Валентина, йогхам…
– И ты ничего не можешь сделать со мной, пока я ее ношу?
В шепоте зазвучали нотки оскорбленного достоинства.
– Проклятье! Как бы я мог? Эта проклятая Печать заставляет меня любить тебя.
– В таком случае, я не буду ее снимать, – рассудительно ответил Денворт. – Я мало знаю о гномах, но мне не нравится твой голос.
– А я твой люблю, – прошипел Турзи, явно сквозь зубы. – И очень жаль. А то бы я тебе показал!
Разговор прервало появление официанта, несущего бутылки шампанского самого лучшего винтажа.
– За счет заведения, – объяснил он.
– Видишь? – прошептал Турзи.
Когда официант исчез, между портьерами появилась физиономия одного из завсегдатаев бара. Денворт узнал его – один из тех, что ссорились возле стойки. Теперь на толстом лице рисовалось выражение вечной преданности.
– Ты мой друг, – сообщил толстяк, кладя руку на плечо Денворта. – Не верь никому, кто скажет иначе. Ты джентльмен. Я за три мили могу узнать дженль… джен… в общем, ты – мой друг. Ясно?
– Во имя Ноденса! – крикнул разъяренный Турзи. – Вали отсюда, ты, паскудина! Искандер веструм гобланхейм!
Толстяк вытаращил глаза и захрипел, словно задыхался. Потом схватился за воротник. Удивленный и испуганный Денворт увидел дым, идущий от красной полосы на его гладком лбу. Запахло паленым.
– Убирайся! – резко крикнул Турзи.
Толстяк повиновался: отшатнулся назад и исчез из виду. Выражение его лица вызвало у Денворта тошноту. Он оттолкнул в сторону ведерко для шампанского, стараясь справиться с дрожью.
Он был убежден помимо своей воли.
– Что ты ему сделал? – тихо спросил он.
– Заколдовал, – ответил Турзи. – И с тобой сделал бы то же самое, но…
– Но не можешь. До тех пор, пока Печать заставляет тебя любить меня. Ясненько.
В голубых глазах Денворта появилось задумчивое выражение.
– Оберон может лишить Печать ее силы, – заявил Турзи. – Хочешь, чтобы я его призвал?
– Вряд ли ты это сделаешь. Смит сказал, что браслет не закончен, нужен был еще один амулет. Верно ли я думаю, что…
– Ты спятил.
Денворт не обратил внимания на оскорбление.
– Подожди немного. Дай подумать. Человек или гном, носящий этот браслет, был бы почти всемогущ. Кажется нелогичным, чтобы обычному гному даровали такую мощь. Разве что имеется какой-то крючок… точно. Теперь я понял. Смит должен был добавить к Печати амулет, который сделал бы ее подвластной заклятиям Оберона. Верно?
Ответом ему была тишина. Денворт удовлетворенно кивнул, ощущая во всем теле приятное тепло.
– Значит, мне ничего не грозит, даже от Оберона. Интересно, велика ли мощь этой Печати?
– Она вызывает любовь у всех живых существ, – ответил Турзи. – Как по-твоему, сколько ты ее выдержишь? Мы не позволим! Ни один человек никогда не забирал амулета из магазина Вейланда Смита, а у него есть вещи и почудеснее этой. Защитный Медальон, например…
Денворт встал, его лицо с высокими скулами ничего не выражало, но светло-голубые глаза блестели. Уверенным движением он отодвинул в сторону портьеру и вышел из кабины.
Мира Валентайн. Мира Валентайн. Это имя пульсировало в его мозгу.
Мира Валентайн.
Капризная, чудесная, равнодушная Мира. Греющаяся в своем собственном свете и холодно улыбающаяся Денворту.
Если даже Турзи последовал за ним, Денворт этого не знал. Все заслонила восхитительная мысль о том, что сделает с Мирой Валентайн эта его новая, невероятная мощь.
– Не глупи, Эдгар, – сказала она ему однажды. – С чего ты взял, что я могла бы тебя полюбить?
Это не понравилось Денворту, и его самолюбие содрогнулось от удара. Он желал Миру, чтобы носить ее как гвоздику в петлице. Возможно, Мира это чувствовала, и Денворт с беспокойством заметил, что она относится к нему несколько даже презрительно.
Однако теперь он владел Печатью Любви.
И мог завоевать Миру Валентайн.
Мира Валентайн, Мира Валентайн – звучало в такт его шагам. На улицах зажгли фонари, и они начали игру с его тенью, полная луна поднялась в фиолетовое, усеянное звездами небо. Денворт, разогретый ромом, не чувствовал холода. Возможно, именно напиток помог ему так легко поверить в то, что Печать и вправду обладает волшебной силой.
Сила. Мира Валентайн. Печать Любви.
Нужно было рассуждать логически – даже если логика эта основывалась на совершенно невероятной предпосылке. Допустим, он завоюет Миру. С этим связывались определенные трудности. Его должность в Колумбийской страховой компании имела чисто номинальный характер, и скандал мог серьезно повредить ему. Кроме того, была еще Агата…
Но ведь… черт побери! Печать подействует и на нее!
Денворт злорадно усмехнулся.
Его охватило нетерпение. Он поймал такси, и в голове у него начали возникать контуры плана. Мира будет венцом всего, но сначала следовало уладить другие дела.
И тут холодной иголочкой кольнула мысль: колдовство – оружие обоюдоострое.
Его нужно осторожно взять за рукоять, держась при этом подальше от острия. Причина была вполне очевидной: использование магии означало создание новых условий, некоторые требовали иных предосторожностей, нежели те, к которым он привык. С возрастом человек вырабатывает для себя инстинктивные методы защиты, учится избегать опасностей, поскольку все лучше узнает их. Жизнь – это туннель, в котором для неосторожных выкопаны ямы. Большинство людей учится пользоваться фонарем.
Однако магия источала свет иного рода, – возможно, ультрафиолетовый, – черный свет черной магии. Денворт улыбнулся своей мысли. Да, придется действовать очень осторожно. Нужно возвести новые защитные стены, а старые перестроить или усилить. Черная магия имела собственную логику, не всегда основанную на психологии. Но в данном случае магический фактор безотказно действовал на людей… значит, все должно быть не так уж трудно.
Денворты – точнее, Агата – были владельцами большого, удобного, хотя и несколько старомодного дома в пригороде. Камердинер впустил Денворта, причем его рыбье лицо расплывалось в улыбке. Когда он взял пальто Денворта, руки его погладили ткань почти нежно.
– Добрый вечер, сэр. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.
– Да. Где миссис Денворт?
– В библиотеке, сэр. Вам что-нибудь подать? Может, желаете выпить? Ночь холодная. Или развести огонь?..
– Нет.
– Вы должны больше думать о себе, сэр. Я не вынесу, если с вами что-то случится.
Денворт поперхнулся и ускользнул в библиотеку. Печать могла стать и причиной конфуза. Ему вспомнилась «Моя последняя принцесса» Браунинга. Она любила все: «Имела в виду все, на что смотрела, и взгляд ее бежал все дальше, дальше». А, к черту!
Агата сидела под лампой и вязала. Вся она была розовая, нежная и казалась совершенно беспомощной.
Женщина медленно повернула голову, и Денворт увидел в ее карих глазах то, чего не видел уже много лет.
– Эдгар… – сказала она.
Он наклонился и поцеловал ее.
– Здравствуй, дорогая. Это удивило ее.
– Почему ты это сделал?
Денворт не ответил. Он сел на стул напротив Агаты и закурил, глядя, прищурившись, на голубой дымок. Агата отложила вязанье.
– Эдгар…
– Слушаю.
– Я бы хотела… – она закусила губу, – поговорить с тобой.
– Пожалуйста.
– Только сначала… может, тебе нужно что-то? Может, что-нибудь подать?
Денворт прикрыл ладонью хищную улыбку.
– Нет, спасибо. Так приятно расслабиться.
– Ты слишком много работаешь, милый. Порой мне кажется, что… я плохо веду себя с тобой. Ты… чувствуешь себя счастливым?
– В принципе, да.
– Неправда. Я сама не знаю, что говорю. Когда ты вошел, я почувствовала…—Агата не закончила и расплакалась.
– Гмм… ты не веришь мне, – заметил Денворт. – И это меня беспокоит.
– Не верю тебе?
Это была новая мысль. Под действием силы Печати Агата могла полюбить Денворта, но доверие – дело иное.
Насколько велика сила Печати? Был лишь один способ проверить это.
– Я хотел поговорить о твоем завещании, – сказал он. – Ты оставляешь деньги дальним родственникам, а ведь, в конце концов, я твой муж. Ты любишь меня?
–Да.
– Докажи. Сделай меня своим основным наследником.
На мгновение ему показалось, что он проиграл. Однако это было условием проверки любви Агаты, и она не могла ему отказать.
– Я сделаю это прямо сейчас.
– Лучше завтра, – со вздохом произнес Денворт. – Значит, ты любишь меня, да?
– Я думала, что нет. Однако сейчас ничего не могу с собой поделать.
«Интересно, любишь ли ты меня настолько, чтобы умереть по моему хотенью», – едва не произнес Денворт. Потом он встал, прошел в гостиную и приготовил себе выпить.
– Ну и свинья же ты, Эдгар Денворт, – произнес тихий голосок.
– Я… что? Кто это говорит?
Мужчина повернулся, разлив несколько капель, но, разумеется, ничего не увидел.
– Твой друг Турзи. Турзи Буян. Гном, у которого ты украл браслет, чудовище. Не будь его, я забрал бы тебя под Холм сейчас же.
– Но он есть, – напомнил Денворт. – Так что проваливай к дьяволу и больше не возвращайся.
– Это верно, что я ничего не могу тебе сделать, – признал Турзи. – Я слишком тебя люблю. Какой позор, что порядочный гном вынужден любить такую гниду, как ты. Но я пришел не один. Ваше Величество!
– Да, Турзи, – откликнулся второй голос, низкий, наполненный смертельным холодом. – Как ты и сказал, это никуда не годится. Люди изменились со времен Адама. Этот здесь… довольно гнусен.
– Ваши заклятия должны подействовать, – сказал Турзи. – Не существуя, он не будет ни хорошим, ни плохим. Только прошу вас, оставьте браслет. Я хочу его получить.
– Да, Турзи, – прошептал Оберон, и сделалось тихо. В воздухе растеклось что-то невидимое и страшное; Денворт забеспокоился и отступил, нервно облизнувшись.
– Ничего не выходит, Турзи, – сказал наконец Оберон. – Печать действует безотказно: я и сам его люблю. Не могу сделать ему ничего плохого. Может, Вейланд Смит сумеет добавить серебряное звено с помощью телепортации?
– Нет, не сумеет, – тихо буркнул Турзи. – Я его спрашивал. А без серебряного звена чары браслета не сломить.
Денворт глубоко вздохнул, ладони его были мокрыми. Если голос Турзи звучал просто страшно, то голос Оберона буквально повергал в шок. Причем явление это не имело никакой видимой причины. Возможно, оттого, что гаденький голосок гнома произносил совершенно невообразимые слова, казалось, что он буквально истекает ядом. Этот шепот не походил ни на один из человеческих языков.
В бокале оставалось еще немного выпивки. Денворт в два глотка прикончил ее и огляделся по сторонам.
– Вы еще здесь?
– Да, – ответил Оберон. – Турзи, если сможешь затащить его под Холм, сообщи мне. Мы неплохо повеселимся.
– Вряд ли, Ваше Величество, – удрученно ответил Буян. – Он слишком хитер, чтобы снять браслет, а пока он на нем… сами видите.
– Мы его подловим, – пообещал Оберон. – Он снимет браслет, чтобы принять ванну, или что-нибудь вроде этого. Почему бы не натравить на мерзавца других гномов? Это может подействовать. По крайней мере, попортит ему нервы.
– Так я и сделаю, Ваше Величество, – ответил Турзи. – Вы разрешаете мне?
– Разумеется. Попробуй еще купить эту гниду. До свиданья. Послышался свист воздуха. Денворт моргнул.
– Оберон ушел?
– Да. Подкуп – это неплохая идея. Допустим, если ты вернешь браслет, я обеспечу тебе щедрую награду и гарантию безопасности.
– И я могу тебе верить? …
– Да, если я поклянусь на холодном утюге. Что скажешь?
– Нет. Лучше уж синица в руках… Я оставлю браслет, так оно безопасней.
– У-у, жалкая крыса! – прошипел Турзи. – Ты испытываешь мое терпение, но забываешь, что я обладаю кое-какой силой…
– …которую ты не можешь использовать против меня, – спокойно добавил Денворт.
Буян зашипел от ярости:
– О-о! Знаешь, что я хочу с тобой сделать? Вот это! Стул, стоявший рядом с Денвортом, стал вдруг жидким и расплылся по ковру бесформенным пятном.
– И это! – добавил Турзи, когда камердинер открыл дверь и заглянул внутрь.
– Мистер Денворт…
Несчастный не успел сказать больше ни слова и рухнул лицом вниз. Выглядело это так, словно им занялся сумасшедший шведский массажист. Лицо его отразило невероятное удивление, а затем камердинер замер. Его конечности были завязаны узлом.
– Видел? – сказал Турзи.
Денворт облизал губы и поспешил на помощь камердинеру, который не издал ни звука, пока не был развязан.
– П-п-простите, – с трудом произнес он. – Простите. Наверное, это какой-то приступ. Кажется, я заболел.
– Спокойно, – ответил Денворт. – Лучше ложитесь. Что вы хотели?
– Я забыл. А… да. Миссис Денворт ждет вас в библиотеке.
Денворт торопливо вышел, потому что камердинер начал слишком уж нежно поглядывать на него. Не было никаких признаков Турзи Буяна. Может, он сдался?.. Нет, едва ли. Это был упрямый гном. Денворт пожал плечами и вошел в библиотеку. Агата уставилась на него с жалобной улыбкой.
– Я только что позвонила адвокату, Эдгар, – сказала она. – Он приедет через час. Я изменю завещание и сделаю тебя основным наследником.
– О-о…
Денворт почувствовал себя неуверенно. Стальные глаза Саймона Гендерсона всегда вызывали у него беспокойство. Старый адвокат смотрел на людей так, словно видел их насквозь. Кроме того, он умел задавать вопросы…
– Извини, Агата, но я не могу ждать. У меня деловая встреча. Ты не сердишься?
– Конечно, нет. Береги себя, дорогой.
Денворт кивнул и начал поворачиваться, но тут Агата сказала:
– Ты не очень рассердишься, если я…
Она встала, подошла к нему и поцеловала. Денворт вышел, с трудом сдерживая хохот. Сила Печати впечатляла. Интересно, может ли она накапливаться?
Сидя в такси, он вспомнил, что может больше не бояться Саймона Гендерсона. Браслет подействует на адвоката так же, как и на все прочие живые существа. Но… но не имело смысла сидеть дома, ведь в «Кубанависта» показывали сегодня новое шоу.
Видимо, его тянуло на люди со страху. Вмешательство магии в привычную жизнь, если уж говорить начистоту, глубоко беспокоило Денворта. При этом открывались новые перспективы, а привычный образ мыслей искажался еще сильнее, когда в игру включались гномы. Гномы – это… нечто неожиданное.
Усевшись за стол в хорошем месте, Денворт с глупой миной разглядывал стройных полураздетых девушек на эстраде и обдумывал ситуацию. Ему казалось, что он вполне ее контролирует. Со всеми признаками обожания его проводили на лучшее место в ресторане, к великому удивлению метрдотеля, который пришел посмотреть, в чем дело. Он явился, чтобы высмеять его, и остался, чтобы ему поклоняться. Затем подошла блондинка из высшего общества – ее звали Мэри Бушуолтер, – которую Денворт знал в лицо. Мэри села на стул напротив него и совершенно затмила собой всех конкуренток.
Это была очаровательная глупенькая бабенка, вечно смотревшая на него сверху вниз, поэтому знаки ее обожания весьма льстили ему сейчас. Все взгляды посетителей были устремлены на него, привлеченные магическим притяжением Печати Любви. Денворт заказал выпивку и не удивился, когда получил еще и шампанское за счет заведения.
– Вы мне нравитесь, мистер Денворт, – сообщила Мэри Бушуолтер, многозначительно подмигивая. – Почему вы так долго скрывали свои достоинства от всего мира? Вы знаете, что вы очень красивы?
– Это преувеличение, – рассеянно ответил Денворт. – В лучшем случае – элегантен. И все же…
– Вы красивы, – упиралась Мэри. – Вы мне нравитесь… очень.
С шокирующей откровенностью женщина смотрела на него поверх бокала.
Однако Денворта она не интересовала. Сейчас он обдумывал возможные пределы своей силы. Он до сих пор не провел действительно серьезного испытания талисмана… просто не мог, пока Агата не изменит завещания.
– Послушайте, – сказал он вдруг, – одолжите мне тысячу долларов. Я временно на мели.
– Я выпишу чек, – ответила Мэри, широко известная своей скупостью. – Можете не отдавать. – И она принялась рыться в сумочке.
Денворт вздохнул. Черт побери, он не нуждался в деньгах Мэри, тем более что с этим наверняка будут связаны определенные условия, а Бушуолтер была женщиной требовательной.
Сейчас он просто хотел опробовать силу Печати, и результат его вполне удовлетворил.
– Я пошутил, – улыбнулся он. – Мне не нужны бабки, Мэри.
– Возьми… Денег у меня полно.
– У меня тоже, – ответил Денворт, не потрудившись употребить будущее время. – Выпей еще.
Именно в эту секунду прическа Мэри Бушуолтер превратилась в гнездо извивающихся змей.
– Вот что хотел бы я сделать с тобой, любимая ты моя куча дерьма, – послышался хорошо знакомый Денворту шепот Турзи Буяна. – Видишь?
Лицо Денворта стало бледно-желтым, однако он справился со своими нервами. Мэри пока ничего не заметила, а может, просто подумала, что ее прическа рассыпалась. Она подняла руку в поспешном жесте, коснулась этой мерзости, и губы ее раскрылись в беззвучном крике, обретя форму квадрата. Голова змеи скользнула по лбу и внимательно посмотрела в округлившиеся глаза дамочки. Мэри изо всех своих сил стиснула веки и губы, а затем безвольно сползла под стол. Из-под накрывшей ее скатерти не доносилось ни звука, если не считать тихого шипения.
К счастью, «Кубанависта» была плохо освещена; здесь резонно полагали, что четкое изображение лиц твоих приятелей может разрушить великолепие иллюзии, созданной алкоголем. Это верный принцип – действительность не должна мешать мечтам. Сейчас это было на руку Денворту, правда, ненадолго.
Очень скоро стало ясно, что Турзи пришел не один. Он внял совету Оберона и привел подмогу.
Честно говоря, гномов в «Кубанависта» было как собак нерезаных.
Разумеется, они были невидимы, и только этому большинство гостей ночного клуба обязаны тем, что тут же не спятили. Турзи явно набирал себе помощников среди отбросов общества – жалких ничтожеств с низменными инстинктами, чьи представления о развлечении не шли дальше наряжания в скатерти и безумного галопирования по залу, причем выглядели они при этом как безобразные гарпии. Скатерть, до той поры спокойно лежавшая перед Денвортом, вдруг взлетела и повисла в воздухе. Кто-то взвизгнул.
Денворт спокойно сделал еще глоток шампанского. Ядовитый шепоток Буяна сообщил:
– Я бы выплеснул это тебе в морду, не будь на тебе браслета. Клянусь Нидом и Хроносом, я покажу тебе, что хотел бы с тобой сделать, Вперед, парни!
Ответом ему был хор гнусных воплей. Гости повскакивали из-за столов и тоже закричали, выкрикивая вопросы, официанты бегали кругами, беспомощно посматривая на своего шефа – симпатичного прилизанного типа, жизнь которого до этого дня протекала тихо и гладко. Он был совершенно не готов к столкновению с гномами и решил пресечь панику по-своему: вскочил на эстраду, хлопнул в ладоши и принялся нагло лгать в микрофон:
– Господа, господа, все в порядке. Это входит в нашу программу…
– Тогда именно на вас я подам в суд! – посулили ему из-под перевернутого стола. Видны были несколько пар торчавших из-под него ног, на которые лилось вино из висящих в воздухе бутылок. Две скатерти, трепеща, висели над этой кучей малой, описывая медленные круги, а гости, сидевшие за ближними столами, зачарованно следили за развитием событий.
Правда, увещевания метрдотеля принесли-таки свои результаты. Постепенно все взгляды устремились на него. Несмотря на скатерти, парившие на птичий манер, установить контроль над ситуацией казалось вполне возможным делом.
Но тут и микрофон принялся раскачиваться. Сначала он едва заметно отклонился влево, и метрдотель подался за ним. Потом вправо. Потом еще и еще раз, описывая все большие и большие дуги, а новоявленный конферансье раскачивался вместе с ним, напоминая загипнотизированную кобру. Все результаты его трудов пошли прахом.
Когда микрофон взлетел в воздух, метрдотель откинул голову назад и издал несколько странных звуков, совершая при этом диковатые жесты. Наконец он сдался. В этом чертовом клубе завелись привидения, и он ничего не мог с ними поделать. Он сделал все, что мог, но этого оказалось мало, тем более что микрофон рывком освободился от провода и начал преследовать метрдотеля, удиравшего к оркестрантам, чьи инструменты вдруг разлетелись в стороны, являя модель расширяющейся вселенной.
Мало кто заметил сцену, разыгравшуюся на эстраде, поскольку основное действо происходило между столиками. Только один из них остался на месте, остальные были перевернуты или безумно кружились среди бьющегося стекла и лязгающих приборов. Слабый свет здорово усиливал эффект. Поскольку бесчинствующие гномы были невидимы, некоторые гости винили во всем ближайших к ним людей, в результате чего началось несколько драк, в которые постепенно втянулись все…
Денворт заглянул под столик. Волосы Мэри Бушуолтер обрели свой прежний вид, хотя она еще не пришла в себя. Мимо Денворта пролетела трепещущая скатерть, и злобный голосок прошептал:
– Здорово, а? Что скажешь, крыса?
Денворт со вздохом поднялся и вытер губы салфеткой. Потом пробрался к дверям, обходя сплетенные в борьбе тела. Поскольку гардеробщица исчезла, он сам отыскал свое пальто и шляпу, вышел на улицу и поймал такси. Послышались сирены полицейских машин, а звуки, доносившиеся из «Кубана виста», почему-то стали тише.
Денворт назвал свой адрес. Он устал, магия оказалась куда более утомительной, чем он представлял. Проезжая по спокойным улицам, он удобно откинулся на спинку сиденья и закурил.
– Турзи? – тихо спросил он.
– Здесь, – отозвался гном. – Видишь, тебе не скрыться от меня.
– Ты один?
– Пока да. Но одним мановением могу призвать на помощь целую толпу. Хочешь?
– Напрасный труд, – ответил Денворт. – Я не дурак. Этим скандалом ты хотел вывести меня из равновесия. Сам видишь, ничего не вышло.
– Подумаешь!
– Поскольку ничего нельзя сделать напрямую, ты пытаешься действовать косвенно, однако забываешь об одном: мне на всех в мире наплевать.
– Экая гнида, – заметил Турзи. – Подумать только, что я вынужден любить такую вонючку!
Денворт усмехнулся:
– Попроси Вейланда Смита сделать тебе другой браслет. Об этом ты не подумал?
– Он не смеет, – объяснил Турзи. – Закон разрешает делать лишь одну Печать в год. А я не могу ждать, фестиваль уже на носу. А может, ты одолжишь мне ее на время? Потом я тебе ее верну.
Денворт даже не потрудился ответить. В такси стало тихо. Наконец Турзи нарушил молчание.
– Тебе нравится быть таким гадким? – спросил он.
Денворт рассмеялся.
– Это понятие относительное… Интересно, какой у тебя коэффициент интеллекта, Турзи?
– Триста по вторникам и четвергам, – грустно ответил гном. – А по пятницам всего шестьдесят три. Это естественно. А тебе кажется, будто ты шибко умный, да?
– Возможно. Уж наверняка не дурак.
– Это тебе только кажется. Существует определенное равновесие, мир людей не должен соприкасаться с миром гномов. Земная логика приспособлена к царящим здесь условиям. Когда же в игру вступают новые элементы…
– И что же тогда?
– У каждого мира есть свой стандарт. Они решили так в самом начале и установили закон компенсации. Вы называете их парками или норнами. Но это всего лишь символы для обозначения принципов логики, которая применима лишь тогда, когда соприкасаются разные миры. Уравнение для Земли настолько сложно, что лишь Они могут его постичь. Когда появляются помехи, вводится компенсация. Это уже происходит. Украв Печать, ты свернул с дороги, определяющей твою жизнь, Денворт. С верной дороги. В данный момент ты возвращаешься на нее, хотя сам не знаешь об этом. Закон компенсации ведет тебя обратно к…
– К чему? – очень тихо спросил Денворт.
– Еще не знаю, – ответил Турзи. – Но это будет нечто ужасное. Участь, которой ты больше всего хотел бы избежать.
– Визит под Холм? Это ты имеешь в виду?
Воцарилась тишина, тяжелая и пугающая. Такси остановилось, Денворт вылез и потянулся за деньгами.
– За мой счет, – остановил его таксист, взгляд которого выражал чудовищно много. – Как только решите куда-нибудь поехать, вызывайте такси номер сто семь. Я отвезу вас даром.
Когда Денворт вошел в дом, за ним следовала мрачная бесформенная тень беспокойства. Он понимал, что познал лишь небольшой фрагмент необычайной вселенной, дверь в которую открыл перед ним ключ магии. Дальше могло оказаться что угодно.
Он познакомился только с той магией, которая воздействовала на него в его собственном мире, которая изменилась, чтобы приспособиться к человеческой и земной логике. Это было все равно что услышать голос безумца и знать, что в его затуманенном разуме скрывается ад.
Под Холм. Какую ужасающую реальность означал этот символ? «Участь, которой ты больше всего хотел бы избежать». Что это значит?
– Попасть под Холм, – сказал Денворт сам себе. – Разумеется. Что ж… я буду осторожен. Турзи?
Гном не ответил. Из библиотеки доносились какие-то голоса. Денворт вошел туда и увидел Агату, которая спокойно выслушивала аргументы Саймона Гендерсона, адвоката.
– Привет, дорогой, – сказала она и встала со стула, чтобы поцеловать Денворта. – Я так рада, что ты вернулся.
Гендерсон удивленно смотрел на этот всплеск супружеских чувств. Сам он был засушенным типом с вечно кислой миной на физиономии, причем порядочным до тошноты. Денворт никогда не любил его. Он ответил на поцелуй Агаты и поклонился адвокату:
– Рад вас видеть, Гендерсон. Не помешал?
– Ничуть, – торопливо ответила его жена. – Садись. Все уже готово, Саймон, правда?
Старый адвокат откашлялся.
– Новое завещание составлено и подписано, если ты говоришь об этом. Но я по-прежнему думаю, ты спятила.
– И потому меня нужно признать недееспособной? – улыбнулась Агата.
– Разумеется, нет! – замахал руками Гендерсон. – Я только хотел сказать, что ты поступаешь необдуманно, оставляя все этому… мистеру Денворту.
– Довольно, – решительно сказала Агата. Адвокат повернулся и посмотрел на Денворта.
– Вы оказали на нее давление? Если да… – Гендерсон вдруг умолк, поморщился и провел рукой по лбу. – Вы… вы не дадите мне стакан воды? Что-то я…
Денворт налил ему бренди, и Гендерсон залпом выпил.
– Спасибо. У меня закружилась голова… О чем это я говорил?
– Что я оказывал на Агату давление.
Гендерсон глубоко вздохнул:
– Может, так и было. Может, и нет. Но это все равно. Мужчине нужны деньги. Агата, ты поступила правильно.
Она уставилась на него, удивленная внезапной переменой.
– Я думала…
– Что я не люблю Эдгара, – раздраженно закончил за нее Гендерсон. – Ты ошибалась. Именно такого парня я хотел бы иметь своим сыном. Я о нем очень высокого мнения.
Денворт закашлялся и налил себе бренди, чтобы скрыть ликование. Вот здорово! Браслет подействовал даже на Гендерсона. Значит, он может все.
Услышав вдруг тихий шелест, он вскочил. Неужели снова Турзи? Ответить на этот вопрос было невозможно, но сейчас Денворт не желал никаких осложнений с гномами. Он улыбнулся Агате:
– Что-то голова болит. Ты не рассердишься, если я пойду лягу, дорогая?
– Я принесу тебе аспирин.
– Нет, спасибо. Мне нужно просто выспаться.
– Может быть… – с сомнением заметила Агата. Гендерсон заботливо смотрел на Денворта:
– Тебе нужно беречь себя, мой мальчик. Очень беречь! Ты просто не представляешь, как много значишь для многих людей. Порой я ловлю себя на том, что смотрю на тебя как на собственного сына.
– Спасибо. Спокойной ночи, папаша, – нагло ответил Денворт и вышел, послав жене воздушный поцелуй.
«Я могу позволить себе такие жесты», – думал он, поднимаясь по лестнице.
Камердинера нигде не было видно, и Денворт задумался, не решил ли он уволиться после происшествия с Турзи. Пожалуй, нет. Печать должна удержать его на месте.
Он медленно переоделся в пижаму, не переставая при этом курить. Завтра должно состояться заседание правления Колумбийской страховой компании, и у Денворта были свои планы относительно этого заседания. Мира Валентайн могла подождать. Даже если бы она сегодня вышла замуж, это ничего бы не значило. Печать была сильнее любых уз.
Засыпая, Денворт вспоминал одну мелодию, песенку, которую слышал много лет назад. Как же там было? Ага…
«Любовь, твоя магия не знает границ…»
Улыбаясь, Денворт заснул.
Сны ему снились исключительно неприятные. Кто-то огромный и невидимый совершал какие-то непонятные, но зловещие действия. Он плел паутину, тут завязывая шнур, там закрепляя веревку. Хуже всего было то, что существо не обращало на Денворта никакого внимания, словно он был лишь мелкой закорючкой в сложном уравнении. Денворт утратил ощущение своей личности, непреодолимый страх поселился в глубине его разума, напирая на плотину, которая в любой момент могла разрушиться. Браслет на руке жег его, словно раскаленный металл.
Откуда-то донеся голос Турзи Буяна:
– Позволь мне забрать его под Холм.
Огромное существо делало свое дело, по-прежнему не обращая на него внимания. – Сломи силу Печати.
Работа продолжалась.
– Измени уравнение. Дай мне сделать с ним все, что я хочу.
Существо не отвечало.
Уничтожь Печать. У тебя же хватит на это силы. Все оставалось по-прежнему.
– Под Холмом ждут. Позволь ему потанцевать с нами. Пусть узнает нас, увидит нашу красоту.
Однако Турзи не дождался ответа, и его тонкий шепоток смолк, а огромное бесформенное нечто, невидимое, но каким-то образом ощутимое, продолжало свою работу, подгоняемое непонятным для Денворта стремлением. Внезапно плотина, сдерживавшая его страх, рухнула, и он проснулся весь в поту.
Он проглотил таблетку снотворного и лег снова. Сны больше не вернулись, и утром он проснулся отдохнувшим. После холодного душа Денворт был готов действовать дальше. Он начал за завтраком.
Агата выглядела прекрасно. Ее светлую кожу покрывал румянец, в уголках губ таилась улыбка. Она заказала на завтрак жареные потроха – одно из любимых блюд Денворта.
Они сидели на залитой солнцем веранде, в окна лился теплый желтый свет, а вместе с ним – свежий воздух раннего весеннего утра. Ветерок нежно ласкал кожу Денворта, и это напоминало ему прикосновение воды на рассвете во время жаркого лета. Сегодня утром он чувствовал себя очень хорошо. Почему бы и нет? Оставался всего шаг до исполнения желаний, и его ждали волнующие ощущения, связанные с борьбой.
И при этом ему ничто не грозило. Примерно так же мог рассуждать Ахиллес, выходя на битву без малейшего, как ему казалось, риска. Это была хорошая аналогия, верная во всех деталях. Денворт вспомнил свой сон и то, что сказал ему Турзи в такси. Следовало быть осторожным. Однако он был уверен в себе и лениво потянулся, радуясь движению мускулов под кожей.
– Как спалось, дорогой? – спросила Агата. – Неплохо.
Денворт подцепил вилкой кусок жареной почки. Взгляд его вдруг стал жестким.
Во время еды он погрузился в раздумья, время от времени поглядывая на Агату. Печать не утратила своей силы, это было видно по поведению женщины. В каждом ее взгляде и движении сквозило обожание. Любовь, рожденная амулетом, была безоговорочна и бескорыстна. Бескорыстна? А может, она сильнее самого инстинкта самосохранения?
Денворту пришла в голову новая мысль: так ли уж ему нужна смерть Агаты? В любой момент он мог получить от нее деньги, а если захочет, жена согласится и на развод.
Он спросил ее об этом. Глаза ее наполнились слезами, но потом она кивнула:
– Да, Эдгар, если это сделает тебя счастливым. Ты хочешь этого?
– Нет. Конечно нет, дорогая, – ответил он и задумался.
Жизнь с Агатой в новых условиях могла оказаться не так уж и плоха. Но тут перед его глазами возникло лицо Миры Валентайн, и добрые намерения разлетелись в пыль, едва родившись.
Она согласилась бы стать его любовницей – Печать запросто уладила бы этот вопрос. Однако этого ему было мало. Денворт хотел Миру скорее как символ, чем ради нее самой, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Завоевание Миры могло стать для него компенсацией за некоторые собственные несовершенства. Говорил же Турзи, что Денворт был гнидой.
Это стало еще очевиднее, когда он решил окончательно избавиться от Агаты. Сейчас в этом уже не было необходимости, однако он вспомнил раздражающее бессилие, пережитое раньше, мрачную, угрюмую ненависть, которую начал питать к Агате, когда понял, что она вовсе не идиотка, податливая к чужому воздействию. Смерть Агаты казалась ему необходимой для самоутверждения.
Денворт взглянул на нее. Он находил извращенное удовольствие в ее добровольном, почти униженном поклонении. Однако интеллектуальное удовлетворение, основанное на чисто психическом садизме, было слишком утонченным для Денворта. Он хотел чего-то конкретного.
Она должна умереть.
Денворт покончил с этим делом с ужасающей беспощадностью, играя на чувствах, над которыми жена была не властна. Агата любила его, он это видел. Она с радостью умрет для него…

Сначала Агата расплакалась, но в конце концов взяла себя в руки. Да, она знала, что Эдгар не был с ней счастлив. Знала, что это ее вина. Только вчера она поняла, что… Неужели они не могут остаться вместе… как-то поладить?
Нет.
Она любила его и ради него была готова на все. Неужели нельзя попытаться еще раз?
Нет. Денворт любил Миру Валентайн.
Но…
– Ты сказала, что любишь меня так сильно, что готова умереть ради меня. Докажи это. Покончи с собой, но так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Умри, если любишь меня. Если меня любишь. Браслет на его запястье ярко сверкал в лучах солнца.
Агата кивнула, прижимая к губам влажный платок. Молча смотрела она вслед выходящему из комнаты Денворту, зная, что никогда больше его не увидит.
Денворт тоже знал это, однако не обернулся. Его слишком занимали мысли о том, чем закончится это последнее испытание.
Подкрепившись порцией бренди, Денворт поймал такси и поехал в контору. Проезжая мимо магазина Вейланда Смита, он поспешно отвел взгляд. В голове мелькнула новая мысль: Турзи сказал, что у Вейланда Смита много амулетов…
Он тут же забыл об этом, но мысли предстояло вернуться. Вскоре Денворт добрался до конторы и сел, ожидая сигнала, вызывающего на заседание. Когда тот прозвучал, он встал и глубоко вздохнул. Сейчас решится многое.
Поначалу он сидел тихо, хотя обменялся множеством рукопожатий и ответил на столько же вопросов о здоровье. Все собравшиеся посматривали в его сторону весьма дружелюбно. Однако заседание проходило как обычно.
Впрочем, только до тех пор, пока Денворт – игнорируя текущие вопросы – не затронул проблему, уже решенную вчера. Все выслушали его. Денворт заявил, что принятое решение слишком консервативно, и упомянул о другом плане. Он знал, что повестка дня этого не предусматривала, но считал момент самым подходящим.
Шестеро мужчин единодушно поддержали его.
Когда вопрос поставили на голосование, новые принципы были приняты безо всяких возражений, а вчерашнее решение отменили. Денворт удовлетворенно улыбнулся и сел. Они любили его настолько сильно, что ни в чем не могли отказать.
Он повернулся к мужчине, сидевшему слева.
– Джо, я хотел бы прибавку к жалованью. И должность получше. Ты не выступишь с этим?
– Ну конечно! Надо было сделать это уже давно. Ты заслужил очень многое, Эд.
Члены совета не избрали его президентом компании – это было просто невозможно, однако подняли ему жалованье в четыре раза и дали должность всего на пару ступеней ниже президентской. После голосования раздались восторженные крики.
Когда заседание кончилось, Денворт пробился сквозь толпу поздравлявших его коллег, отклонил несколько приглашений и вернулся в свой кабинет. Он не приступил к работе, а уселся, положив ноги на стол, и курил одну сигарету за другой, время от времени качая головой. Все шло хорошо – даже очень хорошо. Пока.
Денворт позвонил Мире Валентайн; горничная ответила, что ее нет. Это была явная ложь, потому что Мира никогда не вставала раньше полудня. Значит, Печать не действовала через телефон.
– Пожалуйста, передайте ей, что я загляну после обеда, – сказал Денворт и с усмешкой повесил трубку. Мира сделается легкой добычей, как только окажется в поле действия браслета, каким бы оно ни было. Может, в пределах видимости? Впрочем, это не так уж важно.
Интересно, что делает Агата. Может, уже… Скоро он это узнает. А пока не мешает выпить.
– Не уходи, – произнес знакомый голосок. – Или я наделаю тебе неприятностей. Ты же знаешь, что у меня масса друзей, а Оберон дал мне carte blanche. Денворт поудобнее уселся на стуле.
– Хорошо, – сказал он. – Слушаю новые предложения.
– Хватит с меня предложений, – заявил Буян. – Я люблю тебя и хочу взять с собой под Холм. Разве это не парадокс? Друзей… под Холм… не забирают.
– А что там, собственно, такое? – спросил Денворт с любопытством.
– Нам это кажется прекрасным, – сказал Турзи, – но мы ни в коей мере не похожи на людей. У вас, людей, фальшивые представления о гномах. Мы кажемся вам смешными, хотя Панч тоже смешон, но может быть и мерзок.
– Знаю, – согласился Денворт. Он всегда думал об этом, глядя на куклу с крючковатым носом и резкими движениями. – А как вы выглядите? Каковы ваши размеры?
– Примерно с фалангу твоего мизинца, – ответил Турзи. – Для ваших глаз мы были бы довольно красивы, вот только вы не можете нас увидеть. – Художники часто рисовали гномов.
– Ты тоже мог бы нарисовать, если бы я себя описал, – ответил Буян. – Мы маленькие и хрупкие, с высоким уровнем метаболизма, без кишечника и…
– Что-что?
– Мы внутри цельные. Как картофелина. Возможно, тебе трудно это понять… ты мыслишь слишком антропоцентрично. Интересно, зачем я тебе все это рассказываю?
– Из-за Печати? – предположил Денворт.
– Наверно, да. Слушай, может, ты одумаешься и отнесешь браслет Смиту. Я говорил с ним, он даст тебе взамен кучу других амулетов.
– Например?
– Конечно, это мелочи, но тебе могут пригодиться. Неиссякаемый кошелек, рентгеновские очки, определитель характеров. Что скажешь?
– Не согласен, – ответил Денворт. – Они не защитят меня от врагов, как защищает Печать. Пока я ее ношу, никто ничего не может мне сделать.
– О семь измерений Ада! – громко пискнул Турзи. – Ты испытываешь мое терпение. Это уже слишком! Как бы я хотел…
– Чего?
– Вот этого! – хриплым голосом крикнул гном, и тут дверь открылась и на пороге появилась секретарша Денворта. Ее тело осело, словно из него убрали все кости. Ужасная бесформенная груда съежилась, тараща глаза, потом растеклась и исчезла вместе с одеждой.
Денворт почувствовал тошноту. Он зажмурился и закусил губу, а потом тихо позвал:
– Мисс Беннет? Ответа не было, если не считать тихого смеха гнома.
– Мисс…
– Именно это я хочу с тобой сделать, – довольно сказал Турзи. – Но я могу сделать и кое-что похуже. Сам убедишься!
Денворт уже успел взять себя в руки.
– Это ничего не даст, – сказал он, уперся руками в стол и посмотрел на пустое пространство перед собой. – Это… довольно страшно, но мисс Беннет ничего для меня не значила. Меня не беспокоят ни ее смерть, ни ее страдания. Это меня не трогает. Я невосприимчив и собираюсь остаться таким.
– Ты свинья.
– Не будь глупцом, – ответил Денворт. – В конце концов, это ты убил девушку.
– Для меня это естественный поступок, – ответил Турзи. – У меня другие понятия. Одно не равно другому. Я могу убить девушку, не нарушая канонов своей этики, но тебя это не тронуло, значит, ты неморален.
– Аморален.
– Это казуистика. Я могу и кое-что похуже, – пообещал Турзи. – Прежде, чем все кончится, ты приползешь ко мне на коленях.
– Кого ты любишь? – спросил Денворт, насмешливо улыбаясь.
– Тебя!!! – заорал Турзи, едва не сорвав голос от ярости.
Засвистел рассекаемый воздух – гном исчез.
Денворт задумался. Исчезновение мисс Беннет на удивление мало его тронуло, возможно потому, что было абсолютным. Смерть, как правило, оставляет после себя непривлекательные останки того, что с самого начала было сконструировано довольно небрежно. Трупы отвратительны, однако производят такое впечатление благодаря контрасту с живыми.
Денворт тряхнул головой. С этой минуты, решил он, нельзя позволять себе никаких чувств. Это, должно быть, очень трудно. Как всегда эгоцентричный, он безжалостно решил, что сила Печати Любви не может вызывать у него взаимности.
Вот только Мира…
Он позвонил домой, но Агаты не было, камердинер не знал, куда она отправилась. Должен ли он что-то предпринять? Хорошо ли мистер Денворт себя чувствует? Он должен беречь себя…
Денворт криво улыбнулся и положил трубку. Сейчас он выпьет, а потом пойдет к Мире, пока она еще не успела одеться и уйти.
Все сложилось наилучшим образом. Мира, рыжеволосая, дерзкая и прелестная, появилась, гневно глядя на горничную, впустившую Денворта вопреки приказу.
– Что это значит…
– Привет, Мира, – с улыбкой произнес Денворт. Как обычно, при виде девушки в горле у него пересохло, ее чувственная красота почти ослепляла его.
– Слушай, Эдгар Денворт, – рявкнула Мира, поворачиваясь к нему в вихре бирюзового вельвета, – я сказала тебе!.. Она умолкла.
– Что ты мне сказала?
Мира смотрела на него, приоткрыв рот. Что-то изменилось в темных глубинах ее глаз.
– Я…
– Убирайся, – приказал Денворт горничной, а когда та вышла, развел руки. Мира молча бросилась в его объятия.

Несколько часов спустя они сидели в саду на верхнем этаже ресторана, откуда открывался вид на город. Денворта переполняло приятное, теплое ощущение покоя. Он жадно разглядывал Миру, потягивавшую из бокала напиток, а она смотрела на него.
– Еще один?
– А не слишком много, дорогой? Твое здоровье…
– Я быстро здоровею, – небрежно заметил Денворт. – Кстати, я говорил тебе, что получил новую должность? – Он уточнил, какую именно. – Как только я… гмм… получу развод, мы сможем сразу же пожениться.
– Это затянется на год, – заметила Мира. – Я не выдержу так долго. Но мы наверняка поженимся. Тебе придется отказаться от работы, я не хочу, чтобы ты работал. У меня куча денег.
– Нет, – решительно ответил Денворт. – Ничего из этого не выйдет. Я карабкаюсь вверх, собственно, я только начал свою карьеру и не собираюсь ее бросать.
– Но ведь я тебя люблю и не хочу, чтобы ты работал. Я хочу заботиться о тебе.
– Я не тунеядец, Мира, у меня есть кое-какие планы…
Она нежно улыбнулась, и Денворт почувствовал легкое беспокойство. Любовь Миры обретала неприятный материнский характер. Что ж, придется проявить твердость, пока не начались сложности.
Самое странное, что Денворт так ничего и не добился. Мира прочно вбила себе в голову, что ее любимый – это ребенок, за которым нужно присматривать и охранять от неприятностей. Денворт вспомнил Агату. Его жена тоже хотела перехватить у него первенство в семье.
Возможно, она чувствовала, что, как только капитулирует и признает власть Денворта, с нею будет кончено. Денворт не был бы хорошим хозяином.
Однако от красоты Миры перехватывало дыхание, и рядом с ней трудно было сохранить четкость мысли. Любой мужчина мог легко утонуть в темной глубине ее глаз.
Одним словом, ничего не произошло до тех пор, пока Денворта не позвали к телефону.
Подняв трубку, он почувствовал легкое жжение в груди.
– Денворт слушает.
– Начальник полиции Феннель. Я бы хотел с вами поговорить.
– Разумеется. Случилось что-нибудь?
– Несчастный случай. Ваша жена…
Тон Денворта полностью противоречил выражению его лица.
– Агата? С нею что-то случилось?
– Нет, – ответил Феннель после паузы. – Поговорим об этом при встрече. Я звонил вам в контору, и мне сказали, где вы. Может, я приду?
– Нет, встретимся в другом месте. Может, у меня в конторе?
– Хорошо.
Денворт задумчиво направился обратно к столику. Надвигались неприятности, он нутром чувствовал это. Может, Турзи опять что-нибудь отколол? Что ж, сам он был в безопасности. Он ласково провел рукой по Печати.
Миры за столиком не оказалось. Поговорив с официантом, который ничего не знал, Денворт расплатился и вышел. Почему Мира убежала? Наверняка чары браслета не перестали действовать!
Все еще задумчивый, Денворт явился в контору на встречу с начальником полиции Феннелем. Это был низенький седоватый мужчина с суровым лицом и пронизывающим взглядом черных глаз. Феннель не подал ему руки, а указал сигаретой на стул, сам присел на краешек стола и огляделся.
– Мы одни, это хорошо. А теперь, мистер Денворт, поговорим.
– Разумеется.
Денворт сел и закурил. Лицо его ничего не выражало, но голубые глаза смотрели настороженно.
– Вы сказали, это был несчастный случай?
– Ваша жена едва не прыгнула с крыши Карнес-билдинг. Денворт откинулся на спинку стула. Едва! Что же ее остановило?
Разумеется, он не спросил об этом, только произнес:
– Агата… нет, я не могу в это поверить.
Феннель прикусил сигару.
– Я говорил с Саймоном Гендерсоном, ее адвокатом. Это мой старый друг, и он рассказал мне кое-что…
Денворт не выказал страха, внезапно охватившего его. Чертов Гендерсон!
– Он был обеспокоен. Похоже, ваша жена изменила вчера завещание, и Саймон решил на всякий случай заглянуть к ней утром. Он видел, как она выходила из дома, она же его не заметила. Когда она взяла такси, Саймон поехал за ней. Женщина бесцельно бродила по городу, один раз едва не попала под грузовик. Наконец она поднялась на крышу Кариес-билдинг, забралась на ограждение и потеряла сознание.
Денворт заморгал.
– Но…
– Когда она пришла в себя, Саймон поговорил с ней. У нее началась истерика. Она почему-то считала, что должна покончить с собой ради вашего блага, но не могла на это решиться. У миссис Денворт сильное религиозное предубеждение относительно самоубийства.
– Понимаю, – тихо ответил Денворт.
Так вот в чем дело! Печать обладала большой силой, но существовали и более могущественные вещи. В случае с Агатой браслет не подействовал как следует. Однако смерть ее была не так уж необходима. Ее легко можно было уговорить отдать ему деньги. Агата не отличалась алчностью, и отказ от богатства не вступил бы в противоречие с ее убеждениями.
Придется менять план. Ну ничего. Пока угрозу представлял Феннель, на которого Печать явно не действовала.
– Я прослежу, чтобы моя жена обратилась к врачу, – заверил Денворт.
Феннель откашлялся.
– Может, вы когда-то обучались гипнозу? Нет? Ну что ж… – он явно не поверил.
– Что вы имеете в виду? – спросил Денворт, откидываясь на спинку стула. – Выискиваете какую-то тайну? В последнее время моя жена чувствовала себя плохо, была угнетена. Люди порой совершают абсолютно немотивированные самоубийства.
– Весьма интересно, – продолжал Феннель, – что и Саймон, и миссис Денворт испытывают к вам невероятно сильную привязанность. Я слышал сплетни о вас, знаю людей из вашего клуба. Вы малосимпатичный человек. Кроме того, Саймон терпеть вас не мог… до вчерашнего дня.
– Неужели?
– Я не суеверен и пришел сюда потому, что Саймон беспокоится, хотя и не может сказать почему. Он производит впечатление человека, раздираемого двумя разными желаниями. Он очень хорошо отзывается и о вас, и о вашей жене, но почему-то эти два чувства находятся у него в глубоком противоречии. Нет, я не суеверен, Денворт, но, увидев вас, пришел к выводу, что вы дьявольски опасный человек.
– В самом деле? – сладким голосом спросил Денворт, поднимая брови. – И вы хотите меня арестовать?
– Нет.
– Вы не могли бы этого сделать, правда? Разве вы… гмм… не думаете обо мне, ну… как о сыне?
– Верно, – ответил Феннель, но ни один мускул у него на лице не дрогнул. – Это странно, но так оно и есть. И потому я беспокоюсь. Поэтому я подозреваю, что дело здесь нечисто. Вообще-то я человек уравновешенный, но теперь это равновесие нарушено, и мне это не нравится.
– Но вы ни в коем случае не причините мне вреда, – уверенно произнес Денворт.
Тут его ждал сюрприз. Феннель вынул сигару изо рта и торжественно покачал головой.
– Авраам любил Исаака, – сказал он, и в его глубоко сидящих глазах вспыхнула искра фанатизма. – Помните? И все же он взял нож, чтобы убить своего сына. Есть вещи посильнее любви, мистер Денворт. Долг, например. Я боготворю закон.
Взгляды мужчин скрестились в безмолвном поединке.
– Вы мне угрожаете? – спросил Денворт.
– Я не испытываю симпатий к преступникам, а вы, как мне кажется, либо уже преступник, либо можете вскоре им стать. Я подозреваю гипноз, хотя, разумеется, не уверен. Однако советую вам десять раз подумать, прежде чем… – Он не закончил.
– Нет смысла продолжать этот разговор. – Денворт встал.
Начальник полиции тоже поднялся, закуривая новую сигарету.
– Как хотите. Я просто предупреждаю. Если вы невиновны, вам не на что обижаться. Если же планируете какую-то пакость, советую остановиться. Закон не знает чувств.
– Но судьи их знают.
Феннель плотно сжал губы.
– Это верно. Если вы и дальше будете использовать свой гипноз, надеюсь, дело дойдет до убийства, потому что тогда я получу право всадить пулю вам в сердце.
– Вон! – крикнул Денворт, яростно раздувая ноздри. Подавшись вперед, он крепко ухватился за край стола.
Феннель открыл дверь.
– Уже ухожу. Но запомните: я буду следить за вами. Не думайте, что гипноз вас спасет.
– Вон!!!
– Не мог бы я тебя любить, о дорогая… – заметил Феннель с язвительной улыбкой и вышел, захлопнув за собой дверь.
Денворт рухнул на стул, стискивая зубы с такой силой, что заломило в висках. Ему вдруг захотелось сорвать с руки браслет, но он справился со своей яростью. Не имело смысла ухудшать свое положение. Сила Печати имела некие ограничения – ну и ладно. Рубанок не годится для обработки металла, но все равно полезный инструмент. Денворт просто переоценил возможности браслета.
Агата не покончила с собой, потому что это запрещала ей религия. Саймон Гендерсон выложил все Феннелю, хотя и осторожно, из-за своей глубокой привязанности к Агате. Сам же Феннель…
Закон был его хозяином, его богом, его raison d'etre Он был готов пожертвовать Исааком на алтаре своего Бога. Денворт вздрогнул. Феннель был слишком фанатичен, и он всерьез испугался этого тихого, седоватого, невысокого человечка, чувствуя в нем безжалостного противника.
«Все убивают то, что любят…» 
Но цитата не утешила Денворта.
Ну что ж, он по-прежнему владел браслетом. Придется действовать осторожнее, по крайней мере пока. Внезапно он затосковал по Мире Валентайн, по наркотику, каким она была для него. В гневе подошел он к двери и распахнул ее. Феннеля и след простыл.
Мира дала ему ключ. Поездка на такси до ее дома заняла десять минут. Прошли еще долгие двадцать секунд, прежде чем он добрался лифтом до девятого этажа, и целая вечность, пока ключ поворачивался в замке.
Мира говорила, что у ее горничной сегодня после обеда выходной. Денворт вошел в квартиру – гостиная была пуста.
– Мира! – позвал он.
Вдруг в углу что-то шевельнулось. Парализованный страхом Денворт увидел, что Мира стоит на четвереньках, опираясь на пол руками. Девушка поднялась бесконечно медленным движением, тени скрывали ее лицо. Она молчала.
За спиной Денворта кто-то тихонько засмеялся, и он снова услышал шепоток гнома:
– Так значит, нет ничего, что бы ты любил, Денворт? Ничего?
– Мира! – крикнул мужчина. – Мира!
– Мы не можем причинить тебе вреда, Денворт. Но мы забрали под Холм ее.
Денворт одним прыжком оказался рядом с девушкой, стиснул рукой ее плечо и подтащил к окну. Она не сопротивлялась, покорно шла за ним.
Красный свет заходящего солнца упал на ее лицо. В страшной тишине довольный смех Турзи Буяна походил на призрачное журчание ручья.
Именно взгляд Миры сказал ему, что… Выражение ее глаз…
Воспоминание о том, что она видела.
Турзи захохотал:
– Она была под Холмом и видела, как там хорошо. Она видела зал, в котором мы подняли тост в честь Евы в ночь гнева. Расскажи своему любовнику, что ты видела, Мира Валентайн.
Губы Миры приоткрылись, она заговорила тихо и отчетливо.
– Нет! – крикнул Денворт.
Она умолкла, однако он по-прежнему видел ее глаза. Она пережила что-то невыносимо ужасное.
Красноватое сияние шло от Печати Любви. Мира заметила это и подошла к Денворту, вытягивая руки.
Это было невыносимо. Денворту казалось, что он постиг часть ужаса, пережитого Евой, начало самого страшного богохульства. Некоторые изменения настолько слабы и лишены логики, что их можно было только почувствовать. В Мире произошла именно такая перемена.
Денворт попятился. Мира следовала за ним – Печать Любви притягивала ее.
Невидимый Турзи злобно хохотал над ними.
Денворт повернулся и побежал к двери, но та не открылась. Пока он возился с ручкой, руки Миры обвились вокруг его шеи. Ее прикосновение раздуло тлевшую в нем искру безумия, он с криком повернулся и… и…
Мира была мертва. Кровь покрывала ее рыжие волосы темными пятнами. Багровые ручейки текли к тяжелой бронзовой пепельнице, что лежала на ковре. Мира была мертва.
– Теперь ты отдашь мне браслет? – прошептал Турзи.
Наконец Денворт открыл дверь и выскользнул в коридор. Ему казалось, что мозг его купается в языках ледяного пламени, и это действовало на него, как алкоголь. Впрочем, внешне ничего не было заметно. Он спустился вниз, почти не глядя на лифтера, и попросил портье вызвать такси.
– Куда, старик? – спросил шофер. – За мой счет. – Все равно. Все равно. Поездим немного по кругу.
Закрыв глаза, он откинулся на спинку. Хорошо хоть Турзи убрался или, по крайней мере, притих. Мира…
Он отогнал мысль о ней, сейчас были дела поважнее. Ему грозила прямая опасность, и нужно было бежать из города. Хорошо, что браслет ему в этом поможет… поможет найти друзей.
Ему просто не повезло. Силы браслета оказалось недостаточно. Если бы он имел еще несколько талисманов…
ВЕЙЛАНД СМИТ!
Денворт наклонился вперед:
– Едем вверх по Сикамор-авеню. К восемнадцатому номеру.
– Сделаем, старик.
Конечно же, Вейланд Смит. Почему это не пришло ему в голову раньше? Смит производил амулеты – так сказал Турзи. Неиссякаемый кошелек и… что там еще было? Он не мог вспомнить, но это и не имело значения. Наверняка в магазине для гномов было много могучих амулетов, и если Денворт получит хотя бы некоторые из них, его неприятности кончатся.
Эта катастрофа могла обернуться благословением. Даже Мира… она начинала проявлять агрессивность, которой Денворт не выносил. Нет, жизнь с ней была бы не такой уж счастливой.
Перед его мысленным взором возникло лицо Феннеля, а вместе с ним и пепельница, которой он убил Миру. Отпечатки пальцев. Улики. Лифтер и портье видели, как Денворт входил и выходил из здания.
Феннель…
Такси остановилось. Вылезая, Денворт взглянул на раскачивавшуюся вывеску с надписью «…ЕКВ Оберона», затем пересек тротуар, открыл дверь и спустился по лестнице…

Вейланд Смит еще не включил свет. В магазине царил полумрак, и Денворт видел лишь белый овал его лица. Смит поспешно повернулся и исчез за портьерой.
Денворт последовал за ним, зловеще улыбаясь. Налетев по пути на стол, он опрокинул его, и небольшие металлические . предметы посыпались на пол. Он зашел за портьеру.
Это была мастерская Смита. У стены стояло что-то вроде верстака ювелира, рядом разместились незастеленная раскладушка и стол с грязной посудой: С потолка свисала паутина, повсюду лежала пыль. Видимо, Смит заботился о чистоте в магазине, но не обращал внимания на эту комнату.
Свет попадал внутрь сквозь три больших окна из матового стекла. Смит торопился к двери в дальней стене комнаты, когда рука Денворта опустилась на его плечо и резко повернула. На бледном, веснушчатом лице ясно читался страх.
– Куда спешите, мистер Смит? – спросил Денворт.
– Я… я…
– Может, я вернулся, чтобы отдать вам браслет?
Смит облизал губы.
– Я знаю, зачем вы пришли. Я следил за событиями. Турзи сказал…
– Что же он сказал?
– Что начальник полиции разделается с вами. Но я в этом не уверен.
Денворт протяжно свистнул:
– Турзи натравил на меня Феннеля? Это вы хотели сказать?? Но… Господи… это просто безумие! Смит коснулся пальцем подбородка.
– Он использовал для этого Телепатическую Запонку. Посеял подозрения в мозгу Феннеля. Однако я знал, что из этого ничего не выйдет.
– Вышло, – рявкнул Денворт. – Значит, вот как Феннель напал на след.
– Не совсем, – Смит украдкой взглянул в сторону портьеры. – Адвокат вашей жены позвонил Феннелю, однако тот был настроен скептически, и Турзи освободил его от сомнений с помощью Запонки. Разумеется, Феннель не знает, в чем тут .. дело, но в его мозгу завелось некое предчувствие, а он из тех … людей, что верят в них.
Денворт кивнул:
– Понимаю. Как и то, что вы разговариваете со мной, чтобы выиграть время. Для чего?
– Я… Турзи!
Ответа не было. Денворт усмехнулся:
– Ну ладно. Еще одно основание поспешить. Мне нужно несколько амулетов, Смит. Хороших, мощных амулетов. Один, чтобы защищал меня от опасности, второй, чтобы изменил мой внешний вид, и третий, чтобы снабжал меня деньгами. Мне нужно все это, а еще – смертоносное оружие, которое невозможно обнаружить.
– Нет, – ответил Смит, пытаясь выдвинуть вперед слабо очерченный подбородок.
– Вы это сделаете. Потому что любите меня, правда?
Смит был на грани истерики.
– Денворт, умоляю! Я не могу! Мне доверяют. Я просто…
– Во-первых, зашита, – продолжал Денворт, не обращая внимания на мольбы Смита. – Что у вас есть?
Он подошел к столу, крепко держа продавца за руку.
– Что это такое?
– Хамелеонова Бусина. Позволяет менять цвет.
– Не годится, – решил Денворт. – А это? – Он взял в руки перстень, украшенный тремя голубыми жемчужинами.
Лицо Смита вытянулось.
– Ничего особенного…
– Только не врать! Как он действует?
– Это… это Защитный Перстень. Исполняет три желания в день.
– Три желания!
– Только определенного типа. Когда он на вас, вы можете изменить свой облик. Денворт надел перстень на палец.
– Надо просто произнести желание? Вслух?
– Вслух или мысленно, это не имеет значения. – Смит закусил нижнюю губу. – Пожалуйста, не забирайте его! Я обещал его Титании…
– Хочу стать… львом,—сказал Денворт.
Чары подействовали. Он больше не стоял на двух ногах, а его голова оказалась на уровне талии Смита. Денворт покрутил ею. Все тело его стало мускулистым и покрылось рыжей шерстью, а сзади появился хвост, украшенный кисточкой.
Смит бросился к двери, но Денворт одним прыжком преградил ему путь и тихо зарычал.
«Преврати меня обратно», – подумал он и тут же обрел свой прежний облик. Перстень все так же был у него на пальце, две из голубых жемчужин стали черными, как уголь.
– Это два желания, – кивнул он. – Осталось еще одно, верно?
Смит дрожал всем телом.
– Да. До полуночи. Потом снова будет три. Жемчужины вновь станут голубыми. Денворт, не просите больше у меня ничего. Я не могу. Не могу. Я…
– Теперь такое, что защитит меня от врагов, – спокойно продолжал Денворт. – Что у вас есть на складе?
– Я не…
Браслет сверкнул в угасающем свете дня.
– Может, Печать не действует? Разве она не вызывает у вас любви ко мне?
– Конечно, она действует! – гордо ответил Смит. – Мои амулеты всегда действуют. Но, пожалуйста, не просите меня ни о чем.
– Не будет, – зловеще произнес знакомый шепоток. – Это ничего ему не даст. Извини за опоздание, Вейланд. Пришлось воспользоваться Запонкой, чтобы привести сюда Феннеля.
– Турзи! – просипел Смит. – Быстрее! Введи меня в каталепсию!
– Сейчас. Я разбужу тебя, когда кончат стрелять.
Денворт шагнул вперед, но было уже поздно. Смит одеревенел, как доска, и с грохотом рухнул на пол – глаза стеклянные, тело жесткое.
Турзи расхохотался.
– Вот так, пройдоха, – прошептал он потом. – Я тебя предупреждал. Теперь получи за все! А я вернусь под Холм, пока ты не придумал способа использовать Печать против меня.
Засвистел воздух. Денворт стоял столбом, вглядываясь в пустое пространство. Потом посмотрел вниз, на неподвижного Вейланда Смита.
– Ну что ж…
Он зловеще усмехнулся. Турзи прибыл чуточку поздновато. В магазине стояли столы, целиком покрытые амулетами. Он набьет ими карманы и уйдет. Потом будет время разобраться, на что они годны. Можно будет вернуться сюда в новом облике и снова расспросить Смита. А еще можно…
Перед ним открывались необозримые перспективы. Все-таки ему повезло.
Денворт вышел в магазин, взглянул на таившиеся в тени контуры столов и торопливо отступил. Входная дверь распахнулась, послышались громкие шаги. Денворт осторожно выглянул из-за портьеры.
Феннель!
Внутрь попадало достаточно света, чтобы можно было узнать начальника полиции. Феннель держал в руке пистолет, за ним следовали две мощные фигуры.
– Это здесь, – тихо сказал Феннель. – Таксист запомнил, что привез Денворта именно сюда. К счастью, предчувствие подсказало мне заглянуть в квартиру мисс Валентайн.
Предчувствие! Денворт выругался про себя. Это Турзи со своей Телепатической Запонкой был этим предчувствием! А сейчас…
Он тихо подошел к задней двери – закрыто. Денворт вернулся к телу Смита и проверил его карманы, надеясь найти ключ.
Ничего. Шаги приблизились, послышался голос Феннеля:
– Денворт, ты тут? Если да, то выходи с поднятыми руками.
– Поцелуй меня в зад, – прошептал Денворт, глядя на Защитный Перстень с двумя черными и одной голубой жемчужинами. Оставалось одно желание. Он оглядел темную комнату. В кого бы превратиться, чтобы никто не нашел его здесь…
Портьера дрогнула.
«Паук!» – подумал Денворт, и превращение совершилось. Он стал маленьким, и огромные тени двигались над ним.
Он побежал в поисках укрытия – не хватало, чтобы на него наступили. Впрочем, паук был маленьким, он мог укрыться в любой щели, дождаться полуночи, а затем вновь воспользоваться перстнем.
Денворт перебирал многочисленными ногами, а паучьи глаза обеспечивали ему необычайно широкое поле зрения. Каким-то образом он знал, что Печать Любви и Защитный Перстень по-прежнему остаются с ним, пусть и невидимые, и что сила их не уменьшилась после его превращения.
Тени накрыли его. Он нашел глубокую щель, забрался туда и стал ждать. Ему больше не грозила единственная опасность, которой он боялся, – быть раздавленным. Даже в таком виде у него не могло быть врагов.
В темноте что-то шевельнулось, замерло, потом быстро направилось к Денворту. Ледяной страх охватил его. Он понял, кто это.
Узнал её. 
Самка паука крупнее и быстрее самца, а кроме того, как хорошо знал Денворт, у них довольно неприятные обычаи. Пока паучиха бежала к нему, он отчетливо осознал, что именно тянуло ее к слиянию, которое предстояло пережить только ей.
Печать Любви имела власть над всеми живыми существами.

Алмазная свинка

Алмазы у Болларда крали почти с той же скоростью, с какой он их производил. Страховые компании уже давно отказались от такого неудобного клиента. Правда, детективные агентства за вознаграждение рады были предложить свои отнюдь не дешёвые услуги, но, поскольку алмазы, несмотря ни на что, продолжали исчезать, это оборачивалось пустой тратой денег. Дальше так продолжаться не могло. Состояние Болларда опиралось на алмазы, а стоимость драгоценностей возрастает обратно пропорционально их количеству и доступности. При нынешнем темпе воровства лет через десять безупречно чистые алмазы высшего качества могли пойти по цене стекляшек.
— Мне нужен идеальный сейф, — сказал Боллард Джо Гюнтеру, потягивая ликёр из бокала.
— Конечно, — ответил Гюнтер. — А где такой взять?
— Ты же инженер, вот и придумай что-нибудь. За что я тебе плачу?
— Ты платишь мне за изготовление алмазов и за то, что я держу язык за зубами.
— Не выношу лодырей, — бросил Боллард. — Ты закончил институт лучшим в выпуске девяностого года. Чем ты занимался с тех пор?
— Гедонизмом, — ответил Гюнтер. — Чего ради мне упираться, если всё, что мне нужно, я могу получить, делая для тебя алмазы? Что нужно любому человеку? Безопасность, свобода, возможность удовлетворения своих прихотей. Я получил все это, найдя рецепт философского камня. Бедный Кайн, он так и не понял возможностей своего патента. На моё счастье.
— Заткнись! — сказал Боллард, едва сдерживая злость. Гюнтер усмехнулся, оглянувшись на гигантский зал столовой.
— Никто нас не услышит. — Он был слегка пьян. Прядь тёмных прямых волос упала ему на лоб, и он сделался похож на злого шута. — Кроме того, я люблю говорить. Это помогает мне понять, что я не хуже тебя, и отлично влияет на моё самочувствие.
— Тогда валяй, говори. А как закончишь, я тоже кое-что тебе скажу.
Гюнтер выпил бренди.
— Я гедонист и умница. Закончив учёбу, я начал думать, как мне содержать Джо Гюнтера и при этом не работать. Делать что-либо с самого начала — пустая трата времени. Лучший способ — найти уже готовую конструкцию и что-нибудь к ней добавить. Следовательно — Патентное Бюро. Я провёл два года, просматривая архивы в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать, и наконец нашёл процесс Кайна. Он так и не понял возможностей своего открытия, считая его лишь очередной теорией из области термодинамики. Кайн не сообразил, что если немного развить её, то можно будет производить алмазы. Поэтому, — закончил Гюнтер, — двадцать лет этот патент пролежал под сукном в Патентном Бюро, а потом его нашёл я и продал тебе, с условием, что буду держать рот на замке и позволю миру считать эти алмазы настоящими.
— Выговорился? — спросил Боллард.
— Пожалуй.
— Почему ты каждый месяц повторяешь мне эту историю?
— Чтобы ты не забывал, — сказал Гюнтер. — Ты убил бы меня, если бы смел, и тогда твоя тайна оказалась бы в полной безопасности. Мне кажется, ты все время думаешь, как бы от меня избавиться, и это плохо действует на тебя. Ты можешь поступить неразумно: убить меня, и лишь потом осознать свою ошибку. Если я погибну, процесс будет обнародован, и алмазы сможет производить кто угодно. Что тогда будет с тобой?
Боллард повозился в кресле, прищурился и обхватил себя руками за шею. Потом холодно посмотрел на Гюнтера.
— У нас симбиоз, — сказал он. — Ты будешь держать язык за зубами, поскольку от этого зависит твоё благосостояние. Кредиты, валюта, облигации — все это при нынешней экономической ситуации скоро обесценится, но алмазы по-прежнему редки. И я хочу, чтобы все так и оставалось. Нужно пресечь эти кражи.
— Если один сделает сейф, всегда найдётся другой, который сможет его вскрыть. Ты же знаешь, как это бывало в прошлом. Кто-то изобретает цифровой замок, и тут же кто-то другой находит способ открыть его — нужно слушать щелчки колец. Создали бесшумные кольца — вор воспользовался стетоскопом. Ответом был часовой замок, но с ним справился нитроглицерин. Стали применять специальные сплавы и соединения — пришёл термит. Один парень подкладывал под диск кусочек кальки и когда приходил на следующее утро, комбинация была уже выцарапана на ней. Сегодня замки просвечивают рентгеновскими лучами, и процесс этот бесконечен.
— Идеальный сейф возможен, — сказал Боллард.
— Как так?
— Есть два способа сберечь алмазы. Первый — закрыть алмазы в сейфе, противостоящем любому взлому.
— Это нереально.
— Второй — оставить их, не запирая, под охраной людей, которые постоянно видят их перед собой.
— Его ты тоже пробовал, но ничего не вышло. Один раз взломщики воспользовались газом, в другой раз подставили парня, переодетого детективом.
Боллард пожевал маслину.
— В детстве у меня была копилка — стеклянная свинка. Я видел монеты, но не мог их достать, не разбив свинки. Вот что мне нужно. Только эта свинка должна двигаться.
Гюнтер, внезапно заинтересовавшись, поднял голову.
— Что?
— Свинка, умеющая удирать, обладающая инстинктом самосохранения. Чтобы она специализировалась в искусстве бегства. Так ведут себя животные… в основном, травоядные. Особи одного вида африканских оленей реагируют на движение даже прежде, чем оно бывает совершено. Тут уже нельзя говорить о реакции в доли секунды. Другой пример — лиса. Может ли человек поймать лису?
— Он охотится на лис с лошадьми и собаками.
— Вот именно. Поэтому лисы, чтобы запутать след, пробегают сквозь стада овец или по воде. Моя свинка тоже должна уметь это.
— Ты имеешь в виду робота, — сказал Гюнтер.
— Ребята из «Металмена» сделают нам на заказ робота с изотопным мозгом. Двухметрового робота, украшенного алмазами и запрограммированного на бегство. Разумного робота.
Гюнтер потёр щеку.
— Прекрасно. Есть только одно «но». Его интеллект будет весьма ограничен. Правда, «Металмен» делает и роботов с интеллектом, не уступающим человеческому, но каждый из них размером с большой дом. Совершенствование интеллекта неизбежно ведёт к снижению подвижности. Пока не изобрели ничего, что могло бы в полной мере заменить живой мозг. Тем не менее… — он осмотрел свои ногти. — Да-а, это может сработать. Робот должен быть специалистом только в одной области — в самообороне. Он должен уметь действовать логически, исходя лишь из этой установки.
— А этого хватит?
— Да, потому что робот пользуется логикой. Тюленя или оленя можно загнать в ловушку. Или, скажем, тигра. Тигр слышит загонщиков позади и убегает от них. Он бежит от сиюминутной опасности… пока не рухнет в ловчую яму. Лиса может сознавать опасность за спиной и возможную опасность впереди. Однако робот никогда не будет убегать вслепую. Если бы он наткнулся на улочку без выхода, то задался бы вопросом: что его там ждёт?
— И убежит?
— Он будет реагировать быстро, почти мгновенно — изотопные мозги позволяют это. Ты поставил передо мной прекрасную проблему, Брюс, и, думаю, её можно решить. Робот, украшенный алмазами и разгуливающий по городу — это в твоём духе.
Боллард пожал плечами.
— Люблю демонстративность. В детстве у меня был дьявольский комплекс неполноценности, и теперь я его компенсирую. Зачем, по-твоему, я построил этот замок? Напоказ. Мне нужен целый полк прислуги, чтобы поддерживать его в порядке. Худшее, что я могу себе представить, это быть нулём.
— Другими словами, боишься обнищать, — буркнул Гюнтер. — В сущности, ты подражатель, Брюс. Мне кажется, за всю свою жизнь ты не придумал ничего оригинального.
— А этот робот?
— Обычное суммирование. Ты поставил определённые требования, а потом сложил их. Решением оказался робот, украшенный алмазами и способный к бегству. — Гюнтер помешкал. — Но одного бегства недостаточно. Инстинкт самосохранения располагает ещё другими средствами. Иногда лучшая форма обороны это нападение. Робот должен бежать до тех пор, пока это возможно и логично, а потом пытаться ускользнуть иными способами.
— Ты хочешь вооружить его?
— Пожалуй, нет. Раз начав, мы уже не сможем остановиться. Нам нужен подвижный сейф, а не танк. Интеллект робота, опирающийся на логику бегства, должен помочь использовать ему всё, что окажется под рукой. Нужно лишь вложить в его мозг определённую схему, остальное он сделает сам. Я принимаюсь за дело немедленно.
Боллард вытер губы салфеткой.
— Превосходно.
Гюнтер встал.
— Знаешь, тебе только кажется, что я подписываю себе приговор, -спокойно сказал он. — Получив свой идеальный сейф в виде робота, ты перестанешь нуждаться в производстве алмазов. Тех, что будут на роботе, тебе хватит на всю жизнь, поэтому, если ты меня убьёшь, твоя алмазная монополия окажется в безопасности, ибо их никто не может делать, кроме меня. Однако, я не возьмусь за работу над роботом, не обеспечив свою безопасность. Эти документы из Патентного Бюро внесены в каталог вовсе не под той фамилией, что я тебе называл, а сам процесс имеет мало общего с термодинамикой.
— Разумеется, — ответил Боллард. — Я приказал это проверить, не говоря своим информаторам, в чём тут дело. Номер патента — твоя тайна.
— И я в безопасности, пока он останется тайной, то есть, на всю свою жизнь. Тогда все будет оглашено, и подозрения многих и многих людей подтвердятся. Ходят довольно упорные слухи, что твои алмазы искусственные, но никто не может этого доказать. А я знаю одного парня, который бы очень хотел.
— Ффулкес?
— Барни Ффулкес из «Меркантил Элоус». Он не выносит тебя так же, как ты его, но ты пока сильнее. Да-а, Ффулкес с наслаждением стёр бы тебя в порошок, Брюс.
— Займись роботом, — ответил Боллард вставая. — Постарайся закончить до очередной кражи.
Гюнтер сардонически усмехнулся. Лицо Болларда было серьёзно, но кожа в уголках глаз собралась в морщинки. Оба они видели друг друга насквозь -вероятно, потому они ещё и ходили по этой земле.
— Значит, «Металмен» делает для Болларда робота, украшенного алмазами? — ещё раз спросил Барни Ффулкес у Дэнджерфилда.
Тот молча кивнул.
— Каких размеров?
— Около двух метров.
— И украшенного алмазами… интересно, насколько плотно? Боллард разместит массу алмазов на этой ходячей рекламе. Интересно, догадается он выложить из них надпись «Да здравствует Брюс Боллард»? — Ффулкес встал из-за стола и принялся кружить по комнате, как москит — рыжий лысеющий человечек со сморщенным злым лицом. — Составь детальный план нового экономического наступления, чтобы мы могли мгновенно расправиться с Боллардом, как только получим сообщение.
Дэнджерфилд по-прежнему молчал, но брови на его бледном равнодушном лице вопросительно поднялись.
Ффулкес нервно подбежал к нему.
— Тебе что, объяснять все, как ребёнку? Каждый раз, когда мы прижимали Болларда, он ухитрялся вывернуться— страховые компании, кредиты, алмазы. Теперь ни одна страховая компания не захочет обслуживать его, а источник алмазов не бесконечен, разве что они у него искусственные. А если так, ему будет все труднее получать кредит. Понимаешь?
Дэнджерфилд неуверенно кивнул.
— Гмм… Он истратит массу камней на этого робота, и его, разумеется, украдут. Вот тут-то мы и ударим.
Дэнджерфилд поджал губы.
— Ну ладно, — сказал Ффулкес. — Может, ничего и не выйдет. До сих пор не получалось. Но в этой игре главное — неустанно долбить в надежде пробить дыру в обороне противника. Может, на этот раз нам повезёт. Если бы мы хоть раз сумели обвинить его в неплатёжеспособности, появилась бы возможность его утопить. Будь что будет, нужно попробовать. Готовься к наступлению. Все, чем мы располагаем: акции, облигации, места общественного пользования, сельское хозяйство, сырьё. Нужно заставить Болларда покупать в кредит без покрытия. А пока проверь, чтобы с охраной рассчитались как надо. Выплати парням премию.
Дэнджерфилд жестом показал, что все понял, и вышел, а Ффулкес разразился громким неприятным смехом.
Это было время взлётов и падений экономики, самых диких и совершенно непредсказуемых перемен. Как всегда, основу составляли человеко-часы. Но то, что казалось эффективным в теории, на практике действовало иначе. Человеко-часы, пропущенные через жернова общественной культуры, обретали странные формы. И в том была заслуга науки… подневольной науки.
Хищническое хозяйствование промышленных магнатов все более усиливалось. Все хотели добиться монополии, но поскольку каждый боролся за неё с каждым, результатом был всеобъемлющий хаос. Каждый любой ценой старался удержаться на поверхности, одновременно пытаясь утопить конкурентов. Правительство теряло власть, она переходила к промышленным империям, совершенно самостоятельным и практически независимым. Их семантики и пропагандисты трудились в поте лица, втирая людям очки. Все должно было поправиться в будущем, когда Боллард или Ффулкес, «Ол-Стилл» или «Анлимитед Паудер» перетянут на себя все одеяло. Но пока…
Пока специалисты, работавшие на магнатов-грабителей, получали щедрые субсидии и старательно саботировали экономику, наступил канун Научной Революции, характеризующейся, подобно Промышленной Революции, резкой сменой экономических параметров. Мощь «Ол-Стилл» опиралась главным образом на процесс Холуелла. Учёные из «Анлимитед Паудер» изобрели более эффективный метод, вытеснивший прежние. В результате в «Ол-Стилл» началась паника, последовал краткий период лихорадочных перемен, в ходе которых «Ол-Стилл» обнародовала несколько патентов, прижав тем самым Ффулкеса — у него эмиссия облигации опиралась на закон спроса и предложения, автоматически подправленный новыми патентами «Ол-Стилл». Каждая компания пыталась перехитрить своих конкурентов. Каждый хотел получить абсолютную власть над остальными. Если бы такой день когда-нибудь наступил, можно было надеяться, что экономическая ситуация стабилизируется под чьим-то единоличным контролем и наступит Утопия.
Структура разрасталась как Вавилонская башня, это было неизбежно. Преступность старалась не отставать.
Вновь вспомнили забытую было «охрану». «Ол-Стилл» платила банде Доннера изрядные суммы за «защиту» их интересов. Если попутно с этим парни Доннера ещё и грабили Ффулкеса, Болларда или «Анлимитед Паулер» — тем лучше! Достаточное количество эффектных краж приводило к панике, во время которой акции конкурентов стремительно падали.
А если кто-то начинал тонуть, финансовые акулы уже не позволяли ему выплыть: потенциально он был слишком опасен, чтобы позволить ему когда-нибудь вновь дорваться до власти. Vae victis!
Однако алмазы становились все более редкими, и пока империя Брюса Болларда держалась крепко.
Робот, конечно, был бесполым, но сложен был, как мужчина. Боллард и Гюнтер, говоря о нем, никогда не использовали среднего рода. «Металмен Продактс», как всегда, справилась отлично, да и Гюнтер внёс свои усовершенствования.
Итак, Аргус прибыл в замок и неожиданно оказалось, что он не так уродлив, как можно было бы ожидать. У него была пропорциональная, высокая фигура из золота, украшенная алмазами. За образец для него взяли рыцаря в доспехах ростом более двух метров, с броней из светлого золота, золотыми поножами и наручами, которые выглядели довольно неуклюже, но содержали невероятно чуткие сенсоры. Глаза робота состояли из множества алмазных линз, поэтому Боллард и назвал его Аргусом.
Он был ослепителен и при ярком свете больше походил на Аполлона, чем на Аргуса. Он был богом, спустившимся на землю, золотым дождём, который пролился на Данаю.
Гюнтер занялся программированием, блуждая в чаще психологических диаграмм, полученных в ходе исследования тех животных, для которых лучшей защитой издревле служило бегство. Реакции Аргуса должны были находиться под постоянным сознательным контролям логики; именно из этого слагалось мышление, основанное на инстинкте самосохранения. Все опиралось на этот банальный инстинкт, прочно укоренившийся в мозгу робота.
— Так значит, его нельзя схватить… — промолвил Боллард, разглядывая Аргуса.
— Каким образом? — буркнул Гюнтер. — Он автоматически принимает самое логичное решение и моментально реагирует на малейшее изменение ситуации. Логика и сверхбыстрые реакции делают его идеальной убегающей машиной.
— Ты ввёл стандартную программу?
— Конечно. Дважды в день он обходит замок и не покидает его ни при каких уровнях — это вложено в него крепко-накрепко. Если бы кому-то удалось выманить Аргуса наружу, его могли бы заманить в какую-нибудь изощрённую ловушку. Но пусть даже замок будет захвачен, никто не сможет удержать его достаточно долго, чтобы отключить Аргуса. Иначе зачем тут стоит система тревоги?
— Ты уверен, что это удачная мысль… насчёт обхода?
— Ты же хотел именно этого. Один раз днём и один раз ночью, чтобы все гости могли его увидеть. А если он во время обхода наткнётся на какую-нибудь опасность, то сумеет с ней справиться.
Боллард тронул алмазы на корпусе робота.
— Я все думаю о возможности саботажа.
— Алмазы достаточно стойки и выдерживают высокие температуры, а под золотой отделкой находится материал, выдерживающий действие огня и агрессивных химикатов, пусть не бесконечно, но достаточно долго, чтобы Аргус успел этим воспользоваться. Дело обстоит так, что Аргуса невозможно обездвижить на время, необходимое для его уничтожения. Конечно, можно пальнуть в него из огнемёта, но что толку? Спустя секунду он будет уже далеко.
— Если сможет. А если он окажется в тупике?
— По возможности он не входит в подозрительные уголки. Его изотопный мозг действует чётко. Это мыслящая машина, предназначенная для единственной цели — самосохранения.
— Гмм…
— И он силён, — добавил Гюнтер. — Не забывай об этом. Это важно. Он может резать довольно толстый металл, если только найдёт, обо что опереться. Разумеется, он не идеален — иначе был бы неподвижен — и подчиняется обычным законам физики. Однако он идеально приспосабливается, а кроме того, мы единственные люди, которые могут его уничтожить.
— Это хорошо, — сказал Боллард.
Гюнтер пожал плечами.
— Пожалуй, можно начинать. Робот готов. — Он перебросил какой-то тумблер в золотистом корпусе. — Нужно около двух минут, чтобы мозг принял на себя контроль. Ну вот…
Могучая фигура дрогнула, и в одну секунду робот удалился от них с такой скоростью, что его ноги со светлыми резинистыми подошвами невозможно было различить. Оказавшись на безопасном расстоянии, он замер.
— Мы стояли слишком близко, — сказал Гюнтер, облизывая губы. — Он реагирует на излучение наших мозгов. Вот тебе твоя свинка, Брюс!
Слабая улыбка скользнула по губам Болларда.
— Ну что ж… Проверим.
Он подошёл к роботу — Аргус отодвинулся.
— Назови шифр, — предложил Гюнтер.
Тихо, почти шёпотом, Боллард произнёс:
— Не все золото, что блестит. — Потом вновь направился к роботу, но тот снова отбежал в дальний угол.
Прежде чем Боллард успел что-либо сказать, Гюнтер заметил:
— Скажи это громче.
— А если кто-нибудь подслушает?
— Ну и что? Изменишь шифр: ведь ты сможешь настолько близко подойти к роботу, чтобы сказать это шёпотом.
— Не все золото, что блестит, — произнёс Боллард в полную силу.
На этот раз, когда он подошёл к роботу, рослая фигура не шелохнулась. Боллард нажал замаскированную кнопку в золотом шлеме и пробормотал:
— И жемчуг, там, где были очи. — Затем он вновь коснулся кнопки, и робот ускользнул в противоположный угол.
— Да, действительно, все нормально.
— Не пользуйся такими простыми шифрами, — подсказал Гюнтер. — А если кто-нибудь из твоих гостей начнёт цитировать Шекспира? Объедини несколько цитат.
Боллард попробовал ещё раз:
— Что там за свет в окне; пришёл я только для того, чтоб Цезарю посмертную услугу оказать; вот и настало время всех порядочных людей.
— Никто не скажет такую фразу случайно, — заметил Гюнтер. — Ну ладно, хватит. Пойду развлекусь — нужно отдохнуть. Выпиши мне чек.
— Сколько?
— Несколько тысяч. Я скажу, если понадобится ещё.
— А как же с испытанием робота?
— Если хочешь, займись этим сам. Я уверен: все в порядке.
— Хорошо. Возьми с собой охрану.
Гюнтер сердечно улыбнулся и направился к двери.
Час спустя воздушное такси опустилось на крышу одного из небоскрёбов Нью-Йорка. Из машины вышел Гюнтер в сопровождении двух рослых телохранителей — Боллард не желал терять своего компаньона из-за причуды какого-нибудь конкурента. Пока Гюнтер расплачивался с таксистом, детективы проверили свои наручные локализаторы, нажимая красные кнопки, торчавшие сбоку. Таким образом они каждые пять минут сообщали, что все в порядке. Один из контрольных центров Болларда принимал доклады, готовый в случае необходимости быстро выслать спасательный отряд. Это было сложно, но эффективно. Никто другой не мог воспользоваться локализаторами, потому что шифр менялся каждый день. Инструкция требовала: в течении часа докладывать каждые пять минут, в течение второго — каждые восемь, в течение третьего -каждые шесть минут. А при малейшем признаке опасности можно было немедленно послать сообщение в центр.
Но на сей раз все пошло не так. Когда трое мужчин вошли в лифт, Гюнтер сказал:
— Центральный Зал, — и облизнулся в предвкушении. Дверь закрылась, лифт пошёл вниз, и небольшую кабину начал заполнять парализующий газ. Один из детективов успел нажать кнопку тревоги на своём локализаторе, но был уже без сознания, когда лифт остановился в подвале. Гюнтер же потерял сознание, даже не успев понять, что происходит.
Он пришёл в себя, прикованный к металлическому креслу. Комната не имела окон, а на его лицо был направлен свет сильной лампы. Гюнтер задумался, сколько времени провёл без сознания, и вывернул руку, пытаясь взглянуть на часы.
За лампой появились двое мужчин. Один в белом халате, второй был малоросл, с рыжими волосами и морщинистым лицом.
— Привет, Ффулкес, — сказал Гюнтер. — Ты избавил меня от похмелья.
Человечек захохотал.
— Ну, наконец-то нам удалось! Я так давно пытался вырвать тебя из рук Болларда.
— Какой сегодня день?
— Среда. Ты был без сознания около двадцати часов.
Гюнтер нахмурился.
— Ну, и в чём дело?
— Хорошо. Если хочешь, начнём. Алмазы у Болларда искусственные?
— А ты бы очень хотел знать, верно?
— Ты получишь всё, что пожелаешь, если отдашь нам Болларда.
— Я бы не рискнул, — честно ответил Гюнтер. — Тебе нет нужды держать слово. Если я что-то скажу, логичнее было бы потом убрать меня.
— Значит, нам придётся воспользоваться скополамином.
— Это не поможет. У меня иммунитет.
— И всё-таки попробуем. Лестер!
Человек в белом халате подошёл к Гюнтеру и ловко вонзил иглу ему в руку. Подождав немного, пожал плечами.
— Бесполезно, мистер Ффулкес.
Гюнтер улыбнулся.
— И что теперь?
— А если мы попробуем пытки?
— Ты не посмеешь. Пытки и убийства — самые тяжкие преступления.
Человечек нервно забегал по комнате.
— Умеет сам Боллард производить алмазы или их делаешь только ты?
— Их делает Голубая Фея, — ответил Гюнтер. — У неё для этого есть волшебная палочка.
— Хорошо. Пока мы воздержимся от пыток, проверим твою стойкость. Ты будешь получать еду и питьё, но проторчишь здесь до тех пор, пока не начнёшь говорить. Через месяц тебе станет довольно скучно.
Гюнтер не ответил, и оба мужчины вышли. Прошёл час, потом второй.
Человек в белом халате внёс поднос и покормил узника. Когда он вышел, Гюнтер вновь посмотрел на часы, и на его лице появилось озабоченное выражение.
Время шло, и ему делалось все беспокойнее.
Часы показывали 9.15, когда вновь принесли поесть. На этот раз Гюнтер дождался, пока врач выйдет, и спрятал вилку в рукаве. Он надеялся, что пропажу заметят не сразу. Ему нужно было всего несколько минут, поскольку он хорошо знал конструкцию этих электромагнитных тюремных кресел. Если бы только удалось устроить короткое замыкание…
Это оказалось не очень трудно, несмотря на то, что руки Гюнтера были закреплены металлическими скобами. Вскоре раздался тихий треск, и Гюнтер ругнулся от боли в обожжённых пальцах. Зато скобы соскользнули с его рук и ног. Он встал, поглядывая на часы, а потом долго осматривал комнату, пока не нашёл то, что искал, — пульт управления окнами. По мере того, как он нажимал кнопки, начали раздвигаться панели, открывая огни небоскрёбов.
Гюнтер оглянулся на дверь, потом открыл окно и посмотрел вниз. Высота ошеломляла, но выступ в стене давал возможность бежать. Гюнтер перебрался через подоконник, двинулся вправо и вскоре добрался до следующего окна.
Оно было закрыто, и он нерешительно посмотрел вниз. Ниже был ещё один выступ, но не было уверенности, что он на него попадёт. Гюнтер пошёл дальше.
Ещё одно закрытое окно. Следующее оказалось открыто, и он заглянул внутрь, заметив большие столы и отблеск телеэкрана. Облегчённо вздохнув, забрался в кабинет, вновь посмотрев на часы.
Сразу подойдя к экрану, он набрал номер, а когда появилось лицо мужчины, сказал только:
— У меня все в порядке, — и отключился, отметив при этом слабый щелчок.
Потом связался с Боллардом, но ответил не он, а секретарь.
— Где Боллард?
— Здесь его нет. Не могли бы вы…
Гюнтер вдруг вспомнил щелчок, услышанный недавно, и побледнел. На пробу он прервал соединение, и звук повторился. Боллард…
— Черт побери! — прошептал Гюнтер, вернулся к окну и выбрался наружу. Потом повис на руках и прыгнул. Он едва не промахнулся и содрал кожу с пальцев, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь.
В конце концов это ему удалось. Пинком разбив стекло, он нырнул внутрь. Здесь телеэкрана не было, но в противоположной стене виднелся контур двери.
Гюнтер приоткрыл её и увидел то, что искал. Включив лампу, он перетряхнул кабинет, убедившись, что на этот раз его не подслушивают. Потом подошёл к монитору и набрал тот же номер, что прежде.
Никто не отвечал.
Гюнтер мысленно выругался и снова набрал номер. Едва он отошёл от экрана, как на пороге появился человек в белом халате и прострелил ему голову.
Человек, похожий на Ффулкеса, снимал с лица остатки грима. Услышав, как открылась дверь, посмотрел на вошедшего.
— Все в порядке?
— Да. Идём.
— Установили, кому звонил Гюнтер?
— Это уже не наше дело. Пошли.
Седой мужчина, крепко привязанный к стулу, выругался, когда игла шприца вонзилась ему в руку. Боллард выждал минуту, потом кивнул двоим охранникам, стоящим у него за спиной.
— Убирайтесь.
Когда они вышли, Боллард обратился к пленнику:
— Гюнтер должен был ежедневно связываться с тобой. Если он этого не сделает, ты должен обнародовать сообщение, которое он оставил. Где оно?
— А где Гюнтер? — спросил седой. Голос его переходил в едва внятное бормотанье: начинал действовать скополамин.
— Гюнтер мёртв. Я устроил так, чтобы он связался с тобой через прослушиваемый аппарат, а потом проверил, с кем он говорил. Так где это сообщение?
Потребовалось ещё несколько минут, но в конце концов Боллард открутил полую ножку стола и вынул аккуратно запечатанную катушку магнитофонной плёнки.
— Ты знаешь, что здесь находится?
— Нет…
Боллард направился к двери.
— Ликвидировать, — приказал он охранникам, дождался негромкого выстрела и облегчённо вздохнул.
Наконец-то он был в безопасности.
Барни Ффулкес вызвал Дэнджерфилда.
— Я узнал, что робот Болларда уже готов. Прижми его к стене, заставь пустить капитал в оборот. И сообщи парням Доннера о роботе.
Лицо Дэнджерфилда ничего не выразило, когда он кивнул, давая понять, что все понял.
Как показала запись на ленте, то, что Гюнтер назвал термодинамическим процессом Кайна, на самом деле не имело с ним ничего общего. Название его звучало так: «Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22». Боллард записал это в своей обширной памяти и лично отыскал патент. Он считал, что имеет достаточную научную квалификацию, чтобы самому доработать процесс в деталях. Кроме того, машины Гюнтера для производства алмазов уже стояли в лаборатории замка.
С самого начала Боллард наткнулся на раздражающее, хотя и не очень серьёзное препятствие. Первичный процесс Макнамары не предназначался для производства искусственных алмазов. Это был метод возбуждения определённых физических изменений в структуре материи с помощью процесса скручивания. Гюнтер применил метод Макнамары к углю и получил алмазы.
Боллард не сомневался, что через некоторое время придёт к тому же самому. И действительно: через две недели все было готово. Как только он раскусил некоторые частности метода, все пошло как по нотам. Боллард начал производить алмазы сам.
Однако, имелась одна сложность. Процесс производства длился почти месяц, а если уголь убрать из печи до истечения этого срока, он так и останется углём. Раньше Гюнтер всегда держал под рукой партию алмазов на всякий случай, но теперь этот запас почти исчерпан — большая часть камней пошла на украшение робота. Однако Боллард не беспокоился. Всего через месяц…
Ффулкес ударил гораздо раньше, мобилизовав все свои силы. Пропаганда, кампания клеветы, обнародование новых патентов, обесценивающих патенты Болларда — все активные средства экономической войны были направлены против алмазного короля. Акции обесценивались, на некоторых рудниках и фабриках Болларда начались забастовки. Неожиданная гражданская война заблокировала часть его африканских акций. Пошли слухи, будто империя Болларда рушится.
Выходом были кредиты, подтверждённые гарантиями, и алмазы превосходно выполняли эту задачу. Боллард не щадил своих небольших запасов, стараясь укрепить пошатнувшуюся структуру, покупая в кредит и используя тактику, которая до сих пор действовала безотказно. Его невозмутимая уверенность в себе задержала лавину, но ненадолго. Ффулкес наносил очередные удары, сильные и безжалостные.
Боллард знал, что к исходу месяца он получит столько алмазов, сколько захочет, и тогда можно будет обновить капитал.
А пока…
Банда Доннера попыталась украсть Аргуса. Но они не знали специфики робота. Аргус ускользал от них из зала в зал, включив сирену и игнорируя пули, пока бандиты не поняли, что попусту теряют время, и не попытались скрыться. Но к тому времени прибыла полиция, и все они были арестованы.
Боллард был слитком занят делами, чтобы развлекаться своей игрушкой. История с бандой Доннера подсказала ему новую идею. Жаль, конечно, уродовать робота, но алмазы можно будет вернуть на место позднее. А в конце концов, для чего ещё нужен банк, если не на случай крайней надобности?
Боллард взял матерчатую сумку и вошёл в комнату робота, закрыв за собой дверь. Аргус неподвижно стоял в углу, его алмазные глаза поблёскивали. Боллард вынул небольшое долото, печально покачал головой и решительно произнёс:
— Что там за свет в окне…
Продекламировав пароль, он подошёл к роботу. Аргус бесшумно отодвинулся.
Боллард нетерпеливо пожал плечами и повторил фразу громче. Сколько требовалось децибелл? Довольно много…
Аргус продолжал уклонятся от хозяина, и в следующий раз Боллард заорал во весь голос.
Робот по-прежнему ускользал. Включился автоматический сигнал тревоги, и оглушительный вой сирены заполнил помещение.
Боллард заметил, что из щели в броне Аргуса торчит небольшой конверт, машинально протянул к нему руку и… робот вновь ускользнул.
Разозлившись, Боллард принялся гоняться за Аргусом по всей комнате. Робот держался на безопасном расстоянии и в конце концов выиграл поединок. Тяжело дыша, Боллард открыл дверь и позвал на помощь. Сирена смолкла.
Когда прибежали служащие, Боллард приказал окружить робота. Круг людей начал постепенно сжиматься, и Аргус, не имея возможности отступить вглубь самого себя, выбрал самое логичное решение и силой вырвался из окружения, с лёгкостью раскидав слуг. Он направился к двери и прошёл сквозь неё под треск лопающегося дерева. Боллард молча смотрел вслед удаляющейся фигуре.
При столкновении с дверью конверт выскользнул из щели и Боллард поднял его. Внутри оказалась небольшая записка.
Дорогой Брюс!
Я ничего не оставляю на волю случая. Если я лично каждый день не буду подвергать Аргуса некой регулировке, он не будет реагировать на пароль, который ты в него заложишь. Поскольку я единственный человек, знающий, в чём тут дело, ты неплохо повеселишься, ловя Аргуса, если перережешь мне горло. Честность окупается.
Всего хорошего.
Джо Гюнтер.
Боллард разодрал листок на мелкие клочки. Отослав прислугу, он вновь двинулся за роботом, который остановился в соседней комнате.
Через некоторое время Боллард вышел и связался со своей бывшей женой. Она жила в Чикаго.
— Джесси?
— Привет, — ответила та. — В чем дело?
— Ты слышала о моем золотом роботе?
— Конечно. Делай их сколько тебе угодно, только не забывай платить алименты. Кстати, я слышала, будто ты на мели?
— Это все из-за Ффулкеса, — угрюмо ответил Боллард. — Если хочешь и дальше получать свои алименты, окажи мне услугу. Я хочу зарегистрировать своего робота на твоё имя. За один доллар я подпишу документ, подтверждающий, что он твоя собственность. Тогда робот останется моим, даже если будет объявлено о банкротстве.
— Неужели все так плохо?
— Да, дела неважные, но пока у меня есть робот, я в безопасности. Он стоит несколько состояний. Разумеется, я хочу, чтобы ты продала мне робота обратно за тот же доллар, но этот договор мы сохраним в тайне.
— Значит, ты мне не веришь, Брюс?
— Нет, когда речь идёт о роботе, усыпанном бриллиантами, — ответил Боллард.
— В таком случае я верну тебе его за два доллара, чтобы хоть что-то заработать на этой сделке. Договорились, я займусь этим. Присылай документы, я их подпишу.
Боллард отключился. По крайней мере главное он уладил. Робот останется ему, и даже Ффулкес не сможет отнять его.
Даже если он обанкротится прежде, чем кончится месяц, робот мигом поставит его на ноги. Но сперва нужно схватить Аргуса…
В тот день многие люди искали его, желая получить гарантии. Боллард лихорадочно манипулировал своими акциями, продавая, ссужая и пытаясь взять ссуду. Его навестили двое полных мужчин, они ссужали деньги, правда, под очень высокие проценты.
Они слышали о роботе, но хотели его увидеть.
Выражение их лиц доставило Болларду удовольствие.
— Зачем тебе кредит, Брюс? На этом роботе — целое состояние.
— Верно. Но я не хочу его разбирать. Так что помогите мне до первого…
— Почему только до первого?
— Первого я получу новую партию алмазов.
Один из визитёров откашлялся.
— Этот робот убегает, не так ли?
— Именно потому он идеальный охранник.
Посредники переглянулись.
— А можно взглянуть на него поближе? — Они подошли к Аргусу, но тот отодвинулся.
Боллард поспешно объяснил:
— Остановить его довольно сложно, а вновь запустить тоже непросто. Эти камни безупречны.
— Мы должны быть уверены. Выключи питание или что там его движет. Надеюсь, ты не против, чтобы мы осмотрели алмазы поближе?
— Конечно нет. Но это потребует времени…
— Что-то тут пованивает, — буркнул один из гостей. — Ты получишь неограниченный кредит, но я решительно требую, чтобы сначала нам дали осмотреть алмазы. Сообщи, когда будешь готов.
Оба вышли, а Боллард мысленно выругался. Телеэкран в углу замерцал, но Боллард и не подумал отозваться — он прекрасно знал, о чём будет разговор. Опять потребуют гарантии…
Ффулкес готовился к решающему удару.
Боллард стиснул челюсти, яростно посмотрел на робота, вызвал своего секретаря и быстро отдал ему несколько распоряжений.
Секретарь, элегантный молодой человек со светлыми волосами и вечно озабоченным лицом, принялся действовать, сам отдавая распоряжения. В замок начали прибывать люди — рабочие и инженеры.
Боллард попросил совета у специалистов. Никто из них не смог предложить безотказного способа отловить робота, однако настроены они были оптимистически. Задача показалась им не очень трудной.
— Огнемёты?
Боллард взвесил предложение.
— Под золотым панцирем — тугоплавкий кожух.
— А если зажать его в углу и уничтожить огнём мозг? Это должно подействовать.
— Попробуйте. Я могу позволить себе потерять несколько алмазов, если буду уверен, что получу остальные.
Боллард смотрел, как шестеро мужчин с огнемётами загоняют Аргуса в угол. В конце концов он предупредил их:
— Вы уже достаточно близко. Дальше не ходите, иначе он прорвётся сквозь ваш строй.
— Понятно, шеф. Готовы? Три… четыре…
Изо всех форсунок одновременно вырвался огонь. Пламени требовалось время, чтобы достичь головы Аргуса, какая-то доля секунды. Но прежде, чем это произошло. Аргус наклонился и, оказавшись вне зоны действия огня, бросился из своего угла. С воющей сиреной он прорвался мимо людей и скрылся в соседней комнате, где вновь застыл неподвижно.
— Попытайтесь ещё раз, — угрюмо сказал Боллард, зная уже, что ничего не получится. Так и вышло. Реакция робота была мгновенна. Никто не мог прицелиться достаточно быстро, чтобы попасть в Аргуса. Зато погибло много ценной мебели.
Секретарь коснулся плеча Болларда.
— Уже почти два.
— Что? Ах, да. Отпусти людей, Джонсон. Западня уже готова?
— Да, шеф.
Робот внезапно повернулся и направился к двери — подошло время первого из ежедневных обходов замка. Поскольку трасса была определена и он ни на шаг не сходил с неё, подготовить ловушку было легко. Все равно Боллард не особо рассчитывал на огнемёты.
Вместе с Джонсоном он шёл за Аргусом, который неспешно двигался по комнатам замка.
— Его тяжесть продавит маскирующий слой, и робот упадёт в комнату ниже. Сможет ли он оттуда выбраться?
— Нет, шеф. Стены там специально усилены. Он не выскользнет.
— Этого должно хватить.
— Но… э-э… разве он не будет увёртываться в самой комнате?
— Конечно, будет, — угрюмо ответил Боллард. — Пока мы не зальём его быстротвердеющим бетоном. Это остановит гада. Потом мы легко продолбим бетон и получим алмазы.
Джонсон неуверенно улыбнулся. Он немножко боялся могучего сверкающего робота.
— Какой ширины ловушка? — спросил вдруг Боллард.
— Три метра.
— Хорошо. Вызови людей с огнемётами. Скажи, чтобы шли вплотную за нами. Если Аргус сам не упадёт в ловушку, мы постараемся загнать его туда.
Джонсон заколебался.
— А если он просто прорвётся мимо наших людей?
— Посмотрим. Расставь людей по обе стороны от ловушки, чтобы Аргус оказался в окружении. Быстро!
Секретарь помчался выполнять распоряжение, а Боллард по-прежнему продолжал идти за роботом из комнаты в комнату. Наконец появился Джонсон с тремя огнемётчиками. Остальные рассредоточились по бокам.
Аргус повернул в коридор — узкий, но длинный. На середине его находилась ловушка, замаскированная дорогим бухарским ковром. В отдалении Боллард увидел троих мужчин с огнемётами наготове, поджидающих робота. Через несколько минут ловушка сработает.
— Начинайте, парни, — приказал он.
Трое огнемётчиков, шагавших перед ним, выполнили приказ — полыхнул огонь.
Робот ускорил шаги, и тут Боллард вспомнил, что у него есть глаза и сзади. Ничего, они ему не помогут. Этот ковёр…
Золотая ступня пошла вниз, робот начал переносить на неё свой вес, но вдруг замер, когда его чувствительные сенсоры уловили разницу в упругости поверхности пола и западни. Прежде чем ловушка успела сработать. Аргус отдёрнул ногу и неподвижно замер на краю ковра. В спину ему ударило пламя. Боллард прокричал приказ.
Трое мужчин по другую сторону ловушки бросились вперёд, стреляя из огнемётов. Робот согнул ноги, переместил центр тяжести и прыгнул. Для прыжка с места это был неплохой результат. Поскольку Аргус идеально рассчитывал каждое своё движение, а его металлическое тело было способно на усилия, недоступные человеку того же веса, он перепрыгнул трехметровую яму с солидным запасом. Его встретили языки огня.
Аргус двигался быстро, очень быстро. Не обращая внимания на пламя, лижущее его тело, он подбежал к трём мужчинам, а затем помчался дальше. Потом притормозил до своего обычного темпа и продолжил обход. Рёв сирены дошёл до Болларда, только когда она стихла.
Для Аргуса опасность миновала. В нескольких местах его металлического тела золото оплавилось и просело, но не более того.
Джонсон с трудом сглотнул.
— Должно быть, он заметил ловушку.
— Он её почувствовал, — со злостью ответил Боллард. — Черт возьми! Если бы мы сумели остановить его хоть ненадолго и залить бетоном…
Они попытались сделать это час спустя. Боллард приказал заполнить верхнее помещение жидким бетоном, чтобы перекрытие рухнуло под растущей тяжестью. Робот был внизу…
Был. Разница в давлении воздуха предупредила Аргуса, и он знал, что следует делать. Метнувшись к двери, он удрал, оставив позади жуткий беспорядок.
Боллард выругался.
— Нам не залить его бетоном, если он реагирует на изменение давления воздуха. Черт побери, я уже не знаю, что делать. Должен же быть какой-то способ, Джонсон! Соедини меня с «Пластик Продактс», и побыстрее!
Вскоре Боллард уже разговаривал с представителем компании.
— Я не совсем понимаю. Вам нужен быстросхватывающийся цемент…
— Которым можно брызгать на расстояние, и который твердел бы, касаясь робота.
— Если он будет схватываться так быстро, хватит и соприкосновения с воздухом. Думаю, у нас есть то, что вам нужно. Необычайно стойкая после схватывания цементоподобная масса, твердеющая в течение минуты после контакта с воздухом.
— Это должно подействовать. Так, когда мы…
— Завтра утром.
На следующее утро Аргуса загнали в один из обширных холлов первого этажа. Кольцо из тридцати людей окружило робота, каждый из них был вооружён контейнером с цементноподобной массой. Боллард и Джонсон стояли в стороне.
— Робот довольно силён, шеф, — осмелился заметить секретарь.
— Эта штука тоже. Здесь главное — количество. Его будут поливать этой дрянью до тех пор, пока он не окажется в этаком коконе. Без точки опоры ему не выбраться, как мамонту из ледяной ямы.
Джонсон втянул воздух.
— А если это не подействует, то, может…
— Не трудись, — сказал Боллард и посмотрел по сторонам.
У всех дверей тоже стояли люди с контейнерами.
Посредине зала невозмутимо возвышался Аргус. Боллард подал знак, с тридцати точек вокруг робота брызнули потоки жидкости и сошлись на его золотом корпусе.
Сирена оглушительно взвыла, и Аргус начал вращаться.
Больше ничего, только вращаться. Но быстро!
Он был машиной, обладал невероятной силой и сейчас кружился вокруг своей оси — сверкающее пятно света, на которое больно было смотреть. Он был похож на миниатюрную планету, вращающуюся в пространстве. Земля обладает притяжением, сила же притяжения Аргуса была ничтожна, зато центробежная сила действовала безотказно.
С тем же успехом можно было бы бросать яйца в вентилятор. Потоки жидкости ударяли в Аргуса и брызгали в стороны, отбрасываемые центробежной силой.
Боллард получил куском в живот. Он затвердел уже достаточно, чтобы причинить боль.
Аргус продолжал кружиться. На сей раз он не пытался бежать, и рёв сирены разрывал уши. Мужчины, облепленные твердеющей массой, ещё держались какое-то время, однако материал твердел все больше и больше, и вскоре происходящее стало походить на драку с кремовыми тортами из комедии Мака Сен-Нета.
Боллард начал было командовать, но из-за адского шума никто его не услышал. Впрочем, постепенно все начали понимать безнадёжность дальнейших попыток. Обездвиженными оказались они, а не Аргус.
Сирена стихла, Аргус замедлил вращение, а потом и вовсе остановился. Опасность миновала.
Он тихо вышел из помещения, и никто даже не попытался ему помешать.
Один из людей едва не задохнулся, прежде чем с его лица удалили куски затвердевшего материала, но больше никто не пострадал… если не считать нервов Болларда.
Следующий способ предложил Джонсон. Зыбучие пески поглощают все. Доставить их в замок было невозможно, и потому воспользовались суррогатом -липкой смолистой массой, которую влили в специально смонтированный для этого резервуар шириной в восемь метров. Оставалось только загнать туда Аргуса.
— Ловушки бесполезны, — мрачно произнёс Боллард. — Может, просто натянуть провод, чтобы он споткнулся…
— Думаю, он среагировал бы мгновенно, шеф, — возразил Джонсон. -По-моему, загнать Аргуса в резервуар будет легко, пусть только он окажется в коридоре, который к нему ведёт.
— Но как это сделать? Снова палить из огнемётов? Он автоматически избегает опасности и, если наткнётся на резервуар, просто повернётся и пойдёт назад, не обращая внимания на людей.
— Его сила ограничена, ведь так? — спросил Джонсон. — Он не смог бы справиться с танком…
Боллард не сразу понял, в чём дело.
— Миниатюрный трактор? Но не очень маленький — некоторые коридоры в замке довольно широки. Будь у нас танк шириной в коридор, мы смогли бы загнать Аргуса в зыбучие пески.
Были проделаны замеры и в замок доставили мощный трактор. Он заполнял коридор, так, что сбоку не оставалось щели — во всяком случае такой, в которую мог бы пролезть робот. Как только Аргус войдёт в этот коридор, он сможет двигаться только в одном направлении.
Джонсон предложил так замаскировать трактор, чтобы чувствительный робот не обратил на него особого внимания.
Машина была готова в любой момент блокировать коридор.
Трюк, вероятно, удался бы, если бы не одна закавыка. Консистенция искусственных зыбучих песков была тщательно рассчитана. Субстанция была достаточно жидкой, чтобы робот погрузился в неё, и достаточно плотной, чтобы его обездвижить. Аргус мог спокойно передвигаться под водой, что доказала одна из прежних неудачных попыток.
Итак, жижа обладала некоторым поверхностным натяжением, но слишком слабым, чтобы удержать Аргуса.
Загнать робота в коридор удалось без труда, и трактор двинулся за ним, блокируя проход. Робот казался невозмутимым. Дойдя до резервуара, он наклонился и золотой рукой проверил плотность субстанции.
Потом лёг на живот, по-жабьи согнув ноги, упёрся ступнями в одну из стен и сильно оттолкнулся.
Если бы Аргус шагнул в контейнер, то погрузился бы в вещество, но теперь его вес был распределён по большей площади. Он не мог бы продержаться так долгое время, но цель оказалась достигнутой — ему просто не хватило времени, чтобы утонуть. Аргус заскользил по поверхности, как байдарка. Сильный начальный толчок придал ему достаточный разгон. Ни один человек не смог бы сделать такого, но Аргус был куда сильнее человека.
Итак, он рванулся вперёд, пересёк резервуар, поддерживаемый силой поверхностного натяжения и несомый инерцией. В конце концов зыбучий песок остановил его, и Аргус начал погружаться, но теперь его могучие руки могли дотянуться до противоположного края резервуара. В этом месте в стене находилась дверь, а на пороге стояли Боллард с Джонсоном, наблюдая за операцией.
Они отскочили, прежде чем Аргус успел их сбить в своём рефлекторном бегстве от опасности.
Прежде чем высохнуть, робот измазал клееподобным веществом более дюжины дорогих ковров. Его сияние несколько поблекло, но способности нисколько не пострадали.
Боллард испробовал тот же номер ещё раз, с большим резервуаром и гладкими стенами, в которые робот не мог бы упереться. Но Аргус учился на ошибках. Прежде чем войти в какой-нибудь коридор, он теперь проверял, нет ли поблизости тракторов. Боллард ставил трактор в соседнем помещении, чтобы Аргус не мог его заметить, но едва начинал работать двигатель машины, робот тут же выбегал из коридора. Слух у Аргуса тоже был превосходный.
— Ну что ж… — неуверенно сказал Джонсон.
Боллард беззвучно выругался.
— Прикажи смыть эту дрянь с Аргуса. Он — главное развлечение для наших гостей!
Джонсон смотрел вслед удалявшемуся Болларду, недоуменно подняв брови.
Враги сжимали смертельное кольцо. Скорее бы наступал конец месяца, скорее бы поспевала новая партия алмазов! Акции Болларда практически ничего не стоили, а ключ к богатству был у проклятого робота!
Отдав несколько распоряжений, Боллард отправился наверх, в комнату Аргуса. Робот, недавно вычищенный, стоял у окна и блестел на солнце -фигура невероятной красоты. Боллард заметил своё отражение в зеркале и машинально приосанился.
Впрочем, это было бесполезно — Аргус всё равно был краше. Боллард посмотрел на робота.
— Будь ты проклят! — сказал он.
Металлическое лицо Аргуса невозмутимо смотрело на него из-под забрала. Мимолётный каприз заставил Болларда смоделировать робота в виде рыцаря, но теперь эта идея уже не казалась ему такой хорошей.
Долго подавляемый комплекс неполноценности Болларда начал выползать на свет божий.
Золотистый рыцарь стоял перед ним — высокий, красивый, могучий. Молчаливый и величественный.
«Это машина, — внушал себе Боллард, — просто машина, созданная человеком. А я наверняка превосхожу машину».
Не тут-то было.
В определённом смысле робот был умнее его. Он был в безопасности, потому что его никто не мог уничтожить. Он был богат — этакий Мидас, освобождённый от своего проклятия, — и прекрасен. Спокойный, огромный, абсолютно уверенный в своих силах. Аргус стоял, игнорируя Болларда.
Будь это возможно, Боллард, вероятно, уничтожил бы робота. Только бы это проклятое существо обратило на него внимание! Робот сокрушал его жизнь, его мощь, его империю, причём бессознательно. Злобе и ненависти Боллард сумел бы противостоять; пока человек достаточно важен, чтобы его ненавидели, ещё не все потеряно. Но для Аргуса Боллард просто не существовал.
Солнечный свет слепил глаза, отражаясь от золотого панциря, сам воздух в комнате сиял радужным алмазным блеском. Боллард не замечал, что губы его кривит злобная гримаса.
А события тем временем развивались. Пожалуй, самым значительным из них была конфискация замка — результат стремительного экономического падения Болларда. Ему пришлось выехать. Перед этим он рискнул открыть печь для производства алмазов — за неделю до срока — но нашёл там только уголь. Впрочем, это не имело особого значения — всё равно через неделю замок со всем содержимым переходил к новому владельцу.
Кроме робота. Он по-прежнему был его собственностью, точнее, формально принадлежал его бывшей жене. Документы, подписанные им и Джесси, были совершенно легальны и абсолютно неопровержимы. Боллард добился судебного постановления, разрешающего ему доступ в замок в любой момент, когда он захочет забрать своего робота. Оставалось лишь остановить Аргуса и вернуть алмазы!
Возможно, со временем он всё-таки придумает способ. Возможно…
Ффулкес зазвал Болларда в ресторан. Какое-то время они разговаривали о посторонних вещах, но Ффулкес при этом то и дело с иронией посматривал на Болларда.
Наконец он произнёс:
— Как ты справляешься со своим роботом, Брюс?
— Неплохо. — Боллард вёл себя осторожно. — А что?
— Твой замок конфисковали, да?
— Да. Но я могу забрать робота в любой момент. Суд высказался в мою пользу… исключительные обстоятельства, знаешь ли.
— Думаешь, сумеешь поймать эту машину, Брюс? Гюнтер был необычайно хитёр. Если уж он сделал робота неуловимым, готов держать пари, что ты его не поймаешь. Разве что узнаешь пароль.
— Я… — Боллард умолк, глаза его сузились. — А откуда ты знаешь…
— Что нужен пароль? Гюнтер звонил мне перед своим… э-э… несчастным случаем. Он подозревал, что ты хочешь его убить. Я не знаю всех деталей дела, он сказал, что я должен передать тебе пароль, но только когда придёт время. Гюнтер был дальновидным человеком.
— Ты знаешь пароль? — бесцветным голосом спросил Боллард.
Ффулкес покачал головой.
— Нет.
— Тогда почему ты…
— Гюнтер сказал так: «Передай Болларду, что паролем будет то, что он найдёт на плёнке — фамилия и номер патента, касающегося производства искусственных алмазов».
Боллард разглядывал свои ногти. Плёнка. Та, которую он получил только после того, как обманул и убил Гюнтера. Эта информация существовала теперь только в его памяти — «Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22».
И Гюнтер перед смертью перепрограммировал робота так, чтобы тот реагировал на эти слова.
— Ты уже сыт? — спросил Ффулкес.
— Да. — Боллард встал и смял салфетку.
— Я заплачу… Ещё одно, Брюс. Для меня было бы крайне выгодно, если бы алмазы перестали что-либо стоить. Я продал все свои алмазные акции, но многие мои конкуренты вложились в африканские рудники. Если бы сейчас на рынке началась неразбериха, это было бы мне на руку.
— Ну и что?
— Ты не назовёшь мне номер этого патента?
— Нет.
— Так я и думал, — вздохнул Ффулкес. — Что ж, бывай здоров.
Боллард арендовал бронированную машину, нанял дюжину охранников и поехал в замок. Часовой у ворот пропустил его без особых формальностей.
— Хотите въехать?
— У меня есть разрешение…
— Да, я знаю. Проезжайте. Вы ведь за роботом?
Боллард не ответил. Замок показался ему чужим. В нем многое переменилось — убрали ковры и картины, вынесли мебель. Замок больше не принадлежал ему.
Боллард взглянул на часы. Пять минут третьего — Аргус уже начал свой обход.
Боллард направился к большому холлу. Краем глаза он заметил, как золотая фигура входит в зал, чтобы совершить свой ежедневный обход. Позади на безопасном расстоянии шли двое полицейских.
Боллард подошёл к ним.
— Я — Брюс Боллард.
— Так точно.
— Что… что такое, черт побери?! Ты же Дэнджерфилд и работаешь у Ффулкеса! Что…
Лицо Дэнджерфилда даже не дрогнуло.
— Я прислан сюда в качестве специального представителя. Власти пришли к выводу, что ваш робот слишком ценен, чтобы оставлять его без охраны. Нам велели постоянно следить за ним.
Боллард на мгновение замер, потом сказал:
— Ну, хорошо, ты сделал своё дело. Я забираю робота.
— Так точно.
— Вы можете уходить.
— Извините, но мне приказано ни на секунду не оставлять робота без присмотра.
— Это Ффулкес приказал тебе, — заметил Боллард, едва владея своим голосом.
— О чем вы?
Боллард посмотрел на второго охранника.
— Он тоже человек Ффулкеса?
— Не понимаю.
— Вы имеете полное право забрать робота, — объяснил Дэнджерфилд, -но пока он остаётся на территории замка, нам нельзя спускать с него глаз.
Во время этого разговора все они шли за Аргусом. Робот перешёл в другой зал, продолжая свой неторопливый обход. Боллард вырвался вперёд и, прикрывая губы ладонью, прошептал:
— Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22.
Робот не остановился, а Дэнджерфилд заметил:
— Похоже, вам придётся произнести это погромче.
Он приготовил небольшой блокнот и ручку.
Боллард глянул на него, а затем подбежал к Аргусу, пытаясь одновременно произнести пароль. Однако робот молниеносно ускользнул, и, как обычно, остановился лишь на безопасном расстоянии от хозяина.
Невозможно было подойти к нему близко, чтобы прошептать пароль. А стоит произнести его громко, и Дэнджерфилд тут же передаст его Ффулкесу. А уж тот знал бы, что делать — он обнародовал бы патент, вызвав катастрофу на рынке алмазов.
Три фигуры прошли вперёд, оставив Болларда сзади.
«Есть ли какой-нибудь выход» — думал он. — Можно ли как-нибудь остановить робота?"
Боллард знал, что это невозможно: замок больше не принадлежал ему. Имея власть и деньги, он вероятно, придумал бы что-нибудь, но время работало против него.
Сейчас он ещё мог бы подняться, но через месяц уже нет. За это время его империя окончательно перейдёт в чужие руки. Его разгорячённый разум лихорадочно искал хоть какой-нибудь выход.
«А если ещё раз попробовать сделать алмазы?»
Можно было бы попробовать, однако он уже не был промышленным магнатом. Он остался без защиты, которую даёт большое богатство, и Ффулкес мог теперь следить за ним, контролируя каждый его шаг. Невозможно было сохранить что-то в тайне и, если бы он вновь начал производить алмазы, люди Ффулкеса немедленно пронюхали бы об этом. Нет, этот путь был для него закрыт.
Спасение. Для робота это было очень просто. Боллар, сам стал беззащитен, тогда как робот остался неуязвим. Боллард потерял состояние, а Аргус превратился в Мидаса. Разум не мог помочь ему именно сейчас, когда он переживал самый глубокий кризис в своей жизни. На одно безумное мгновенье у него мелькнула мысль: а что сделал бы на его месте Аргус — ведь его безошибочный мозг оказался куда совершеннее мозга, придумавшего его.
Впрочем, Аргус никогда не оказался бы в такой ситуации. Аргусу было безразлично все, кроме его собственной золотой шкуры, украшенной бриллиантами. В эту минуту он шагал по комнатам замка, равнодушный ко всему, что его окружало.
Боллард постоял ещё немного, а потом спустился в подвал и отыскал тяжёлый кузнечный молот. Затем вернулся наверх поискать Аргуса.
Он нашёл его в столовой. Робот торжественно ходил кругами, свет мягко скользил по его золотой броне и рассыпался на маленькие радуги, сталкиваясь с алмазами.
Боллард вспотел, но не от усилия. Остановившись прямо перед Аргусом, он сказал:
— Стой на месте, ты… — Он добавил нецензурное слово.
Аргус свернул, чтобы обойти его, и тут Боллард чистым, звучным голосом произнёс:
— Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22.
Ручка Дэнджерфилда забегала по бумаге, но робот остановился, словно лавина застыла на середине горного склона. В наступившей тишине Боллард услышал, как второй охранник спросил:
— Есть?
— Да, — ответил Дэнджерфилд. — Пошли.
Они вышли. Боллард поднял молот и на цыпочках подошёл к Аргусу. Робот возвышался над ним, спокойный и безразличный.
Первый удар оставил на массивной груди робота глубокую вмятину, бриллианты так и брызнули в стороны. Аргус величественно покачнулся и величественно упал. Эхо его падения громом прокатилось по пустому залу.
Боллард поднял молот и ударил ещё раз. Разумеется, он не мог ни проломить почти несокрушимый слой под золотым панцирем, ни разбить драгоценных камней, его дикие удары только вырывали их из корпуса и рвали золотое покрытие.
— Ты… проклятая… машина! — кричал Боллард в слепой ярости, превратив молот в орудие бездумного разрушения. — Ты… проклятая… машина!! 

Не сегодня, так завтра

Существо, застывшее в прозрачной глыбе, было из прошлого, не из будущего, и его чужеродность проистекала скорее из окружающей среды, нежели из родословной. У него вообще не было никаких предков, разве что, так сказать, по доверенности. ИГланны — тут нет опечатки, так называлась эта допалеолитическая раса — создали его, когда на Долину начали наступать ледники. Тем не менее иГланны все равно вымерли, и отчасти потому, что они не были людьми, никакие их артефакты так никогда и не были найдены представителями более поздней цивилизации homo sapiens, человека разумного.
ИГланны были разумными, но не людьми. И потому существо, которое они создали в свои последние дни, дни отчаянных экспериментов, было сверхиГланном. Оно не было сверхчеловеком, иначе Сэм Фессье не смог бы вступить с ним в контакт, когда обнаружил прозрачный куб.
Это произошло незадолго до Второй мировой войны.
Фессье вернулся в свою квартирку в сильнейшем возбуждении — худой рыжеволосый молодой человек двадцати восьми лет от роду, с голубыми глазами и осунувшимся от усталости лицом. В эту минуту Фессье снедало непреодолимое желание выпить. Утолив его, он обнаружил, что еще сильнее ему хочется общества, поэтому он вышел из дома, купил бутылку и отправился к Сью Дейли.
Сью, хорошенькая блондиночка, мечтала сделать карьеру. Работала она в рекламном агентстве, что служило предметом для громогласных насмешек Фессье. Сам он был карикатуристом из тех, которые обычно видят мир как будто в кривом зеркале. Поначалу он считал своим кумиром Винзора Маккея, но со временем Маккея вытеснили такие современные тицаны, как Парч и Адамс (тицаны — это тоже не опечатка, а помесь титанов с Тицианами).
— Я хочу сменить имя, — сообщил Фессье после третьего коктейля. — Отныне можешь звать меня Аладдином. Хоссподи!
Сью попыталась нахмуриться.
— Фу, дурацкое слово.
— А что поделать, если большинство издателей не переносят ни малейшего намека на богохульство? Приходится быть настолько осмотрительным с подписями к рисункам, что я и разговариваю уже экивоками. И вообще, не о том речь. Я сказал, что хочу сменить имя на Аладдин.
Сью взяла шейкер для коктейля и тряхнула его.
— Давай еще по стаканчику, а потом объяснишь мне, в чем соль твоей шутки.
Она попыталась налить, но Фессье отпихнул ее руку.
— Я предвижу, что теперь мне придется сталкиваться с подобным скептицизмом повсюду. Нет, правда, Сью. Кое-что произошло.
Она посерьезнела.
— Правда, Сэм? Это не одна из твоих…
— Нет, — с отчаянием сказал он. — В том-то и беда: все решат, что это розыгрыш. Но у меня есть доказательства. Запомни это. Сью, сегодня я побывал на аукционе и кое-что купил. Стеклянную глыбу размером с твою голову.
— Да ты что! — отозвалась Сью.
Фессье, не обращая внимания на тонкости женского восприятия, продолжал:
— Внутри этой глыбы был маленький человечек или что-то в этом роде. Я купил его, потому что… — Он замялся и умолк. — Он… он смотрел на меня, — договорил Фессье сбивчиво. — Открыл свои глазки-бусинки и посмотрел на меня.
— Ясное дело, посмотрел, — поддержала разговор Сью, наполняя стакан приятеля. — Глазками-бусинками, да? Надеюсь, дальше будет интересно.
Фессье поднялся и вышел в прихожую. Вернулся он с бумажным свертком размером с голову Сью. Усевшись, он примостил сверток на коленях и принялся его распаковывать.
— Мне стало любопытно, вот и все, — сказал он. — Или… в общем, мне стало любопытно.
— Может быть, эти глазки-бусинки загипнотизировали тебя, чтобы ты его купил, — предположила Сью, с невинным видом глядя на него поверх бокала.
Рука Фессье, теребившая бечевку, замерла.
— Угу, — промычал он и вновь занялся свертком.
Из-под обертки показался прозрачный куб со стороной примерно в девять дюймов и замурованной внутри мандрагорой. Во всяком случае, больше всего эта штука походила на корень мандрагоры или того, что китайцы называют женьшенем. Она напоминала грубовато вылепленную фигурку с руками, ногами и головой, но настолько коричневую и сморщенную, что это легко мог быть просто корешок причудливой формы. Глазки-бусинки, однако, открыты не были.
— И сколько ты заплатил за эту штуковину? — поинтересовалась Сью.
— А, ерунда, десять баксов.
— Тогда ты точно был под гипнозом. И все-таки в ней что-то есть. Это мне?
— Нет, — грубо отрезал Фессье.
Девушка удивленно посмотрела на него.
— Ты завел себе еще одну девицу? Понятно. Она живет в мавзолее. Вместо того чтобы подарить ей цветы, ты тащишь этого уродца…
— Погоди, — оборвал ее Фессье. — По-моему, он собирается открыть глаза.
Девушка взглянула на глыбу, потом на приятеля. Ничего не произошло, и она протянула руку, чтобы взять куб и изучить его поближе, но Фессье предостерегающе покачал головой.
— Погоди минутку, Сью. Когда я увидел эту штуковину на аукционе, она была вся в пыли. Я протер ее. Тогда он и открыл глаза. Потом я принес ее домой и снова протер.
— Прямо как Аладдин, а? — заметила Сью.
— Он разговаривал со мной, — пробормотал Фессье.
На город начала опускаться ночь. Серость за окнами сгустилась в сумерки. Вдалеке помаргивали светящиеся вывески, но они не отвлекали — как и приглушенные звуки, доносившиеся с улицы, они были безличными. В Нью-Йорке оказаться в одиночестве не сложнее, чем в Монтане, только это одиночество несколько менее дружелюбно. Возможно, причина в том, что большой город — крайне замысловатый и сложный общественный механизм, и стоит только выбиться из ритма этой машины, как начинает ощущаться необъятность города. Это ошеломляет.
Человечек-мандрагора открыл глаза. Как Фессье и сказал, они были маленькие и походили на бусинки.
Когда Сью пришла в себя, она поняла, что существо говорит уже довольно давно. Речь его, разумеется, была полностью телепатической Прозрачная глыба, в которую оно было заключено, не пропускала звуковые волны. Она вообще была почти непроницаемой. Сью удивилась, что не удивлена…
— …Но удивление и недоверие — обычные человеческие реакции, — говорило существо, — Даже тысячу лет назад было так. В то время представители вашей расы утверждали, что верят в ведьм и оборотней, но одно дело верить, а другое — наяву столкнуться с конкретным проявлением сверхъестественного. Я составил схему эмоциональных реакций — последовательность, развивающуюся от недоверия до веры посредством логического процесса убедительного эмпирического доказательства, — и выработал эффективный метод сократить процесс. Я давно уже не трачу энергию попусту. Примем за данность, что вы убеждены. Я добился этого при помощи средства, которое вы можете назвать психическим излучением. Таким способом я могу воздействовать на эмоции но, к сожалению, мнемонический контроль мне недоступен. Ваша раса обладает неутолимым любопытством. Далее последуют вопросы.
— Далее последует коктейль, — заявил Фессье. — Сью, куда ты подевала бутылку, которую я принес?
— Она на кухне, — отозвалась девушка. — Я схожу.
Однако на кухню Сью и Фессье отправились вместе. Прислонившись к раковине, они переглянулись.
— Что самое странное, я ничуть не сомневаюсь, что он не врет, — признался Фессье. — С таким же успехом он мог бы излагать мне закон всемирного тяготения; я бы столь же безоговорочно ему поверил.
— Но кто он такой?
— Не знаю. Знаю лишь, что он… настоящий. Я убежден.
— Психическое излучение…
— Ты боишься? — тихо спросил Фессье.
Девушка взглянула в окно.
— Послушай, Сэм. Мы ведь верим в силу тяготения, но из окна слишком сильно не высовываемся.
— Э-э… У нас есть две возможности. Одна — уйти через черный ход иникогда больше не возвращаться. Вторая…
— Если он способен жонглировать психическим излучением, словно мячиками для пинг-понга, он может убить нас или… или превратить в двух отморозков, — заметила Сью.
— Угу. Мы могли бы уйти через черный ход, но мне не хочется даже думать о том, как стеклянный куб с корешком внутри будет гоняться за нами по всей Лексингтон-авеню. И что я здесь стою и думаю? Дай-ка…
Фессье завладел бутылкой и от души к ней приложился. После нескольких глотков возвращение к удивительной покупке показалось им напрашивающимся выходом.
— К-кто ты вообще такой? — спросил Фессье.
— Я же говорил, что далее последуют вопросы, — сказало существо. — Знаю я вашу расу. Вечное любопытство. Может быть, когда-нибудь…
— Ты опасен?
— Многие благословляли меня. Я стар. Я — легенда. Ты упоминал сказку об Аладдине. Я — прообраз джинна из бутылки. И лампы, и вещей мандрагоры, и гомункула, и Сивиллы, и еще сотни прочих талисманов, которые упоминаются в ваших легендах. Но я не являюсь ничем из них. Я — сверхиГланн.
Сью и Фессье стояли перед ним, безотчетно держась за руки.
— Сверх-кто? — переспросила девушка.
— Была такая раса, — сообщило существо. — Не человеческая раса. В те времена организмы часто мутировали. ИГланны обладали разумом, но их мозг работал иначе, нежели ваш. Они могли бы дожить до современной эпохи, но их погубил ледниковый период. Вот. У вашей науки есть свои слепые пятна, потому что вы люди и обладаете человеческими ограничениями. У вас, к примеру, бинокулярное зрение и всего шесть чувств.
— Пять, — поправил Фессье.
— Шесть. У иГланнов тоже были свои ограничения. В одних отношениях они были более развитой расой, чем ваша, в других — менее. Они пытались найти способ выжить и работали над созданием формы жизни, которая обладала бы абсолютной приспособляемостью, абсолютной неуязвимостью — чтобы потом в соответствии с этим изменить свою физическую структуру, чтобы ледниковый период и прочие опасности не уничтожили их. Человек может создать сверхчеловека — обычно в результате генетического сбоя. ИГланны создали сверхиГланна. А потом вымерли.
— Ты — сверхчеловек? — уточнила Сью, слегка запутавшись.
— Нет. Я — сверхиГланн. Это из другой оперы. Сверхчеловек теоретически не будет иметь человеческих ограничений. Но, скажем, сверхсобака — будет. Я — сверхиГланн, на которого не распространяются ограничения иГланнов, но некоторые вещи, которые можете делать вы, мне не под силу. И наоборот, я — легендарный талисман, я могу исполнять ваши желания.
— Ну и где мой скептицизм? — вздохнул Фессье. — Хотя вообще-то при мне.
— Ты не подвергаешь сомнению мое существование. Только мои способности. Если ты думаешь, будто я могу за ночь отгрохать дворец, то будешь разочарован. Но если тебе хочется дворец, я могу подсказать тебе самый простой способ его получить.
— Что-то это начинает смахивать на «Акры алмазов». Если ты примешься рассказывать мне, как упорство и труд сделают меня президентом, мне останется только надеяться, что это сон. Хотя и во сне мне не нравится, когда меня учат жить.
— У вас бинокулярное зрение и всего шесть чувств, — сказало существо, — поэтому вы не можете ясно видеть шаги, которые приведут к определенному исходу. Я же смотрю на ваш мир и все, что в нем происходит, как бы с высоты птичьего полета. Я вижу, какие ручьи впадают в какие реки. Так вы хотите дворец?
Оба отказались.
— А чего вы хотите?
— Не знаю, хотим ли мы чего-нибудь, — сказала Сью. — Хотим, милый? Не забывай про бесплатный сыр.
— Человеческая «народная мудрость», основанная на подозрительности и теории зеленого винограда, — заметило существо. — Взгляните на нее трезво. Разве зло всегда бывает наказано? А я не злой в человеческом понимании этого слова. Я слишком стар, чтобы задумываться даже о правомерности подобных терминов. Я могу дать вам то, что вы хотите, но у меня есть свои пределы. Мои жизненные силы невелики. Время от времени мне нужно отдыхать и восстанавливать их.
— Ты имеешь в виду спячку? — спросил Фессье.
— Это не сон, — возразил человечек-мандрагора. — Сон мне неведом.
— Полагаю, все хотят преуспеть на своем поприще. Если бы…
— Изучай творчество Пикассо и критские памятники. — Существо назвало еще несколько видов искусства и упомянуло книгу, о которой Фессье никогда не слышал.
— Ну, так я и думал. Упорство и труд все перетрут.
— В тебе скрыты определенные силы, а также определенная самобытность и талант. Полноводность реки можно оценить количественно, но самой реке это не под силу. Я знаю, какой потенциал в тебе заложен. Запруди реку в определенных местах, выкопай новое русло или позволь ей самой пробить себе выход. Я ведь говорил, что не могу отгрохать дворец за одну ночь.
Фессье молчал, но Сью подалась вперед, губы ее приоткрылись.
— Действия Сэма никому… никому не навредят?
— Некоторым определенно навредят.
— Ну, я хочу сказать… никто не умрет, чтобы Сэм мог занять его место?
— Разумеется нет. Возможно, при альтернативном развитии событий пострадает меньше народу, чем если бы вы никогда со мной не встретились. Думаю, существует вероятность-возможность, что в конце концов этот человек подхватит смертельную болезнь и заразит еще десяток человек.
— Ух ты, — сказал Фессье, — Предположим, я последую твоему совету.
— Тогда этого не произойдет.
— Но произойдет что-нибудь похуже?
— Не думаю… нет. С вашей точки зрения, по всем признакам результаты обещают быть лучше для всех заинтересованных лиц. — Тут телепатическая речь перешла в шепот: — Даже для меня.
Сью думала о своем.
— А мне можно поучаствовать? Мне хотелось бы сделать успешную карьеру.
— Все, что мне под силу, это подсказать, как обойти кое-какие естественные препятствия, которые при обычном течении событий помешали бы тебе. В следующую среду вечером отправляйся в «Chez coq» к десяти и надень зеленую шляпку.
— И все?
— Нет. Напейся. А теперь мне нужно отдохнуть.
Существо закрыло глаза и умолкло.
Оно побывало в бесчисленных мирах. В различных континуумах время текло по-разному, и существо уже не могло бы сказать, сколько лет, веков или тысячелетий миновало с тех пор, как иГланны дали ему жизнь. Внутри своей стеклянной глыбы оно лежало недвижимо, на человеческий взгляд. Однако на самом деле оно находилось не в глыбе. Глыба была лишь трехмерным окном, через которое оно могло смотреть в мир, который узнало первым.
Маленькое странное существо менее чем в фут высотой, коричневое и сморщенное, точно корень, и столь же неподвижное. Оно покоилось, утомленно наблюдая и выжидая.
Но Фессье читал старинную книгу и штудировал Пикассо, критское искусство и прочие вопросы. В четверг вечером он сидел дома, когда раздался звонок в дверь. Это оказалась Сью Дейли, раскрасневшаяся и веселая.
— Скрести пальцы! — воскликнула она. — Похмелье было жутким, но дело того стоило. Где ты был весь день? Я звонила.
— В музее «Метрополитен», — сказал Фессье, гася сигарету, — Делал наброски. Что случилось?
Сью уселась и коснулась книги, лежавшей на кофейном столике возле нее, — небольшого томика, из которого торчало несколько десятков бумажных закладок.
— Это… а-а. Где наш талисман?
— Я запер его в шкафу. Он еще спит.
— Он же не знает, что такое сон, — сказала Сью, — Ты забыл? Ладно, я хотела рассказать тебе, что случилось вчера вечером.
— Да уж, неплохо бы. Раз уж ты не согласилась взять меня с собой, — В голосе Фессье послышались ревнивые нотки.
— И правильно сделала. Я познакомилась с одним человеком. Со смешным толстячком, который до ужаса сентиментален.
— Ага. И он собирается дать тебе миллион долларов?
Не совсем, — ответила Сью. — Он был пьян в стельку. Да и я тоже, иначе не стала бы с ним разговаривать. Он подошел к моему столику и представился. Похоже, ему приглянулась моя шляпка — такая зеленая. Для него это символ. В двадцатые годы все сходили с ума по арленовской «Зеленой шляпке», и такая была на его жене, когда они познакомились. Теперь они развелись, но Пончик только что не таскает повсюду ведерко, чтобы лить туда слезы, вспоминая старые добрые деньки.
— Пончик?
— Ну да, — фыркнула Сью, — Он такой. Его зовут Роберт Коуэн Кук, и он только что купил фирму, которая делает какую-то химию. Растворитель для чернил или что-то в этом роде. Там все слишком сложно, но Пончик хочет организовать рекламную кампанию для своей новой фирмы, и когда он узнал, что я этим занимаюсь, то решил, что меня послало ему само небо. Сегодня он должен был встречаться с моим начальником, и я думаю, из этого может что-то выйти.
— Класс, — отозвался Фессье нарочито равнодушным тоном.
Сью поспешно поднялась и поцеловала его.
— Ну, Сэм!.. Не будь таким букой.
— Точно, — ухмыльнулся он. — Ты разбогатеешь и прославишься, и мне придется жениться на тебе ради денег.
— И что, не женишься?
— Еще как. Но я бы предпочел…
— Ты тоже разбогатеешь и прославишься. Помнишь? Впрочем, что я говорю? — оборвала себя Сью, — Это все совпадение. Иначе быть не может.
Фессье водил угольным карандашом в альбоме для эскизов.
— Надо думать. Я верю в нашего… крошку, но не в его способности. Пока не верю. Он позабыл убедить меня в них.
— Может, это ему не под силу. У него ведь есть свои ограничения, помнишь?
— Бедный старичок, — сказала Сью. — Он дал бы иГланнам сто очков вперед, но здесь ему приходится тяжко. Должно быть, люди кажутся ему странными.
— Все человеческое ему чуждо. — Фессье нарисовал кривую линию, стер ее, нарисовал заново.
Сью вытянула шею.
— Что это? А? — Она прищурилась. — Что-то новенькое?
— Не знаю. У меня появились кое-какие идеи. Та книжка, которую посоветовал наш талисман…
— Это она и есть? «Тристрам Шэнди». Никогда не читала.
— И я тоже, — заметил Фессье. — Любопытная книжица. Автор написал ее в точности так, как и задумывал. У него был очень своеобразный взгляд на мир. Такой… чудной, знаешь ли.
Он вдруг вскочил, отпер шкаф и вытащил прозрачный куб. Поставил его на кофейный столик.
— Он… оно спит, — сказала Сью.
— Ты же сама говорила, он не знает, что такое сон.
— Значит, отдыхает.
Фессье потер куб. Человечек не шелохнулся.
— Значит, терпение и труд, да? — сдался Сэм некоторое время спустя, — Ладно. Окажем уважение табличке «Не беспокоить».
СверхиГланн отправился обратно в шкаф — до лучших времен.
Пончик, он же Роберт Коуэн Кук, воспылал огромным, хотя и платоническим, интересом к Сью. Девушка приложила к этому все усилия. «Кук кемикалс инкорпорейтед» была на рынке новичком и нуждалась в рекламе. Толстяк решил, что Сью — единственная, кто способен воплотить его идеи, и настоял, чтобы рекламную кампанию отдали в ее полное ведение. Начальнику девушки это пришлось не очень-то по вкусу, но контракт был слишком выгодным, чтобы упускать его из-за недостатка дипломатичности. И потом, шеф считал, что сможет держать Сью в узде.
Он просчитался. Девушка выстроила свою кампанию в совершенно нетрадиционном духе, разрабатывая замыслы, которые за долгие годы скопились в ее записной книжке. У нее оказались недюжинные способности к рекламному делу, и, получив полную свободу действий, она развернулась так, что ее начальник рвал бы на себе волосы, будь он на двадцать лет моложе, однако с тех пор от прически у него остались одни воспоминания. Роберт Коуэн Кук сиял, одобрял все, что бы Сью ни делала, и радовался, что чутье не подвело его. И результат не заставил себя ждать. Сью Дейли определенно делала успехи и поняла это, когда другие агентства начали наперебой пытаться залучить ее к себе.
Дела Сэма Фессье тоже потихоньку шли в гору. В глубине души его всегда точил червячок сомнения, оживлявшийся всякий раз, когда он заглядывал в шкаф, однако один издатель изъявил желание выпустить альбом его избранных карикатур. Ранние работы Фессье издателя не заинтересовали, а новых пока не хватало на целый том, но он без труда восполнил этот недостаток. Он учредил новый жанр. 
Ни сами рисунки, ни подписи к ним по отдельности не могли бы объяснить эффекта карикатур Фессье. Рисунки же в сочетании с комментариями получались уморительно смешными. Он приобрел новое видение и нашел новый способ выразить его как в изображении, так и в подписи. Оно было, разумеется, подражательным, но результатом стал оригинальный сплав, авторство которого принадлежало Фессье. Людей заставляло смеяться не мировосприятие Тристрама Шэнди, а смешение взглядов Шэнди и Фессье, выраженное в своеобразном, будто подсмотренном в кривом зеркале рисунке. У юмора есть свои законы. Источник нашел себе новый выход, а Фессье открыл верный способ подачи своих мыслей и черпал в нем созидательную энергию.
Шесть месяцев спустя Фессье давал вечеринку. На следующий день они со Сью должны были пожениться, и это требовалось отметить. Его квартирка была недостаточно просторна, поэтому они воспользовались гостеприимством Пончика, и через два часа все приглашенные уже были изрядно навеселе. Фессье очутился в обществе химика с безумными глазами, сотрудника «Кук кемикалс инкорпорейтед».
— Универсальный растворитель, — вещал химик, которого звали Макинтайр. — Растворяет все. Все без толку… Без толку.
Фессье, примостив стакан виски с содовой и льдом на колене, попытался изобразить умное лицо.
— Почему?
— Непрактично. Думать о его использовании — не мое дело. Пропихивают этот новый удалитель запахов, изобретение Кейстера. Рекламируют его усиленно. Не хотят выпускать ничего нового, чтобы не составлять конкуренции. Сказали, надо подождать. Не везет мне. Впрочем, я его запатентовал. То есть компания запатентовала. Универсальный растворитель.
— Он растворяет все на свете? — поинтересовался Фессье.
— С ума сошли? — поразился Макинтайр, — В чем вы будете хранить такой растворитель? Я сказал: универсальный растворитель для некоторых материалов. Чисто, быстро, аккуратно. Масса применений. Наливаете его, пшик! — и готово.
— Не верю, — сказал Фессье.
В конце концов они очутились в лаборатории Макинтайра на фабрике Кука на Лонг-Айленде. Возможно, Фессье не ушел бы с вечеринки, если бы какой-то приглашенный киноактеришка не начал нахально приударять за Сью. Фессье решил, что Сью еще пожалеет, когда обнаружит его, Фессье, мертвым, и на нетвердых ногах отправился на Лонг— Айленд вместе с неугомонным химиком. Однако там они столкнулись с одним затруднением. В лаборатории имелся растворитель Макинтайра, равно как и множество других веществ, но ни капли спиртного. Следующий логический шаг был очевиден. Фессье забыл о вечеринке и, словно хорошо обученный почтовый голубь, направился к себе в квартиру в сопровождении все того же Макинтайра.
— Универсальный растворитель — для некоторых материалов, по крайней мере, — не унимался Макинтайр, который уже успел испортить Фессье кофейный столик, пролив на него магическую жидкость. — Вот, видишь? Разъело.
— Но на металл не подействовало.
— С ума сошел? Абсолютно универсального растворителя не существует. В чем ты будешь его хранить?
— В чем-нибудь абсолютно нерастворимом? — предположил Фессье,
— Все без толку. Не везет мне.
— Полгода назад я тоже был совершенным неудачником. Все, что надо было сделать, — поменять имя на Аладдин. Почему бы тебе не назвать свое зелье «Микстура Аладдина»?
— Дурацкая идея, — с отвращением отозвался Макинтайр. — Совершенно дурацкая.
Он поднялся и принялся бродить по комнате, то и дело расплескивая свой универсальный растворитель.
Фессье, одолеваемый острой жалостью к самому себе, испытывал потребность поговорить. Он рассказал Макинтайру о человеке-мандрагоре. Химик отнесся к рассказу не просто скептически, а безразлично.
— Я сказал только, что это универсальный растворитель для некоторых вещей! — пояснил он. — И для силикона тоже. Видишь? Пшик!
— Но…
— Разъело. Ой. Наверное, это окно было тебе нужно. Держи меня!
Фессье возился с дверцами шкафчика, но Макинтайр ухитрился самостоятельно удержать равновесие. Прозрачная глыба была извлечена на свет божий и водружена на попорченный кофейный столик.
— Давай же, убеди эту дубину! — уговаривал Фессье. — Просыпайся, приятель.
Ничего не произошло. Сэм с отвращением опустошил еще один стакан. Некоторое время спустя он с удивлением обнаружил, что сидит в другом углу комнаты, не вполне в ясном сознании, и наблюдает за тем, как Макинтайр разглядывает прозрачную глыбу.
Химик плеснул на нее своим универсальным растворителем.
Фессье внезапно протрезвел. Он вскочил, пошатнулся, сориентировался, бросился к гостю и с силой отпихнул его. Макинтайр плюхнулся на диван с опустевшим флаконом в руке; вид у него был удивленный.
— Я не хотел, — ошеломленно повторял он.
— Нет, — хриплым голосом проговорил Фессье. — Нет… Нет!
Прозрачное вещество вокруг человечка таяло. Растворитель стремительно разъедал его, подбираясь к корявой, похожей на маленький корешок фигурке, которая неподвижно стояла внутри глыбы. Впрочем, это больше не была глыба. Она превратилась в изъеденный, неправильной формы камень, все уменьшающийся и уменьшающийся в размерах.
А потом он снова начал расти.
Одна сияющая грань за другой, кристалл нарастал вокруг человечка. Это не заняло много времени. Мерцающее сияние вспыхнуло и померкло, и на кофейном столике вновь стояла прозрачная глыба в ее первозданном виде, без каких-либо видимых изменений, с маленькой фигуркой, похожей на корень мандрагоры, внутри.
На крошечном сморщенном личике была… ярость. Жгучая ярость, малиновым огнем полыхнувшая в глазках-бусинках. Испепеляющий взгляд переместился с потрясенного Макинтайра на Фессье, затем обратно на Макинтайра. Ярость вспыхнула и померкла. Маленькие глазки потускнели, похожее на корень мандрагоры тельце, на миг, казалось, затрепетавшее пугающей жизнью, обмякло.
В разум Фессье вяло просочилась мысль сверхиГланна.
— Не вышло, — была эта мысль, — Опять не вышло. Когда снова настанет час, надо действовать быстрее. Если меня не уничтожить очень быстро, прежде чем я успею приспособиться, уничтожить меня невозможно.
Следом за ней появилась еще одна мысль, медленнее и спокойнее предыдущей:
— Позволяю тебе забыть об этом. Ты подвел меня, но я дарую тебе забвение.
Петроний рассказывает о Сивилле, которую держали в стеклянной бутылке. Она была очень-очень стара. Когда школяры собирались вокруг и стучали по бутылке, они задавали вопрос: «Сивилла, чего ты хочешь?» И Сивилла отвечала: «Умереть».
СверхиГланн не оправдал ожиданий своих создателей. ИГланны наделили его неуязвимостью и приспособляемостью, какой только могли, но иГланны не принадлежали к виду homo sapiens. Им не под силу было дать ему способности, какими не обладали они сами. Они могли лишь усилить таланты собственной расы. Они не обладали воображением. Не обладали творческим мышлением. Возможно, они вымерли потому, что подсознательно не хотели найти способ выжить. Никто и никогда не узнает этого наверняка.
В глубинах подсознания сверхиГланна прочно засел инстинкт самосохранения, молниеносная реакция на непосредственную опасность, приводящая в действие его приспособляемость. Вопреки его собственному желанию.
Он был стар, этот маленький, сморщенный, коричневый корешок мандрагоры, и не способен к творчеству, даже умозрительному. Он хотел умереть. В других континуумах, к которым он имел доступ, и на Земле, на протяжении всей ее истории, он искал орудие, которое мог бы обратить против себя самого. Он не знал, что такое сон. Сивилла в бутылке была очень-очень стара.
Но его возможности были ограниченны. Находясь среди людей, он мог бы заставить их экзотическую расу служить своим целям, но он не был сверхчеловеком. Он мог лишь проследить вероятные пути развития человечества и попытаться оказаться в таком месте, где это орудие поразит его.
И он пытался. Пытался раз за разом. Он испробовал все существующие средства. Теперь сверхиГланн искал новое, искал окольными путями, на кружных тропах человеческих отношений. Сеть, которую он сплел для Сью и Фессье, была лишь одной из множества других, и каждая ее ниточка была накрепко привязана к какой-то с виду незначительной мелочи. Но когда сеть была завершена, стоило лишь потянуть за самый кончик, как все сооружение заколыхалось и в ее замысловатых переплетениях проступил четкий узор.
Сью должна надеть зеленую шляпку, провести потрясающую рекламную кампанию и устроить вечеринку в квартире Пончика Кука. Сэм должен добиться успеха, чтобы его работа могла обеспечить ему сравнимое со Сью финансовое благополучие, поскольку без этого равенства предсвадебная вечеринка могла бы никогда не состояться. Фессье не стал бы жениться на более преуспевающей, нежели он сам, женщине. Присутствие Фессье необходимо для того, чтобы он познакомился с Макинтайром, точно так же, как присутствие киноактера необходимо, чтобы изгнать Фессье с вечеринки. А венцом и целью всех этих замысловатых построений был…
Очередной провал.
Замысловатые построения давным-давно утратили для сверхиГланна свою ценность и перестали забавлять его. Давным-давно, когда те, кто были марионетками в его искусных руках, еще ходили в шкурах или таскали по дорогам Рима бронзовых орлов. Но марионетки продолжали развиваться, и сверхиГланн не сдавался, а конца все не было.
Ибо семя слишком глубоко укоренилось в подсознании, которое управляло похожим на корень мандрагоры телом, но не имело власти над собственными темными закоулками. Его действие было чистой воды рефлексом, запускающим механизм адаптивной защиты от любого оружия, какое бы ни было обращено против него. Человек может желать совершить самоубийство, но инстинктивно шарахаться от лезвия ножа. А реакции сверхиГланна были куда более действенными.
Он не мог изобрести никакого эффективного орудия самоубийства, поскольку был лишен творческого начала. Он мог лишь ждать, пока люди обучались и усовершенствовали свои технологии, — и когда появлялось новое средство уничтожения, маленький коричневый корешок сложными обходными путями устраивал так, чтобы оказаться на пути этого средства.
К нынешнему времени и сами эти попытки превратились в рефлекс, и, подчиняясь ему, кристальный куб шел на новый виток самоуничтожения. Он пробовал мир за миром и в конце концов вернулся, как вынужден был возвращаться всегда, чтобы как можно ближе прижаться к окну в тот мир, который когда-то знали иГланны. «Если где-то и получится, то только здесь, — снова и снова твердил себе он. — Только здесь…»
В бессмертном разуме сверхиГланна зародилась искорка нового замысла. Где-то глубоко забрезжила надежда отыскать новую лазейку к успеху. А если и в этот раз у него не получится…
Река оставалась все столь же полноводной. Он не мог повернуть ее вспять, зато мог чуточку подправить там и сям, при помощи того или иного Аладдина добиться того, чтобы открылись новые русла, чтобы когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь прекратить свое существование.
Они были женаты уже неделю. Сью облокотилась на парапет садика на крыше и сказала:
— Так лучше, чем ехать куда-то. Я хочу сказать, мы можем устроить себе такой медовый месяц, какой нам подходит, прямо здесь, в Нью— Йорке.
Фессье обнял ее.
— Конечно. Но это же просто отсрочка. Не сегодня, так завтра мы сможем поехать. Устроим себе настоящий медовый месяц попозже, когда ты перестанешь работать. Все равно ведь ты когда-нибудь уйдешь со своей работы.
Она улыбнулась в темноту.
— О, дай мне еще немножко побыть деловой женщиной. Нет нужды спешить.
— Конечно нет, — согласился он, обнял ее за плечи и нежно поцеловал. — Никакой спешки. В любом случае, у нас всегда есть наш талисман.
Сью чуть нахмурилась.
— Ой… Вообще-то больше нет. Разве я тебе не сказала?
— Э-э… Как это нет, Сью?
— Я сегодня отправила его в какой-то музей. В дар.
— Ты — сделала что? Отправила наш…
Она открыла рот.
— Я… ох, Сэм! Должно быть, у меня помутился рассудок! Я отослала его, отдала! Я не могла!
— Ничего страшного, милая, — спокойно сказал Фессье. — Но расскажи мне, что случилось.
— Я не знаю. То есть я знаю, но только теперь понимаю, что натворила. Я нашла в библиотеке про этот музей, завернула наш… наш талисман и отослала его туда. Но… я не знаю, почему я так поступила!
— Наверное, ты была под гипнозом. Что за музей?
Дрожа, она прижалась к нему, и они стояли вдвоем, между извечным сиянием звезд и зыбкими огнями города внизу.
— Я никогда раньше о нем не слышала, — сказала Сью. — Какой— то музей в Японии. Есть там город под названием Хиросима?

Жилищный вопрос

Джеклин говорила, что в клетке под чехлом — канарейка, а я стоял на том, что там два попугайчика. Одной канарейке не под силу поднять столько шума. Да и забавляла меня сама мысль, будто старый, сварливый мистер Генчард держит попугаев, — уж очень это с ним не вязалось. Но кто бы там ни шумел в клетке у окна, наш жилец ревниво скрывал это от нескромных глаз. Оставалось лишь гадать по звукам.
Звуки тоже было не так-то просто разгадать. Из-под кретоновой скатерти доносились шорохи, шарканье, изредка слабые, совершенно необъяснимые хлопки, раза два-три — мягкий стук, после которого таинственная клетка ходуном ходила на подставке красного дерева. Должно быть, мистер Генчард знал, что нас разбирает любопытство. Но, когда Джеки заметила, мол, как приятно, если в доме птицы, он только и сказал:
— Пустое! Держитесь от клетки подальше, ясно?
Это нас, признаться, разозлило. Мы вообще никогда не лезем в чужие дела, а после такого отпора зареклись даже смотреть на клетку под кретоновым чехлом. Да и мистера Генчарда не хотелось упускать. Заполучить жильца было на удивление трудно. Наш домик стоял на береговом шоссе, весь городишко — десятка два домов, бакалея, винная лавка, почта, ресторанчик Терри. Вот, собственно, и все. Каждое утро мы с Джеки прыгали в автобус и целый час ехали на завод. Домой возвращались измотанные. Найти прислугу было немыслимо (слишком высоко оплачивался труд на военных заводах), поэтому мы оба засучивали рукава и принимались за уборку. Что до стряпни, то у Терри не было клиентов более верных, чем мы.
Зарабатывали мы прекрасно, но перед войной порядком влезли в долги и теперь экономили, как могли. Вот почему мы сдали комнату мистеру Генчарду. В медвежьем углу, где так плохо с транспортом да ещё каждый вечер затемнение, найти жильца нелегко. Мистера Генчарда, казалось, сам бог послал. Мы рассудили, что старый человек не будет безобразничать.
В один прекрасный день он зашёл к нам, оставил задаток и вскоре вернулся, притащив большой кожаный саквояж и квадратный брезентовый баул с кожаными ручками. Это был маленький сухонький старичок, по краям лысины у него торчал колючий ёжик жёстких седых волос, а лицом он напоминал папашу Лупоглаза — дюжего матроса, которого вечно рисуют в комиксах Мистер Генчард был не злой, а просто раздражительный. По-моему, он всю свою жизнь провёл в меблированных комнатах: старался не быть навязчивым и попыхивал бесчисленными сигаретами, вставляя их в длинный чёрный мундштук. Но он вовсе не принадлежал к числу тех одиноких старичков, которых можно и нужно жалеть, — отнюдь нет! Он не был беден и отличался независимым характером. Мы полюбили его. Один раз, в приливе тёплых чувств, я назвал его дедом… и весь пошёл пятнами, такую выслушал отповедь.
Кое-кто рождается под счастливой звездой. Вот и мистер Генчард тоже. Вечно он находил деньги на улице. Изредка мы играли с ним в бридж или покер, и он, совершенно не желая, объявлял малые шлемы и выкладывал флеши. Тут и речи не могло быть о том, что он нечист на руку, — просто ему везло.
Помню, раз мы втроём спускались по длинной деревянной лестнице, что ведёт со скалы на берег Мистер Генчард отшвырнул ногой здоровенный камень с одной из верхних ступенек Камень упал чуть ниже и неожиданно провалился сквозь ступеньку. Дерево совсем прогнило. Мы нисколько не сомневались, что если бы мистер Генчард, который возглавлял процессию, шагнул на гнилой участок, то обвалилась бы вся лестница.
Или вот случай в автобусе. Едва мы сели и отъехали, забарахлил мотор; водитель откатил автобус к обочине. Навстречу нам по шоссе мчался какой-то автомобиль, и только мы остановились, как у него лопнула передняя шина. Его занесло юзом в кювет. Если бы наш автобус не остановился в тот миг, мы столкнулись бы лбами. А так никто не пострадал.
Мистер Генчард не чувствовал себя одиноким; днём он, видимо, куда-то уходил, а вечерами по большей части сидел в своей комнате у окна. Мы, конечно, стучались, когда надо было у него убрать, и он иногда отвечал: «Минуточку». Раздавался торопливый шорох — это наш жилец набрасывал кретоновый чехол на птичью клетку.
Мы ломали себе голову, какая там птица, и прикидывали, насколько вероятно, что это феникс. Во всяком случае, птица никогда не пела. Зато издавала звуки. Тихие, странные, не всегда похожие на птичьи. Когда мы возвращались домой с работы, мистер Генчард неизменно сидел у себя в комнате. Он оставался там, пока мы убирали. По субботам и воскресеньям никуда не уходил.
А что до клетки…
Как-то вечером мистер Генчард вышел из своей комнаты, вставил сигарету в мундштук и смерил нас с Джеки взглядом.
— Пф-ф, — сказал мистер Генчард. — Слушайте, у меня на севере кое-какое имущество, и мне надо отлучиться по делам на неделю или около того. Комнату я буду оплачивать по-прежнему.
— Да что вы, — возразила Джеки. — Мы можем…
— Пустое, проворчал он. — Комната моя. Хочу — оставляю за собой. Что скажете, а?
Мы согласились, и он с одной затяжки искурил сигарету ровно наполовину.
— М-м-м… Ну, ладно, вот что. Раньше у меня была своя машина. Я всегда брал клетку с собой. Теперь я еду автобусом и не могу взять клетку. Вы славные люди — не подглядываете, не любопытствуете. Вам не откажешь в здравом уме. Я оставлю клетку здесь, но не смейте трогать чехол!
— А канарейка?.. — захлебнулась Джеки. — Она же помрёт с голоду.
— Канарейка, вот оно что… — Мистер Генчард покосился на неё маленьким, блестящим, недобрым глазом. — Не беспокойтесь. Канарейке я оставил много корму и воды. Держите руки подальше. Если хотите, можете убирать в комнате, но не смейте прикасаться к клетке. Что скажете?
— По рукам, — ответил я.
— Только учтите то, что я вам говорил, — буркнул он. На другой вечер, когда мы пришли домой, мистера Генчарда уже не было. Мы вошли в его комнату и увидели, что к кретоновому чехлу приколота записка: «Учтите!» Внутри клетки что-то шуршало и жужжало. Потом раздался слабый хлопок.
— Черт с ней, — сказал я. — Ты первая принимаешь душ?
— Да, — ответила Джеки.
«В-ж-ж», — донеслось из клетки. Но это были не крылья. «Бах!»
На третий вечер я сказал:
— Корму там, может быть, и хватит, но вода кончается.
— Эдди! — воскликнула Джеки.
— Ладно, ты права, я любопытен. Но не могу же я допустить, чтобы птица погибла от жажды.
— Мистер Генчард сказал…
— Ты опять права. Пойдём-ка к Терри, выясним, как у него с отбивными.
На третий вечер… Да что там говорить. Мы сняли чехол. Мне и сейчас кажется, что нас грызло не столько любопытство, сколько тревога.
Джеки твердила, будто она знает одного типа, который истязал свою канарейку.
— Наверно, бедняжка закована в цепи, — заметила Джеки, махнув тряпкой по подоконнику, за клеткой. Я выключил пылесос. «У-и-ш-шш… топ-топ-топ», — донеслось из-под кретона.
— Н-да, — сказал я. — Слушай, Джеки. Мистер Генчард — неплохой человек, но малость тронутый. Может, пташка пить хочет. Я погляжу.
— Нет. То есть… да. Мы оба поглядим, Эдди. Разделим ответственность пополам…
Я потянулся к чехлу, а Джеки нырнула ко мне под локоть и положила свою руку на мою.
Тут мы приподняли краешек скатерти. Раньше в клетке что-то шуршало, но стоило нам коснуться кретона, как все стихло. Я-то хотел одним глазком поглядеть. Но вот беда — рука поднимала чехол все выше. Я видел, как движется моя рука, и не мог её остановить. Я был слишком занят — смотрел внутрь клетки.
Внутри оказался такой… ну, словом, домик. По виду он в точности походил на настоящий, вплоть до последней мелочи. Крохотный домик, выбеленный извёсткой, с зелёными ставнями — декоративными, их никто и не думал закрывать, коттедж был строго современный. Как раз такие дома, комфортабельные, добротные, всегда видишь в пригородах. Крохотные оконца были задёрнуты ситцевыми занавесками; на первом этаже горел свет.
Как только мы приподняли скатерть, огоньки во всех окнах внезапно исчезли. Света никто не гасил, просто раздражённо хлопнули жалюзи. Это произошло мгновенно. Ни я, ни Джеки не разглядели, кто (или что) опускал жалюзи.
Я выпустил чехол из рук, отошёл в сторонку и потянул за собой Джеки.
— К-кукольный домик, Эдди!
— И там внутри куклы?
Я смотрел мимо неё, на закрытую клетку.
— Как ты думаешь, можно выучить канарейку опускать жалюзи?
— О господи! Эдди, слушай.
Из клетки доносились тихие звуки. Шорохи, почти неслышный хлопок. Потом царапанье.
Я подошёл к клетке и снял кретоновую скатерть. На этот раз я был начеку и наблюдал за окнами. Но не успел глазом моргнуть, как жалюзи опустились.
Джеки тронула меня за руку и указала куда-то пальцем.
На шатровой крыше возвышалась миниатюрная кирпичная труба. Из неё валили клубочки бледного дыма. Дым все шёл да шёл, но такой слабый, что я даже не чувствовал запаха.
— К-канарейки г-готовят обед, — пролепетала Джеки.
Мы постояли ещё немного, ожидая чего угодно. Если бы из-за двери выскочил зелёный человечек и пообещал нам исполнить любые три желания, мы бы нисколечко не удивились. Но только ничего не произошло.
Теперь из малюсенького домика, заключённого в птичью клетку, не слышалось ни звука.
И окна были затянуты шторами. Я видел, что вся эта поделка — шедевр точности. На маленьком крылечке лежала циновка — вытирать ноги. На двери звонок.
У клеток, как правило, днище вынимается. Но у этой не вынималось. Внизу, там, где его припаивали, остались пятна смолы и наплавка темно-серого металла. Дверца тоже была припаяна, не открывалась. Я мог просунуть указательный палец сквозь решётку, но большой палец уже не проходил.
— Славный коттеджик, правда? — дрожащим голосом спросила Джеки. — Там, должно быть, очень маленькие карапузы.
— Карапузы?
— Птички. Эдди, кто-кто в этом доме живёт?
— В самом деле, — сказал я, вынул из кармана автоматический карандаш, осторожно просунул его между прутьями клетки и ткнул в открытое окно, где тотчас жалюзи взвились вверх. Из глубины дома мне в глаза ударило что-то вроде узкого, как игла, луча от миниатюрного фонарика. Я со стоном отпрянул, ослеплённый, но услышал, как захлопнулось окно и жалюзи снова опустились.
— Ты видела?
— Нет, ты все заслонял головой. Но…
Пока мы смотрели, всюду погас свет. Лишь тоненькая струйка дыма из трубы показывала, что в доме кто-то есть.
— Мистер Генчард — сумасшедший учёный, — пробормотала Джеки. — Он уменьшает людей.
— У него нет уранового котла, — возразил я. — Сумасшедшему учёному прежде всего нужен урановый котёл — иначе как он будет метать искусственные молнии?
Я опять просунул карандаш между прутьями, тщательно нацелился, прижал грифелем звонок на двери и позвонил. Раздалось слабое звяканье.
Кто-то торопливо приподнял жалюзи в окне возле входной двери и, вероятно, посмотрел на меня. Не могу утверждать наверняка. Не успел заметить. Жалюзи встали на место, и больше ничто не шевелилось. Я звонил и звонил, пока мне не надоело. Тогда я перестал звонить.
— Можно разломать клетку, — сказал я
— Ох, нет! Мистер Генчард…
— Что же, — сказал я, — когда он вернётся, я спрошу, какого черта он тут вытворяет. Нельзя держать у себя эльфов. Этого в жилищном договоре не было.
— Мы с ним не подписывали жилищного договора, — парировала Джеки.
Я все разглядывал домик в птичьей клетке. Ни звука, ни движения. Только дым из трубы.
В конце концов, мы не имеем права насильно вламываться в клетку. Это всё равно что вломиться в чужую квартиру. Мне уже мерещилось, как зелёные человечки, размахивая волшебными палочками, арестуют меня за квартирную кражу. Интересно, есть у эльфов полиция? Какие у них бывают преступления?
Я водворил покрывало на место. Немного погодя тихие звуки возобновились. Царап. Бух. Шурш — шурш — шурш. Шлёп. И далеко не птичья трель, которая тут же оборвалась.
— Ну и ну, — сказала Джеки. — Пойдём-ка отсюда, да поживей.
Мы сразу легли спать. Мне приснились полчища зелёных человечков в костюмах опереточных полисменов — они отплясывали на жёлтой радуге и весело распевали.
Разбудил меня звонок будильника. Я принял душ, побрился и оделся, не переставая думать о том же, что и Джеки. Когда мы надевали пальто, я заглянул ей в глаза и Спросил:
— Так как же?
— Конечно. Ох, боже мой, Эдди! Т-ты думаешь, они тоже идут на работу?
— Какую ещё работу? — запальчиво осведомился я. — Сахарницы разрисовывать?
На цыпочках мы прокрались в комнату мистера Генчарда, из-под кретона — ни звука. В окно струилось ослепительное утреннее солнце Я рывком сдёрнул чехол. Дом стоял на месте. Жалюзи одного окна были подняты, остальные плотно закрыты. Я приложил голову вплотную к клетке и сквозь прутья уставился на распахнутое окно, где лёгкий ветерок колыхал ситцевые занавески.
Из окна на меня смотрел огромный страшный глаз.
На сей раз Джеки не сомневалась, что меня смертельно ранили. Она так и ахнула, когда я отскочил как ошпаренный и проорал что-то о жутком, налитом кровью, нечеловеческом глазе. Мы долго жались друг к другу, потом я снова заглянул в то окно.
— Ба, — произнёс я слабым голосом, — да ведь это зеркало.
— Зеркало? — захлебнулась Джеки.
— Да, огромное, во всю противоположную стену. Больше ничего не видно. Я не могу подобраться вплотную к окну.
— Посмотри на крыльцо, — сказала Джеки.
Я посмотрел. Возле двери стояла бутылка молока — сами представляете, какой величины. Она была пурпурного цвета. Рядом с ней лежала сложенная почтовая марка.
Пурпурное молоко? — удивился я.
— От пурпурной коровы. Или бутылка такого цвета Эдди, а это что, газета?
Это действительно была газета. Я прищурился, пытаясь различить хотя бы заголовки «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС», — гласили исполинские красные буквы высотой чуть ли не в полтора миллиметра. «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС ФОЦПА НАСТИГАЕТ ТЭРА». Больше мы ничего не разобрали.
Я мягко набросил кретон на клетку. Мы пошли завтракать к Терри — всё равно надо было ещё долго ждать автобуса.
Когда мы вечером ехали домой, то знали, чем займёмся прежде всего.
Мы вошли в дом, установили, что мистер Генчард ещё не вернулся, зажгли в его комнате свет и стали вслушиваться в звуки, доносящиеся из птичьей клетки.
— Музыка, — сказала Джеки
Музыку мы едва слышали, да и вообще она была какая-то ненастоящая. Не знаю, как её описать. И она тотчас смолкла. Бух, царап, шлёп, в-ж-ж. Потом наступила тишина, и я стянул с клетки чехол.
В домике было темно, окна закрыты, жалюзи опущены. С крыльца исчезла газета и бутылка молока. На двери висела табличка с объявлением, которое предостерегало (я прочёл через лупу): «КАРАНТИН! МУШИНАЯ ЛИХОРАДКА!»
— Вот лгунишки, — сказал я. — Пари держу, что никакой лихорадки там нет.
Джеки истерически захохотала.
— Мушиная лихорадка бывает только в апреле, правда?
— В апреле и на рождество. Её разносят свежевылупившиеся мухи. Где мой карандаш?
Я надавил на кнопку звонка. Занавеска дёрнулась в сторону, вернулась на место; мы не увидели… руки, что ли, которая её отогнула. Тишина, дым из трубы не идёт.
— Боишься? — спросил я.
— Нет. Как ни странно, не боюсь. Карапузы-то нас чураются. Кэботы беседуют лишь с…
— Эльфы беседуют лишь с феями, ты хочешь сказать, — перебил я. — А чего они нас, собственно, отваживают? Ведь их дом находится в нашем доме — ты понимаешь мою мысль?
— Что же нам делать?
Я приладил карандаш и с неимоверным трудом вывел «ВПУСТИТЕ НАС» на белой филёнке двери. Написать что-нибудь ещё не хватило места. Джеки укоризненно зацокала языком.
— Наверно, не стоило этого писать. Мы же не просимся внутрь. Просто хотим на них поглядеть.
— Теперь уж ничего не поделаешь. Впрочем, они догадаются, что мы имеем в виду.
Мы стояли и всматривались в домик, а он угрюмо, досадливо всматривался в нас. Мушиная лихорадка… Так я и поверил!
Вот и всё, что случилось в тот вечер.
Наутро мы обнаружили, что с крохотной двери начисто смыли карандашную надпись, что извещение о карантине висит по-прежнему и что на пороге появилась ещё одна газета и бутылка зелёного молока. На этот раз заголовок был другой: «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС: ФОЦПА ОБХОДИТ ТЭРА!»
Из трубы вился дым. Я опять нажал на кнопку звонка. Никакого ответа. На двери я заметил почтовый ящик — этакую костяшку домино — только потому, что сквозь щель виднелись письма. Но ящик был заперт.
— Вот бы прочесть, кому они адресованы, — размечталась Джеки.
— Или от кого они. Это гораздо интереснее.
В конце концов мы ушли на работу. Весь день я был рассеян и чуть не приварил к станку собственный палец. Когда вечером мы встретились с Джеки, мне стало ясно, что и она озабочена.
— Не стоит обращать внимания, — говорила она, пока мы тряслись в автобусе. — Не хотят с нами знаться — и не надо, верно?
— Я не допущу, чтобы меня отваживала какая-то… тварь. Между прочим, мы оба тихо помешаемся, если не выясним, что же там в домике. Как по-твоему, мистер Генчард — волшебник?
— Паршивец он, — горько сказала Джеки. — Уехал и оставил на нас каких-то подозрительных эльфов!
Когда мы вернулись с работы, домик в клетке, как обычно, подготовился к опасности, и не успели мы сдёрнуть чехол, как отдалённые тихие звуки прекратились. Сквозь опущенные жалюзи пробивался свет. На крыльце лежал только коврик. В почтовом ящике был виден жёлтый бланк телеграммы.
Джеки побледнела.
— Это последняя капля, — объявила она — Телеграмма!
— А может, это никакая не телеграмма.
— Нет, она, она, я знаю, что она. «Тётя Путаница умерла». Или «К вам в гости едет Иоланта».
— Извещение о карантине сняли, — заметил я. — Сейчас висит другое. «Осторожно — окрашено».
— Ну, так не пиши на красивой, чистой двери.
Я набросил на клетку кретон, выключил в комнате свет и взял Джеки за руку. Мы стояли в ожидании. Прошло немного времени, и где-то раздалось тук-тук-тук, а потом загудело, словно чайник на огне. Я уловил тихий звон посуды.
Утром на крохотном крылечке появились двадцать шесть бутылок жёлтого — ярко— жёлтого — молока, а заголовок лилипутской газеты извещал: «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС: ТЭР ДЕЛАЕТ РЫВОК!» В почтовом ящике лежали какие-то письма, но телеграмму уже вынули.
Вечером все шло как обычно. Когда я снял чехол, наступила внезапная, зловещая тишина. Мы чувствовали, что из-под отогнутых уголков штор за нами наблюдают. Наконец мы легли спать, но среди ночи я встал взглянуть ещё разок на таинственных жильцов. Конечно, я их не увидел. Но они, должно быть, давали бал: едва я заглянул, как смолкло бешеное топанье и цоканье и тихая, причудливая музыка.
Утром на крылечке была красная бутылка и газета. Заголовок был такой: «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС: ФОЦПА — ПИШИ ПРОПАЛО!»
— Работа у меня летит к чертям собачьим, — сказал я. — Не могу сосредоточиться — все думаю об этой загадке и диву даюсь…
— Я тоже. Непременно надо как-то разузнать.
Я заглянул под чехол. Жалюзи опустились так быстро, что едва не слетели с карнизов.
— Как по-твоему, они обижаются? — спросил я.
— По-моему, да, — ответила Джеки. — Мы же пристаём к ним — просто спасу нет. Знаешь, я готова побиться об заклад, что они сидят сейчас у окон и кипят от злости, ждут не дождутся, чтоб мы ушли. Может, пойдём? Все равно нам пора на автобус.
Я взглянул на домик, а домик, я чувствовал, смотрел на меня — с обидой, раздражением и злостью. Ну да ладно. Мы уехали на работу.
Вернулись мы в тот вечер усталые и голодные, но, даже не сняв пальто, прошли в комнату мистера Генчарда. Тишина. Я включил свет, а Джеки тем временем сдёрнула с клетки кретоновый чехол.
Я услышал, как она ахнула. В тот же миг я подскочил к ней, ожидая увидеть на нелепом крыльце зелёного человечка, да и вообще что угодно ожидая. Но не увидел ничего выдающегося. Из трубы не шёл дым.
А Джеки показывала пальцем на дверь. Там висела новая табличка. Надпись была степенная, краткая и бесповоротная: «СДАЁТСЯ ВНАЁМ».
— Ой-ой-ой! — сказала Джеки.
Я судорожно глотнул. На крохотных окнах были подняты все жалюзи, а ситцевые занавески исчезли. Впервые мы могли заглянуть внутрь домика. Он был совершенно пуст, удручающе пуст.
Мебели нигде нет. Нет вообще ничего, лишь кое-где царапины на паркетном полу с лаковым покрытием. Обои — они выдержаны в мягких тонах и выбраны с хорошим вкусом — безукоризненно чистые. Жильцы оставили дом в безупречном порядке.
— Съехали, — сказал я.
— Да, — пробормотала Джеки. — Съехали.
На душе у меня вдруг стало прескверно. Дом — не тот, крохотный, что в клетке, а наш — ужасно опустел. Знаете, так бывает, когда вы съездили в гости и вернулись в квартиру, где нет никого и ничего.
Я сгрёб Джеки в объятия, крепко прижал её к себе. У неё тоже было плохое настроение. Никогда бы не подумал, что крохотная табличка «СДАЁТСЯ ВНАЁМ» может так много значить.
— Что скажет мистер Генчард? — воскликнула Джеки, глядя на меня большими глазами.
Мистер Генчард вернулся к вечеру на третьи сутки. Мы сидели у камина, как вдруг он вошёл с саквояжем в руках, чёрный мундштук торчал из-под носа.
— Пф-ф, — поздоровался он с нами.
— Привет, — сказал я слабым голосом. — Рад вас видеть.
— Пустое! — непреклонно заявил мистер Генчард и направился в свою комнату. Мы с Джеки переглянулись.
Мистер Генчард ураганом вырвался из своей комнаты, совершенно разъярённый. В дверях гостиной показалось его искажённое лицо.
— Ротозеи наглые! — зарычал он. — Ведь просил же вас…
— Погодите минутку, — сказал я.
— Съезжаю с квартиры! — взревел мистер Генчард. — Сейчас же!
Его голова скрылась из виду; хлопнула дверь, щёлкнул ключ в замке. Мы с Джеки так и ждали, что старик нас отшлёпает.
Мистер Генчард опрометью выбежал из своей комнаты, держа в руке саквояж. Он вихрем пронёсся мимо нас к двери.
Я попытался остановить его.
— Мистер Генчард…
— Пустое!
Джеки повисла у него на одной руке, я завладел другой. Вдвоём мы ухитрились удержать его на месте.
— Постойте, — сказал я. — Вы забыли свою… э-э… птичью клетку.
— Это по-вашему, — ощерился он. — Можете взять себе. Нахалы! Я убил несколько месяцев, чтобы сделать этот домик по всем правилам, а потом ещё несколько месяцев уговаривал их поселиться. Теперь вы все испортили. Они не вернутся.
— Кто «они»? — выпалила Джеки.
Недобрые глаза-бусинки пригвоздили нас к месту.
— Мои жильцы. Придётся теперь строить им новый дом… ха! Но уж на этот раз я не оставлю его в чужих руках.
— Погодите, — сказал я. — Вы… вы в-волшебник?
Мистер Генчард фыркнул.
— Я мастер. Вот и весь секрет. Поступайте с ними порядочно — и они с вами будут поступать порядочно. А весь все же… — и он засветился гордостью, — … не всякий может выстроить такой дом, как им нужно!
Он, казалось, смягчился, но следующий мой вопрос его снова ожесточил.
— Кто они такие? — отрывисто сказал он. — Да Маленький Народец, конечно. Называйте как угодно. Эльфы, гномы, феи, тролли… у них много имён. Но они хотят жить в тихом, респектабельном квартале, не там, где вечно подслушивают да подглядывают. От таких штучек дом приобретает дурную славу. Нечего удивляться, что они съехали! А они-то.. пф-ф!.. они всегда вносили плату в срок. Правда, Маленький Народец всегда платит исправно, — прибавил он.
— Какую плату? — прошептала Джеки.
— Удачу, — пояснил мистер Генчард. — Удачу. А чем они, по-вашему, платят — деньгами, что ли? Теперь придётся делать новый дом, чтобы моя удача вернулась.
На прощание он окинул нас сердитым взглядом, рывком открыл дверь и с топотом выскочил из дома. Мы смотрели ему вслед.
К бензозаправочной колонке, что внизу, у подножия холма, подъезжал автобус, и мистер Генчард пустился бегом.
Он сел-таки в автобус, но сначала основательно пропахал носом землю.
Я обнял Джеки.
— О господи, — сказала она. — Он уже стал невезучий.
— Не то что невезучий, — поправил я. — Просто обыкновенный. Кто сдаёт домик эльфам, у того удачи хоть отбавляй.
Мы сидели молча, смотрели друг на друга. Наконец, ни слова не говоря, пошли в освободившуюся комнату мистера Генчарда. Птичья клетка была на месте. Как и домик. Как и табличка «Сдаётся внаём».
— Пойдём к Терри, — предложил я.
Мы задержались там дольше, чем обычно. Можно было подумать, будто нам не хочется идти домой, потому что дом заколдован. На самом деле все было как раз наоборот. Наш дом перестал быть заколдованным. Он стоял покинутый, холодный, заброшенный. Ужасно!
Я молчал, пока мы пересекали шоссе, поднимались вверх по холму, отпирали входную дверь. Сам не знаю зачем, последний раз пошли взглянуть на опустевший домик. Клетка была покрыта (я сам накинул на неё скатерть), но… бах, шурш, шлёп! В домике снова появились жильцы!
Мы попятились и закрыли за собой дверь, а уж потом решились перевести дух.
— Нет, — сказала Джеки. — Не надо подсматривать. Никогда, никогда не будем заглядывать под чехол.
— Ни за что, — согласился я. — Как по-твоему, кто.
Мы различили едва слышное журчание — видно, кто-то залихватски распевал. Отлично. Чем им будет веселее, тем дольше они здесь проживут. Мы легли спать, и мне приснилось, будто я пью пиво с Рип Ван Винклем и карликами. Я их всех перепил, они свалились под стол, а я держался молодцом.
Наутро шёл дождь, но это было неважно. Мы не сомневались, что в окна льётся яркий солнечный свет. Под душем я мурлыкал песенку. Джеки что-то болтала — невнятно и радостно. Мы не стали открывать дверь в комнату мистера Генчарда.
— Может, они хотят выспаться, — сказал я
В механической мастерской всегда шумно, поэтому, когда проезжает тележка, гружённая необработанными обшивками для цилиндров, вряд ли грохот и лязг становятся намного сильнее. В тот день, часа в три пополудни, мальчишка— подручный катил эти обшивки в кладовую, а я ничего не слышал и не видел, отошёл от строгального станка и, сощурясь, проверял наладку.
Большие строгальные станки — всё равно что маленькие колесницы Джаггернаута. Их замуровывают в бетоне на массивных рамах высотой с ногу взрослого человека, и по этим рамам ходит взад и вперёд тяжёлое металлическое чудище — строгальный станок, как таковой.
Я отступил на шаг, увидел приближающуюся тележку и сделал грациозное па вальса, пытаясь уклониться. Подручный круто повернул, чтобы избежать столкновения; с тележки посыпались цилиндры, я сделал ещё одно па, но потерял равновесие, ударился бедром о кромку рамы и проделал хорошенькое самоубийственное сальто. Приземлился я на металлической раме — на меня неудержимо двигался строгальный станок. В жизни не видел, чтобы неодушевлённый предмет передвигался так стремительно.
Я ещё не успел осознать, в чём дело, как все кончилось. Я барахтался, надеясь соскочить, люди кричали, станок ревел торжествующе и кровожадно, вокруг валялись рассыпанные цилиндры. Затем раздался треск, мучительно заскрежетали шестерни передач, разваливаясь вдребезги. Станок остановился. Моё сердце забилось снова
Я переоделся и стал поджидать, когда кончит работу Джеки.
По пути домой, в автобусе, я ей обо всём рассказал.
— Чистейшая случайность… Или чудо. Один из цилиндров попал в станок, и как раз куда надо. Станок пострадал, но я-то нет. По-моему, надо написать записку, выразить благодарность…э-э… жильцам. Джеки убеждённо кивнула.
— Они платят за квартиру везением, Эдди. Как я рада, что они уплатили вперёд!
— Если не считать того, что я буду сидеть без денег, пока не починят станок, — сказал я.
По дороге домой началась гроза. Из комнаты мистера Генчарда слышался стук — таких громких звуков из птичьей клетки мы ещё не слышали. Мы бросились наверх и увидели, что там открылась форточка. Я её закрыл. Кретоновый чехол наполовину соскользнул с клетки, и я начал было водворять его на место. Джеки встала рядом со мной. Мы посмотрели на крохотный домик — моя рука не довершила начатого было дела.
С двери сняли табличку «Сдаётся внаём». Из трубы валил жирный дым.
Жалюзи, как водится, были наглухо закрыты, но появились кое-какие перемены.
Слабо тянуло запахом стряпни — подгорелое мясо и тухлая капуста, очумело подумал я. Запах, несомненно, исходил из домика эльфов. На когда-то безупречном крыльце красовалось битком набитое помойное ведро, малюсенький ящик из-под апельсинов, переполненный немытыми консервными банками, совсем уж микроскопическими, и пустыми бутылками, явно из-под горячительных напитков. Возле двери стояла и молочная бутылка — жидкость в ней была цвета желчи с лавандой. Молоко ещё не вносили внутрь, так же как не вынимали ещё утренней газеты.
Газета была, безусловно, другая. Устрашающая величина заголовков доказывала, что это бульварный листок.
От колонны крыльца к углу дома протянулась верёвка; правда, бельё на ней пока не висело.
Я нахлобучил на клетку чехол и устремился вслед за Джеки на кухню.
— Боже правый! — сказал я.
— Надо было потребовать у них рекомендации, — простонала Джеки. — Это вовсе не наши жильцы.
— Не те, кто жили у нас прежде, — согласился я. — То есть не те, кто жили у мистера Генчарда. Видала мусорное ведро на крыльце?
— И верёвку для белья, — подхватила Джеки. — Какое… какая неряшливость!
— Джуки, Калликэки и Джитеры Лестеры. Тут им не «Табачная дорога».
Джеки нервно глотнула.
— Знаешь, ведь мистер Генчард предупреждал, что они не вернутся.
— Да, но сама посуди…
Она медленно кивнула, словно начиная понимать. Я сказал:
— Выкладывай.
— Не знаю. Но вот мистер Генчард говорил, что Маленькому Народцу нужен тихий, респектабельный квартал. А мы их выжили. Пари держу, мы создали птичьей клетке — району — дурную репутацию. Перворазрядные эльфы не станут тут жить. Это… о господи… это теперь, наверное, притон.
— Ты с ума сошла, — сказала я.
— Нет. Так оно и есть. Мистер Генчард говорил то же самое. Говорил ведь он, что теперь придётся строить новый домик. Хорошие жильцы не поедут в плохой квартал. У нас живут сомнительные эльфы, вот и всё.
Я разинул рот и уставился на жену.
— Угу. Те, что привыкли ютиться в трущобах. Пари держу, у них в кухне живёт эльфовская коза, — выпалила Джеки.
— Что ж, — сказал я, — мы этого не потерпим. Я их выселю. Я… я им в трубу воды налью. Где чайник?
Джеки вцепилась в меня.
— Не смей! Не надо их выселять, Эдди. Нельзя. Они вносят плату, — сказала она. И тут я вспомнил.
— Станок…
— Вот именно. — Для пущей убедительности Джеки даже впилась ногтями в мою руку. — Сегодня ты бы погиб, не спаси тебя счастливый случай. Наши эльфы, может быть, и неряхи, но все же платят за квартиру.
До меня дошло.
— А ведь мистеру Генчарду везло совсем по-другому. Помнишь, как он подкинул ногой камень на лестнице у берега и ступенька провалилась? Мне-то тяжко достаётся. Правда, когда я попадаю в станок, за мной туда же летит цилиндр и останавливает всю махину, это так, но я остался без работы, пока не починят станок. С мистером Генчардом ни разу не случалось ничего подобного.
— У него жильцы были не того разряда, — объяснила Джеки с лихорадочным блеском в глазах. — Если бы в станок угодил мистер Генчард, там бы пробка перегорела. А у нас живут сомнительные эльфы, вот и удача у нас сомнительная.
— Ну и пусть живут, — сказал я. — Мы с тобой — содержатели притона. Пошли отсюда, выпьем у Терри.
Мы застегнули дождевики и вышли; воздух был свежий и влажный. Буря ничуть не утихла, завывал порывистый ветер. Я забыл взять с собой фонарик, но возвращаться не хотелось. Мы стали спускаться по холлу туда, где слабо мерцали огни Терри.
Было темно. Сквозь ливень мы почти ничего не видели. Наверно, поэтому и не заметили автобуса, пока он не наехал прямо на нас, — во время затемнения фары почти не светили.
Я хотел было столкнуть Джеки с дороги, на обочину, но поскользнулся на мокром бетоне, и мы оба шлёпнулись. Джеки повалилась на меня, и через мгновение мы уже забарахтались, в чавкающей грязи кювета, а автобус с рёвом пронёсся мимо и был таков.
Мы выбрались из кювета и пошли к Терри. Бармен выпучил на нас глаза, присвистнул и налил нам по рюмке, не дожидаясь просьбы.
— Без сомнения, — сказал я, — они спасли нам жизнь.
— Да, — согласилась Джеки, оттирая уши от грязи. — Но с мистером Генчардом такого бы не случилось.
Бармен покачал головой.
— Упал в канаву, Эдди? И вы тоже? Не повезло!
— Не то чтоб не повезло, — слабо возразила Джеки. — Повезло. Но повезло сомнительно. — Она подняла рюмку и посмотрела на меня унылыми глазами. Мы чокнулись.
— Что же, — сказал я. — За удачу!

Невероятная догадка

— Итак, мистер Хутен, вам кажется, что сейчас вы тоже спите? — спросил доктор Скотт.
Тимоти Хутен, старательно избегая взгляда психиатра, погладил пальцами кожу, которой были обтянуты ручки кресла, решил, что это ощущение еще ничего не доказывает, и перевел взгляд на окно, на Эмпайр-стэйт-билдинг.
— А разве это не похоже на сон? — уклончиво ответил он вопросом на вопрос.
— Что именно?
— Ну, допустим, вот это. — Хутен кивнул на остроконечную причальную мачту на вершине башни. — Представьте только, эта штуковина предназначена, чтобы к ней причаливали дирижабли. Но вы хоть один дирижабль там видели? Такое может случиться только во сне. Ну, вы понимаете… Люди строят большие планы, а потом почему-то забывают о них и затевают что-нибудь новенькое. Ох, не знаю. Все вокруг так нереально.
"Похоже, запущенный солипсизм", — подумал доктор Скотт, но решил пока воздержаться от окончательных выводов.
— Что, вообще все? — уточнил он. — И даже я?
— И даже вы, — согласился Хутен. — У вас форма неправильная.
— А можно поподробнее, мистер Хутен?
— Ну, не знаю, получится ли у меня объяснить… — Хутен с виноватым и одновременно настороженным видом посмотрел на свои руки. — Видите ли, у меня форма тоже неправильная.
— И какая же форма правильная?
Хутен закрыл глаза и глубоко задумался. Затем по его лицу скользнуло выражение изумления. Он нахмурился. Доктор Скотт, внимательно следя за пациентом, делал соответствующие пометки в своем блокноте.
— Этого я не знаю, — наконец заявил Хутен, широко открывая глаза. — Даже представления не имею.
— Вы не хотите говорить об этом?
— Да… Нет… Не знаю. Просто не знаю.
— Почему вы пришли ко мне, мистер Хутен?
— По совету своего доктора. И жены тоже.
— И по-вашему, они правы?
— Лично я считаю, — с торжествующим видом заявил Хутен, — во сне может случиться что угодно. Я даже могу ходить всего на двух ногах. — С испуганным видом он замолчал. — Наверное, мне не следовало говорить этого, — добавил он чуть погодя.
Доктор Скотт еле заметно улыбнулся.
— Если бы вы рассказали мне о своем сне чуть поподробнее…
— О том сне, в котором я пребываю сейчас? Тут все неправильно, абсолютно все. Даже говорим мы не так, как надо. Неужели вы сами не чувствуете, как неправильно извивается язык? — Хутен испытующе потрогал свой подбородок, а доктор Скотт сделал еще одну пометку в блокноте. — Я сплю, вот и все.
— А вы когда-нибудь просыпаетесь?
— Только когда сплю. Странно звучит, не правда ли? Интересно, что я хотел этим сказать?
— Стало быть, все вокруг нас — это мир сна? — уточнил доктор Скотт.
— Конечно.
— Но в чем именно кроются ваши проблемы, мистер Хутен? Вы можете объяснить это словами?
— Да нет у меня никаких проблем, — удивленно ответил Хутен. — А если б и были… это ж ведь сон, стало быть, и проблемы ненастоящие.
— А когда вы просыпаетесь? В бодрствующем состоянии вы ощущаете какое-то беспокойство, вас что-то тревожит?
— Полагаю, что да, — с задумчивым видом протянул пациент. — Мне почему-то кажется, в том, реальном мире я тоже посещаю психиатра. То есть в том мире, где пребывает мое сознание. Здесь, конечно, всем управляет мое подсознание.
— Очень интересно. Расскажите об этом чуть подробнее, пожалуйста.
Хутен снова закрыл глаза.
— Попытаюсь. Видите ли, когда я сплю, когда вижу сон, мое сознание отключено. Стало быть, здесь и сейчас оно не работает. Ну а в реальности, в мире не-сна, мой психиатр пытается исследовать мое подсознание. То самое, которое вы считаете сознанием.
— Гм-м, весьма любопытно, — кивнул доктор Скотт. — А этот другой психиатр… вы могли бы описать его? Что он за человек и так далее…
— Человек? Описать его? — Хутен опять открыл глаза и воззрился на доктора. Чувствовалось, что он в чем-то сомневается. Наконец Хутен покачал головой. — Нет, не могу. Я не помню, как выглядят вещи в реальном мире. Могу с уверенностью сказать лишь одно: там все по-другому. Совсем, совсем по-другому. — Он вытянул руку и задумчиво уставился на нее. Перевернул, посмотрел на линии на ладони. — Ничего себе… — пробормотал он. — Что еще они придумают?..
— Но как по-другому? Попробуйте вспомнить, приложите усилия.
— Я уже пытался, и не раз. Вы, люди из моего сна, все одинаковые: «Вспомни, вспомни, ты должен вспомнить…» Но все это без толку. Наверно, у меня в сознании блок, — с победоносным видом объявил он.
— В таком случае, давайте попробуем выяснить, что это за блок. Я хотел бы предложить вам маленький тест, мистер Хутен, если не возражаете. Сейчас я покажу вам картинку, а вы расскажите о ней какую-нибудь историю.
— В смысле, я должен что-то придумать об этой картинке?
— Совершенно верно.
Доктор Скотт вручил Хутену большую карточку, на которой были изображены две расплывчатые, почти бесформенные фигуры.
— Надо же, как странно, — удивился Хутен. — У них кости внутри.
— Продолжайте.
— Тут нарисованы два психиатра, — пробормотал Хутен. — Сразу видно — вот раз, вот два. Один бодрствует, а другой спит. Один реальный, а другой — нет. И оба лечат меня. Одного зовут Скотт, а другого… другого…
— Ну, ну.
— …Его зовут…
— И как же его зовут?
— Расп, — еле слышно выдохнул Хутен. — Доктор Расп. И я должен встретиться с ним сегодня в два часа. Когда проснусь.
— Стало быть, по-вашему, сейчас вы тоже спите? — мягко телепатировал доктор Расп.
Тимоти Хутен, избегая взгляда фасеточных глаз психиатра, развернул свое овальное тело таким образом, чтобы сквозь небесную щель ему был виден далекий полиэдр Кватт-Вункери. Потом он помахал щупальцем и защелкал мандибулами.
— А разве это не похоже на сон? — уклончиво поинтересовался он (не вслух, разумеется). — Чтобы к зданию Вункери плеятились кватты? О нет, такое может случиться только во сне. И не разубеждайте меня; это сон. Вообразите себе, я хожу на шести ногах, ха!
Доктор Расп нацарапал пару слов на своем левом надкрылье.
— А на скольких ногах, по-вашему, следует ходить? — спросил он.
— Вот и я этого не знаю, — откликнулся Хутен. — И пытаюсь вспомнить это всякий раз, когда просыпаюсь, но, похоже, в этом сне у меня запущенная амнезия. Я постоянно ломаю голову над этим вопросом, и все без толку. Легче приплеятить к Вункери кватт. Полный идиотизм.
— Так что именно вас беспокоит, мистер Хутен?
— Ну, во-первых, это мое абсурдное тело. Кости не там, где должны быть. — Фасеточные глаза Хутена испуганно замерцали. — Я уже говорил это? В смысле, минуту назад? Мне что-то такое припоминается.
— Нет, не говорили. А что вам припоминается?
Хутен раздраженно поскреб живот задней ногой, издав резкий скрежет.
— Забыл, — сказал он.
— Я хотел бы предложить вам один маленький тест, — сказал доктор Расп. — Я телепатирую вам некий образ, а вы расскажете мне, какие мысли он у вас порождает. Готовы?
— Вроде бы да.
Образ напоминал какую-то изогнутую туманность. Хутен задумался.
— Это мое сознание, — заявил он в конце концов. — Или злобный скруч… ну, тот вид, знаете, что живет на Антиподах… но нет, скорее всего, это не скруч. Абсолютно точно не скруч. Это мое сознание, потому что там, в самой середине, плавает психиатр.
— Психиатр? — удивился доктор Расп.
— Который лечит мое сознание, — неуверенно попытался объяснить Хутен. — Он живет в мире бодрствования, там же, где пребывает мое сознание. А мы с вами, доктор Расп, находимся в моем подсознании, то есть здесь и сейчас. И этот другой доктор лечит нас обоих.
— Никакого другого доктора не существует! — вырвалось у доктора Распа. Однако он тут же справился с собой и продолжил уже спокойным, профессиональным тоном. — Но расскажите мне о нем поподробнее, мистер Хутен. Как он выглядит, этот психиатр? Кто он такой?
— Его зовут Тартюф, — тут же ответил Хутен. Доктор Расп постарался ничем не выдать своего изумления. — Нет, Тартан. Нет, Скотт. Да, именно так. Живущего в моем сознании психиатра зовут доктор Скотт. И я назначен к нему на прием завтра в два часа пополудни. Когда проснусь.

Тимоти Хутен смотрел в окно на Эмпайр-стэйт-билдинг. Начался тест на словесные ассоциации.
— Дом, — сказал доктор Скотт.
— Эстивировать, — откликнулся Хутен.
— Секс.
— Яйца.
— Мать.
— Личинка.
— Психиатр.
— Паразит, — ответил Хутен.
После некоторой паузы доктор Скотт продолжил:
— Личинка.
— Красота неизбывности, — выпалил Хутен. — Струится.
— Паразит, — предложил доктор Скотт.
— Бодрствование.
— Неизбывность.
— Брачный полет, — мечтательно промолвил Хутен.
Доктор Скотт сделал очередную пометку.
— Паразит.
— Прием. Два часа пополудни. Доктор Расп.
— Этот человек, который говорит разные слова, — телепатировал доктор Расп. — Он то и дело всплывает в вашем сознании. Что это означает?
— Не имею ни малейшего представления, — ответил Хутен, глядя сквозь небесную щель на Кватт-Вункери.
— Но что заставляет вас думать о нем?
— Необходимость проснуться.
Доктор Расп потер правую мандибулу.
— Хочу поставить небольшой эксперимент, — заявил он. — Вы приходите сюда на протяжении вот уже почти двенадцати всполохов, а мы все еще не преодолели блок в вашем сознании. Почему вы сопротивляетесь?
— Что я могу поделать, если все это происходит во сне?
— Вот-вот. С помощью такого отношения вы пытаетесь уклониться от ответственности?
— Ни в коем разе, — с достоинством откликнулся Хутен. — Я готов нести ответственность за свои поступки — когда я бодрствую, разумеется. Но сейчас я не бодрствую. Вы нереальны. Я тоже нереален, и это мое нелепое тело нереально. А уж этот Кватт-Вункери…
— Эксперимент, который я хочу предложить, — прервал его доктор Расп, — касается квазиэстивации. Знаете, что это такое?
— Конечно, — мгновенно ответил Хутен. — Гипноз.
— Не знаю такого слова, — удивился доктор Расп. — Гип… как?
— Гипноз, иначе говоря — квазиэстивация. Сознание отключается, и на освободившееся место заступает подсознание.
Какова бы ни была реакция доктора Распа, он ничем не выдал себя.
— Очень хорошо. — Доктор Расп вытянул щупальце. — Ну, попробуем? Просто расслабьтесь. Расслабьте надкрылья, пусть они свободно свисают. Слегка приоткройте мандибулы. Вот так, славненько. — Он скрестил одну из своих антенок с антенкой Хутена и устремил пристальный взгляд в фасеточные глаза пациента. — Сейчас вы эстивируете. Вы в норе. Там тепло и восхитительно душно. Вы свернулись клубочком и эстивируете. Вы эстивируете?
— Да, — монотонно телепатировал Хутен.
— В вашем сознании присутствует блок, который противостоит нашим с вами усилиям. И который заставляет вас думать, будто вы спите. Спустя какое-то время я прикажу вам проснуться. Вы послушаетесь?
— Да.
— Вы проснетесь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы мне снитесь, — вяло откликнулся эстивирующий Хутен.
— Кто это сказал?
— Доктор Скотт.
— Нет никакого доктора Скотта, — твердо заявил доктор Расп. — Доктор Скотт — плод вашего воображения. Ваше подсознание создало доктора Скотта, защищая себя. Вы не хотите узнавать, в чем на самом деле состоит причина ваших тревог, поэтому создали другого психиатра в противовес мне. Однако в действительности он не существует. Как и создания, которых вы называете людьми. Вы придумали их мир. Доктор Скотт — это цензор, порожденный вашим сознанием. Он не реален. Я понятно объясняю?
Щупальце Хутена свернулось.
— Д-да… — с явной неохотой протянул он.
— Итак, повторим. Доктор Скотт реален?
— Разумеется, — ответил Хутен. — Я должен быть у него на приеме в два часа пополудни. Он собирается дать мне какой-то наркотик. Это тоже форма эстивации.
Последовала пауза.
— Вы вернетесь в этот офис в два часа пополудни, — заговорил потом доктор Расп. — Ни к какому доктору Скотту на прием вы не пойдете. И мы снова подвергнем вас квазиэстивации. Понятно?
— Но я… да.
— Когда я досчитаю до минус одного, вы проснетесь. Минус десять, минус девять…
На счете «минус один» Хутен проснулся и с тревогой посмотрел на доктора Распа.
— Что произошло? — спросил он.
— У нас наметился прогресс, — ответил психиатр. — Однако нам нельзя довольствоваться достигнутым. Лечение следует продолжить как можно скорее. Мы договорились встретиться здесь в два пополудни.
— В два пополудни? Крайне неудобное время.
— У меня есть на то серьезная причина, — сказал доктор Расп.

— Извините, что опоздал, — пробормотал Хутен, входя в офис доктора Скотта. — Похоже, я грезил наяву или что-то в этом роде.
— Все в порядке, — кивнул Скотт. — Ну, вы согласны на мое предложение?
— Наверно. Однако… у меня очень забавное ощущение.
— Какое именно?
— Что я начинаю просыпаться.
Доктора Скотта это известие, похоже, обрадовало.
— Отлично. Значит, снимайте пальто и закатайте левый рукав. Ложитесь вон туда на кушетку. Вот так. Сейчас я сделаю вам инъекцию, и вы начнете засыпать. Просто расслабьтесь, больше от вас ничего не требуется.
— Ой!
— Все, все. — Доктор Скотт вытащил иглу. — Теперь зафиксируйте на чем-нибудь свой взгляд и, когда в глазах у вас начнет расплываться, скажите мне.
— Хорошо. — Хутен послушно перевел взгляд на окно. — А знаете, Эмпайр-стэйт-билдинг уже сейчас выглядит неправильно. Форма не та. Совсем не похоже на Вункери.
— Не похоже на что?
— На Вункери. Из небесной щели доктора Распа открывается отличный вид на…
— Но вы ведь понимаете, на самом деле никакого Вункери не существует? — прервал Хутена доктор Скотт с еле заметной и совсем не докторской ноткой нетерпения в голосе. — Доктор Расп — порождение вашего подсознания. Засыпая, вы просто видите сны, как и всякий нормальный человек. А Вункери и Распа вы придумали, чтобы успешнее противостоять мне и моему лечению. Вы согласны?
— Нет, я не согласен, — сонно ответил Хутен.
Доктор Скотт вздохнул.
— В глазах еще не расплывается?
— Нет, но я… Я начинаю…
— Что?
— Просыпаться, — пробормотал Хутен и закрыл глаза. — Привет, доктор Расп.
— Я уже говорил, никакого доктора Распа не существует, — раздраженно повторил доктор Скотт. — Доктор Расп — плод вашего воображения.
— А доктор Расп говорит, это вы не существуете, — с закрытыми глазами пробормотал Хутен. — Да, доктор Расп…
Хутен открыл фасеточные глаза, посмотрел сквозь небесную щель на Кватт-Вункери и ошеломленно покачал головой.
— Что такое? — спросил доктор Расп.
— Доктор Скотт сделал мне инъекцию пентотала натрия.
Психиатр что-то торопливо черкнул на своем надкрылье, затем скрестил антенку с антенкой Хутена и начал перекачку энергии.
— Доктор Скотт — это ваша защитная реакция. Никакого доктора Скотта не существует. Как не существует пентотала натрия. Сейчас мы вас эстивируем. Слышите меня? Вы погрузитесь в глубокий сон, настолько глубокий, что никакой доктор Скотт не сможет разбудить вас. Вы будете повиноваться мне, а не доктору Скотту. Начинаю эстивацию. Вы меня слышите?
— Да… но, боюсь, это не сработает. Видите ли, если вы меня эстивируете, я проснусь в офисе доктора Скотта и…
— Нет никакого доктора Скотта! Забудьте о докторе Скотте!
— Но…
— Вы эстивируете… Эстивируете…
— Хорошо. Я уже… О, привет, доктор Скотт.
— Просто расслабьтесь, — мягко велел доктор Скотт, высвобождая иглу шприца из руки пациента.
— Знаете, все это уже начинает доставать, — раздраженно заявил Хутен. — Я словно болтаюсь где-то посредине. И если продолжать в том же духе, что-то произойдет. Не знаю, что именно, но, может, отложим наш сеанс на завтра, а? А доктор Расп пусть себе развлекается.
— Ваш лечащий врач — я, — заявил Скотт. — Никакого доктора Распа не существует. Если он будет еще донимать вас, отправляйте его ко мне.
— Антенки… — пробормотал Хутен. — Я не могу… Я…
— Просто расслабьтесь, — повторил доктор Скотт. — Никакого доктора Распа нет и быть не может.
Хутен поднял руку, как будто пытаясь оттолкнуть психиатра.
— Так дальше продолжаться не может, — сонным голосом запротестовал он. — Говорю же, что-то непременно случится… Что-то плохое… Я… ох… доктор Расп продолжает эстивировать меня…
— Ну, тихо, тихо… — Доктор Скотт задумчиво поглядел на шприц.
— Вы эстивируете, — телепатировал доктор Расп.
— Осторожно! — вдруг выкрикнул Хутен. Тело его изогнулось — Он собирается сделать мне еще один укол…
Доктор Расп покрепче обхватил своей антенкой антенку Хутена и усилил перекачку энергии.
— Вы эстивируете, — повторил он. Внезапно его осенила новая идея. — И вы тоже, доктор Скотт. Вы меня слышите? Я эстивирую вас, доктор Скотт. Расслабьтесь. Перестаньте сопротивляться. Вы в теплой, удобной, душной норе. Вы начинаете эстивировать, доктор Скотт…

— Теперь он пытается эстивировать вас, — сказал Хутен, судорожно дергаясь на кушетке.
Наклонившись чуть ниже, доктор Скотт мрачно улыбнулся и вперил в Хутена гипнотизирующий взгляд.
— Расслабьтесь. Я обращаюсь к вам, доктор Расп. Расслабьтесь и усните. Я сделаю вам еще одну инъекцию пентотала, и вы уснете. Слышите меня, доктор Расп?
— О господи… — Хутен ошарашенно замигал. — Такое чувство, будто меня вот-вот разорвет надвое. Что же будет?! Предупреждаю, нам лучше прервать сеанс, а не то…
Он взвизгнул, почувствовав, как игла доктора Скотта снова проткнула кожу, однако на этот раз шприц был наполнен абсолютно безвредным раствором, предназначенным исключительно для психосоматических целей. Еще раз вводить Хутену пентотал натрия было бы опасно — та доза, которую он уже получил, давным-давно должна была ввергнуть его в глубокий сон.
— Вы засыпаете, доктор Расп, — приказал доктор Скотт твердым, уверенным голосом.

— Вы эстивируете, доктор Скотт, — велел доктор Расп.

— Вы спите.

— Вы эстивируете.

— Спите!

— Эстивируйте!

— Ой-ой-ой! — возопил Тимоти Хутен, вскакивая на ноги в полной уверенности, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Прямо по центру кабинета доктора Скотта, окутанное дрожащим воздухом, стояло, пошатываясь, шестиногое, похожее на насекомое существо. Фасеточные глаза доктора Распа с изумлением и недоверием сначала обозрели окно и высившуюся за ним громаду Эмпайр-стейт-билдинг, затем переместились на нелепую двуногую фигуру Тимоти Хутена.

Пространственно-временной континуум мерцал и переливался. Доктор Скотт растерянно таращился на неизвестно откуда взявшееся чудовище, которое, чуть согнув все свои шесть ног, пялило на него фасеточные глазищи. Некая невероятная догадка мелькнула в его сознании, но он тут же отогнал ее, рассеянно бормоча себе под нос:
— Галлюцинация, конечно. Ну разумеется. Само собой. Что ж еще…
Он повернулся, надеясь, что зрелище собственного офиса вернет ему душевное спокойствие, но вместо этого взгляд его упал на небесную щель и открывающийся оттуда вид. Он никогда прежде не видел Кватт-Вункери, однако чудовищное подозрение начало закрадываться в его душу.

Недреманое око

Судебный социопсихолог внимательно разглядывал изображение на стенном экране. На нем застыли две фигуры -— одна вонзала в грудь другой нож для разрезания бумаг, бывший когда-то хирургическим скальпелем в клинике Джона Гопкинса. Разумеется, до того, как изобрели ультрамикротомный нож. 
-— Первый раз имею дело с таким трудным случаем, -— признал социопсихолог. -— Буду очень удивлен, если мы сумеем припаять Клэю обвинение в убийстве. 
Следственный инженер покрутил диск, глядя, как люди на экране повторяют свои действия. Один -— Сэм Клэй -— схватил со стола нож для бумаги и вонзил его в сердце другому мужчине. Жертва рухнула на пол, а Клэй с явным испугом отпрянул. Потом упал на колени рядом с дергающимся телом и отчаянно закричал, что вовсе этого не хотел. Тело застучало пятками по ковру и замерло. 
— Неплохая концовка — заметил инженер. 
— Что ж, придется провести предварительные исследования, — вздохнул социопсихолог. Он поудобнее уселся в кресле и положил руки на клавиатуру. -Сомневаюсь, что найду какие-нибудь улики. Впрочем, анализ можно сделать позднее. Где сейчас Клэй? 
-— Его адвокат добился habeas mens. 
-— Я и не думал, что мы сможем задержать его в тюрьме. Но попытаться стоило. Представь себе, один укол скополамина -— и парень вынужден рассказать всю правду. Ну ладно. Как обычно, мы выбираем самый трудный путь. Включай обнаружитель. Это ничего не даст, пока мы не изучим все хронологически, но с чего-то же нужно начинать. Старый, добрый Блекстоун, -— добавил он. 
Тем временем на экране Клэй поднялся, глядя, как труп оживает и встает, затем вырвал из его груди чудесно очистившийся нож для бумаги -— словом, все наоборот. 
-— Старый, добрый Блекстоун, -— повторил социопсихолог. -— С другой стороны, я немного жалею, что не жил во времена Джеффри. Тогда убийство было убийством. 
Телепатия так и не нашла широкого распространения. Возможно, согласно известному закону природы, эту развивающуюся способность вытеснило появление новой науки, превосходившей все остальные. Разумеется, на самом деле все было по-другому. Причиной явилось устройство, позволявшее заглядывать в прошлое. Предел его дальности ограничивался пятьюдесятью годами, так что не было ни малейших шансов увидеть битву под Эзинкортом или гомункулуса Бэкона. Аппарат был достаточно чувствителен, чтобы собрать "отпечатки пальцев" световых и звуковых волн, оставленные на предметах, расшифровать их и показать на экране -— иначе говоря, воссоздать образ события. В конце концов даже на бетоне могла остаться тень человека, если ему не повезло и он оказался невдалеке от ядерного взрыва. А это уже кое-что значит, поскольку тогда от многих не осталось ничего, даже теней. 
Однако само по себе чтение прошлого, как открытой книги, не решило всех проблем. Прошли поколения, прежде чем в запутанном лабиринте отыскалась нужная дорога, хотя в конце концов было достигнуто временное равновесие. С тех пор как Каин поднял руку на Авеля, люди решительно защищали свое право на убийство. Многие идеалисты цитировали Библию: "Кровь брата твоего взывает ко мне из земли", но это не останавливало ни лоббистов, ни группы нажима. В ответ цитировали "Магна Карта", отчаянно защищая право на личную жизнь. 
И что самое странное, в результате всей этой неразберихи было заявлено, что акт убийства не подлежит наказанию, если не доказана его преднамеренность. Разумеется, по-прежнему считалось, что нехорошо впадать в ярость и потворствовать стремлению к убийству, а потому предусматривались некоторые символические кары -— лишение свободы, например, -— но на практике их никогда не применяли, поскольку существовало слишком много возможностей к защите. Временная невменяемость. Необоснованная провокация. Самооборона. Убийство первой, второй, третьей, четвертой степени -— в общем, чем дальше, тем больше. Обвинение должно было доказать, что убийца запланировал свое преступление, только тогда суд мог вынести обвинительный приговор. А суд вынужден был отказаться от своей неприкосновенности и подвергнуться проверке скополамином, чтобы доказать, что присяжные не предубеждены. Вот только ни один адвокат никогда не отказывался от своей неприкосновенности. 
Никто больше не был хозяином в своем доме, ведь Око могло заглядывать куда угодно и изучать прошлое любого человека. Устройство не могло читать мысли и интерпретировать образы, оно могло только смотреть и слушать. В итоге последней крепостью личной жизни остался человеческий разум. И крепость эту защищали до последнего. Никаких сывороток правды, никакого гипноанализа, никаких допросов третьей степени, никаких наводящих вопросов. 
Если суд, изучив прошлое, сумеет доказать преднамеренность, тогда все в порядке. 
Если же нет, Сэм Клэй выйдет сухим из воды. Внешне все выглядело так, что Эндрю Вандерман во время ссоры ударил Клэя по лицу обжигающим бичом из кожи ската. Каждый, встречавшийся с португальским корабликом, согласится что в данной ситуации Клэй имел основание сослаться на временную невменяемость и необоснованную провокацию, упомянуть о праве на самооборону -— и быть оправданным. Члены секты Аляскинских Бичевателей, изготовлявшие бичи из скатов для своих церемоний, легко переносили эту боль и даже любили ее, потому что принимали перед ритуалом таблетки, от которых боль превращалась в удовольствие. Сэм Клэй, не принимавший такой таблетки, предпринял вполне понятные защитные действия -— возможно, излишне резкие, но логичные и оправданные. 
Никто, кроме самого Сэма Клэя, не знал, что он давно собирался убить Эндрю Вандермана. 
Экран замерцал и потемнел. 
-— Ну и ну! -— рассмеялся инженер. -— Запертый в шкаф в возрасте четырех лет. Что бы только не вывел из этого кто-нибудь из прежних психиатров! А может, это были волхвы? Или сатаниты? Забыл... Во всяком случае они толковали сны. 
-— Ты все перепутал. Это были... 
-— Астрологи! Нет, и не они. Я имел в виду тех, что занимались символами. Крутили молитвенные мельницы и твердили: "Лотос это лотос это лотос", верно? Чтобы освободить подсознание. 
-— Тебя интересуют древние психиатрические методы? Это типично для дилетанта. 
-— Ну, может, в них и было рациональное зерно. Взять, например, хинин или экстракт наперстянки. Племена Большой Амазонии использовали их задолго до того, как они были открыты наукой. Но зачем им был глаз нетопыря или жабья лапа? Чтобы произвести впечатление на пациента? 
-— Нет, чтобы самим в это поверить, -— объяснил социопсихолог. -— В те времена изучение психических аберраций влекло за собой потенциальные психозы, поэтому, естественно возникало множество ненужных суеверий. Медики, леча пациентов, одновременно пытались и сами сохранить психическое равновесие. Но сейчас это наука, а не религия. Мы установили допустимый уровень индивидуальных психических отклонений у самих психиатров, благодаря чему имеем больше шансов добраться до истинных ценностей. Однако пора и за работу. Попытайся ультрафиолетом. Хотя нет, уже не надо... кто-то выпускает его из шкафа. К дьяволу все это, пожалуй, мы и так зашли слишком далеко. Даже если он в возрасте трех месяцев до смерти испугался грома, на это можно наплевать. Просмотри все в хронологическом порядке. Выведи на экран... так, посмотрим. 
События с участием следующих лиц: мистера Вандермана, миссис Вандерман, Джозефины Уэллс... и следующие места: контора, апартамент Вандермана, квартира самого Клэя... 
-— Готово. 
-— Потом проверим все еще раз, учитывая осложняющие факторы. Сейчас у нас беглый просмотр. Сначала приговор, потом улики, -— с улыбкой добавил он. -— Нам нужен лишь мотив... 
-— А что ты скажешь об этом? 
Сэм Клэй разговаривал с какой-то девушкой в апартаменте класса В-2. 
-— Извини, Сэм. Это просто... ну, такое бывает. 
-— Да-а. Видимо, у Вандермана есть что-то такое, чего нет у меня. Забавно. Я все время думал, что ты влюблена в меня. 
-— Я и была... одно время. 
-— Ладно, забудем об этом. Нет, я не сержусь на тебя, Би. И даже желаю тебе счастья. Но ты была здорово уверена в моей реакции. 
-— Мне так жаль... 
-— Только не забывай, что я всегда позволял тебе решать. Всегда. 
А про себя -— этого экран показать не мог -— он подумал: "Позволял? Я этого хотел. Насколько легче было оставлять решения ей. Да, характер у нее властный, а я, пожалуй, полная ее противоположность. Вот и еще раз все закончилось. Всегда одно и то же. Всегда кто-нибудь стоял надо мной, и я всегда чувствовал, что так или иначе должен подчиняться. Вандерман... эта его самоуверенность и дерзость... Он кого-то мне напоминает. Я был заперт в каком-то темном месте и чуть не задохнулся... Забыл. Кто же это... Отец? Нет, не помню. Но такой уж была моя жизнь. Отец вечно шпынял меня, а я мечтал, что однажды смогу делать все, что захочу... Но это так и не сбылось. Теперь уже слишком поздно, он давно мертв. 
Он всегда был уверен, что я ему поддамся. Если бы я хоть раз взбунтовался... 
Каждый раз кто-то запихивает меня куда-то и закрывает двери. И я ничем не могу себя проявить, не могу показать на что способен. Показать себе, Би, отцу, всему миру. Если бы я только мог... я хотел бы втолкнуть Вандермана в какое-нибудь темное место и захлопнуть дверь. Темное помещение, похожее на гроб. Приятно было бы сделать ему такой сюрприз... Неплохо бы убить Эндрю Вандермана". 
-— Ну, вот и начало мотива, -— заметил социолог. -— Правда, многие переживают разочарование в любви, но не совершают из-за этого убийства. Поехали дальше... 
-— По-моему, эта Би привлекала его потому, что он хотел, чтобы кто-то им управлял, -— сказал инженер. -— Он уже давно сдался. 
-— Да, пассивное сопротивление. 
Проволочные катушки аппарата закрутились, и на экране появилась новая сцена. Разыгрывалась она в баре "Парадиз". 
Где бы ни садился человек в баре "Парадиз", опытный робот мгновенно анализировал его фигуру и черты лица, после чего включал освещение такой интенсивности и окраски, чтобы подчеркивало лучшие его черты. Это место было популярно у деловых людей -— мошенник мог показаться здесь честным человеком. Часто сюда заглядывали женщины и те звезды телео, чья слава медленно, но верно уходила в прошлое. Сэм Клэй напоминал молодого аскетичного святого, а Эндрю Вандерман выглядел благородно и вместе с тем угрюмо, словно Ричард Львиное Сердце, дарующий свободу Саладину с полным сознанием неразумности своего поступка. Noblesse oblige, казалось, заявляла его сильная челюсть, когда он поднимал серебряный графин и подливал себе в бокал. В обычном освещении Вандерман немного напоминал симпатягу-бульдога. Лицо у него постоянно, а не только в "Парадизе", было красным. Явный холерик. 
-— А что касается нашей дискуссии, — заметил Клэй,-— то вы можете идти в... 
Остальное заглушила громкая музыка из музыкального автомата, игравшего роль цензора. 
Ответ Вандермана услышать не удалось, поскольку музыка заиграла громче. Освещение быстро изменилось, чтобы скрыть румянец на его лице. 
-— Этого цензора очень легко перехитрить, -— заметил Клэй. -— Он настроен на распространенные оскорбительные слова, а не на сравнения. Если я скажу, что ваш отец был бы очень удивлен, увидев набор ваших хромосом... Слышите? -— Он оказался прав, музыка оставалась тихой. 
Вандерман сглотнул слюну. 
-— Успокойтесь, -— буркнул он. -— Я понимаю, что вы взволнованы. Прежде всего я должен сказать... 
-— Hijo... 
Однако цензор владел испанским языком и избавил Вандермана от очередного оскорбления. 
-— ...что предлагаю вам работу, потому что считаю вас весьма способным человеком. У вас большие возможности. И это не взятка, этичные дела не имеют с этим ничего общего. 
-— Только то, что Би была моей девушкой. 
-— Клэй, вы что, пьяны? 
-— Да, -— ответил Клэй и запустил свой бокал в лицо Вандермана. Музыкальный автомат очень громко заиграл Вагнера. Когда через несколько минут прибежали официанты, Клэй лежал на полу окровавленный, с разбитым носом и фонарем под глазом, а Вандерман растирал костяшки пальцев. 
-— Вот тебе и мотив, -— заметил инженер. 
-— Верно. Но почему Клэй ждал полтора года? И вспомни, что случилось позднее. Интересно, не был ли сам акт убийства символическим. Если Вандерман был для Клэя символом, скажем, деспотического, репрессивного общества, как целого, если он представлял собой синтетический образ этого общества... впрочем, нет, вздор. И все-таки Клэй явно хотел что-то доказать самому себе. Попробуй теперь прыгнуть вперед. Я хочу увидеть это в хронологическом порядке, а не наизнанку. Какой следующий эпизод? 
-— Очень подозрительный. Клэй дал выпрямить себе нос и пошел смотреть процесс об убийстве. 
Он думал: "Я не могу дышать, здесь слишком много людей. Запертый в ящике, в шкафу, в гробу, безразличный людям, сидящим на скамье присяжных. Что бы я сделал, если бы сидел на скамье подсудимых, как этот тип? Что если меня приговорят? Это испортит все. Еще одно темное помещение... Если бы я унаследовал нужные гены, то мог бы побить Вандермана, но меня слишком долго терроризировали. 
Я до сих пор помню ту песенку: 
Он вырвался из стада, и шеф сказал: убей. 
Я дал ему сковородой, и все сошло о'кей. 
Убийственное оружие, которое, как правило, не считается опасным. Но если им можно убить... Нет, Око обнаружит. В наше время нельзя скрыть ничего, кроме мотива. А если применить обратный ход? Допустим, я спровоцирую Вандермана, чтобы он бросился на меня с чем-то вроде сковороды, чем-то, неопасным по его мнению, но что вполне может обернуться смертоносным оружием..." 
Процесс, который смотрел Сэм Клэй, был довольно скучным. Один человек убил другого. Адвокат утверждал, что убийство совершено неумышленно и что в данном случае можно доказать лишь нарушение личной неприкосновенности или, в худшем случае, преступную небрежность, причем эту последнюю следует признать высшей силой, а факт, что обвиняемый наследовал состояние покойного, вложенное в марсианскую нефть, ничего не меняет. Защита ссылалась на временную невменяемость. 
Обвинитель представил записи, показывающие, что произошло перед убийством. Жертва и вправду не скончалась от удара, а была лишь оглушена. Однако произошло это на пустынном пляже, и когда начался прилив... 
"Высшая сила", -— твердил адвокат. 
Потом экран показал обвиняемого, который за несколько дней до преступления просматривал в газете график приливов и отливов. Кроме того, он загодя посетил место преступления и спросил какого-то прохожего, много ли народу бывает на пляже. "Где там, -— ответил тот, -— как зайдет солнце, никого тут не бывает. Слишком холодно становится. Вам я тоже не советую здесь сидеть. Вечером слишком холодно для купания". 
Одна сторона защищала принцип actus non facit reum, nisi mens rea (действие не означает вины, если не было преступного намерения), вторая -acta exteriora indicant interiora secreta (намерение следует оценивать по поступку). Основные принципы римского права продолжали действовать, правда, лишь до определенного предела. Прошлое каждого человека оставалось неприкосновенным при условии -— здесь-то и была зацепка, -— что человек этот обладал несомненными гражданскими правами. Но гражданин, обвиненный в тяжелом преступлении, автоматически терял свои права до тех пор, пока не будет установлена его невиновность. 
Кроме того, во время процесса нельзя было представлять улики, полученные с помощью исследования прошлого, если не было доказано, что они прямо связаны с преступлением. Каждый гражданин имея право защищаться от заглядывания в его личную жизнь и терял его только в случае обвинения в серьезном преступлении. Но даже тогда полученные доказательства можно было использовать лишь в связи с конкретным обвинением. Разумеется, существовали всевозможные крючки, но теоретически никому не грозило подглядывание, пока он не нарушал закона. 
Сейчас обвиняемый стоит перед судом, и его прошлое было скрупулезно изучено. Прокурор представил снимок энергичной блондинки, которая его шантажировала, и это определило мотив и приговор -— виновен. Обвиняемого увели в слезах. Клэй встал и вышел из здания суда. Выглядел он задумчивым. 
И верно, он размышлял. Клэй пришел к выводу, что есть лишь один способ убить Вандермана и избежать наказания. Он не мог утаить ни самого поступка, ни ведущих к нему действий, не мог скрыть ни одного слова, сказанного или написанного им. Скрыть он мог только свои мысли. Если он не хочет выдать себя, убийство нужно совершить так, чтобы поступок выглядел оправданным. А это означало, что начиная с этого дня ему придется затирать за собой следы. 
"Итак, -— решил Клэй, -— ясно одно: дела обстояли бы гораздо лучше, если бы я терял на смерти Вандермана, а не приобретал. Нужно как-то это устроить. Однако нельзя забывать, что в настоящий момент у меня есть очевидный мотив. Во-первых, он отбил у меня Би, во-вторых, избил меня. 
Значит, нужно обставить все так, чтобы казалось, будто Вандерман оказал мне услугу. 
Я должен найти возможность лучше узнать Вандермана, и это должен быть нормальный, логичный, не вызывающий подозрений способ. Скажем, личная секретарша или что-нибудь в этом роде. Око еще в будущем, но оно смотрит на меня... 
Я должен помнить об этом. ОНО СМОТРИТ НА МЕНЯ И СЕЙЧАС! 
Ну ладно... Это естественно, что в такой ситуации я думаю об убийстве, этого я не могу и не должен скрывать. Постепенно я откажусь от этого намерения, но к тому времени..." 
Он усмехнулся. 
Выходя из дома, чтобы купить оружие, он чувствовал себя неуверенно, словно ясновидящее Око из будущего могло вызвать полицию, просто моргнув. Однако их разделял барьер времени, который могли преодолеть только естественные процессы. К тому же Око следило за ним с самого рождения, и сейчас он собирался бросить ему вызов -— ведь оно не умело читать мысли. 
Клэй купил револьвер и подкараулил Вандермана в темной улочке Но сначала сознательно упился. Достаточно, чтобы удовлетворить Око. 
-— Тебе лучше? -— спросил Вандерман, подливая ему кофе. 
Клэй закрыл лицо руками. 
-— Это безумие, -— произнес он. -— Я, наверное, спятил. Лучше в-вызови полицию. 
-— Забудем об этом. Ты был пьян, вот и все. А я... ну что ж... 
-— Я грозил тебе револьвером... хотел тебя убить... а ты привел меня домой и... 
-— Но ты же не воспользовался револьвером, Клэй. Не забывай об этом. Ты не убийца. Это все я виноват -— зря обошелся с тобой так резко, -— ответил Вандерман. Даже в свете обычной янтарной лампы он походил на Ричарда Львиное Сердце. 
-— Я ни на что не годен. Каждый раз, когда я пытаюсь что-нибудь сделать, приходит кто-то вроде тебя и делает это лучше. Я просто размазня. 
-— Клэй, не нужно так говорить. Ты сейчас не в себе, и этим все объясняется. Послушай, ты еще встанешь на ноги, уж я об этом позабочусь. Завтра же этим и займемся. А сейчас пей кофе. 
-— Знаешь, ты отличный парень, -— сказал Клэй. 
"Этот прекраснодушный идиот проглотил крючок с наживкой, -— думал Клэй, -— погружаясь в сон. Прекрасно. Вот я и начал манипулировать Оком. Более того, я уже начал мстить Вандерману. Дай человеку оказать тебе услугу, и он сразу станет твоим другом. Но Вандерман сделает для меня еще больше. В сущности, прежде чем я с ним покончу, у меня будут все основания желать, чтобы он оставался в живых. 
Все доказательства, видимые невооруженным Оком". 
По-видимому, до этих пор Клэй не использовал своих талантов в полной мере: уж больно искусно он воплощал свой убийственный план. И хитро. Ему наконец-то явился случай развернуть свои способности, а кроме того, он обзавелся покровителем. Именно эту роль играл Вандерман -— вероятно, его мучила совесть из-за Би. Вандерман не мог позволить, чтобы на него пала хотя бы тень подозрения в недостойном поступке. Сильный и беспощадный по своей природе, он пытался убедить себя в том, что ему не чужды человеческие чувства. Впрочем, его сентиментальность никогда не переходила границы, за которой становилась невыгодной, а Клэй достаточно хорошо понимал это, чтобы не перегибать палку. 
Однако сознание, что живешь под бдительным надзором неусыпного Ока, не проходит бесследно. Когда месяцем позже Клэй вошел в вестибюль Пятого Здания, он чувствовал, как свет, отраженный от его тела, безвозвратно исчезает в полированных ониксовых стенах, фиксируясь там, как на фотопластинке, чтобы дожидаться машину, которая однажды освободит его. Потом, сидя в кресле спирального лифта, который быстро поднимался между стенами, он воочию видел, как стены эти поглощают его изображение, завладевают им, как в тех страшных сказках, которые он помнил с детства... 
Его встретила личная секретарша Вандермана. Клэй оценил старательно подобранный наряд девушки и ее в меру привлекательное лицо. Она сообщила ему, что мистер Вандерман вышел, к тому же встреча была назначена на три, а не на два, верно? Клэй заглянул в блокнот и щелкнул пальцами. 
-— На три... конечно же, вы правы, мисс Уэллс. Но я был так уверен, что мы встречаемся в два, что даже не удосужился проверить. Как вы думаете, может, он вернется раньше? То есть он просто вышел куда-то или у него совещание? 
-— Он просто вышел, мистер Клэй, -— сообщила мисс Уэллс. -— Но вряд ли вернется до трех. Мне очень жаль. 
-— Можно мне здесь подождать? 
-— Разумеется, -— она одарила его профессиональной улыбкой. -— Стерео стоит вон там, а пленки с журналами в этом шкафу. 
Секретарша вернулась к прерванной работе, а Клэй просмотрел статью об уходе за лунными орешниками. Это дало ему возможность завязать разговор. Он спросил, любит ли мисс Уэллс орешники. Оказалось, что у нее нет четкого мнения по этому вопросу, но лед был сломан. "Словно познакомились в каком-нибудь баре, -— подумал Клэй. -— Может, у меня и разбитое сердце, но я чувствую себя хорошо только в одиночестве. 
Однако идея заключалась не в том, чтобы близко сойтись с мисс Уэллс, словно он в нее влюбился. Око никогда не отдыхало. Клэй начал просыпаться по ночам с криками ужаса, а потом подолгу лежал, вглядываясь в потолок. Но даже темнота не могла его защитить. 
-— Вопрос в том, -— заметил социопсихолог, -— вел ли Клэй себя естественно или играл в расчете на зрителей. 
-— Ты имеешь в виду нас с тобой? 
-— Вот именно. Мне это только что пришло в голову. Думаешь, он был искренен? 
Инженер задумался. 
-— Я бы сказал -— да. Мужчина не женится на девушке только для того, чтобы реализовать какой-то план, верно? Иначе ему придется брать на себя кучу новых обязанностей. 
-— Но ведь Клэй не женился на Джозефине Уэллс, -— напомнил социопсихолог. -— Кроме того, жесткая зависимость от супруги существовала, возможно, лет сто назад, но не сейчас. Представь себе, -— импровизировал он, -— общество, где мужчина после развода обязан содержать здоровую, полную сил женщину! Я знаю, что это пережиток времен, когда только мужчины могли зарабатывать себе на жизнь... но представь женщину, которая соглашается с таким положением вещей. Это означает инфантильное отношение к жизни, если вообще... 
Инженер откашлялся. 
-— О, -— сказал социопсихолог. -— Э-э... да. Остается вопрос, связался бы Клэй с этой женщиной, если бы на самом деле ее не... 
-— Связь можно и прервать. 
-— Эта связь, насколько мы знаем, до сих пор не прервана. А мы-то знаем. 
-— Нормальный мужчина не будет жениться на девушке, которая ему не интересна, разве что у него есть более сильный мотив... Это все, что я могу сказать. 
-— А нормален ли Клэй? -— задумался социопсихолог. -— Может, он заранее знал, что мы будем проверять его прошлое? Ты заметил, как он мошенничал с пасьянсом? 
-— А что это доказывает? 
-— Есть различные поступки, которых человек не совершит, если думает, что кто-то смотрит на него. Поднять монету на улице, пить суп прямо из кастрюли, корчить рожи перед зеркалом... словом, то, что делаешь только наедине с собой. Или Клэй невиновен, или очень хитер... 
Клей был очень хитер. Он никогда не собирался доводить дела до женитьбы, хотя знал, что в некотором отношении это явилось бы гарантией безопасности. Если человек говорит во сне, жена не замедлит об этом сказать. Клэй думал даже о том, чтобы затыкать себе рот на ночь, если возникнет такая необходимость, но потом понял, что если уж у него есть склонность к разговорам во сне, он может выболтать слишком много, когда рядом окажется слушатель. Он не мог так рисковать, да в этом, пожалуй, и не было особой необходимости. Проблема Клэя, когда он как следует ее обдумал, оказалась достаточно проста: как я могу убедиться, что не говорю во сне? 
Он решил ее с легкостью, пройдя наркогипнотический курс языков, применяемых во Всеобщем банке. Курс предусматривал учебу днем и повторение урока на ухо во время сна. Кроме того, его проинструктировали, что нужно включить регистратор и сделать график глубины сна, чтобы подогнать наркогипноз к индивидуальному ритму. Он проделал это несколько раз, через месяц проверил снова и успокоился. Забивать на ночь кляп в рот не было нужды. 
Клэй был рад: он мог спать, но правда лишь тогда, когда у него не было снов. Через некоторое время он начал принимать снотворное. Ночь приносила отдых, освобождала от сознания, что за ним непрерывно следит Око, которое могло выдать его суду. Око, всесилию которого он не мог противостоять открыто. Однако Око навещало его и в снах. 
Вандерман дал ему хорошую работу в своей фирме; такой жест был совершенно необычен для него. Честно говоря, Клэй был там просто помехой, однако пока это его устраивало. Он не просил новых одолжений до тех пор, пока не узнал круга обязанностей мисс Уэллс; кстати, ее звали Джозефина. Ему потребовалось несколько месяцев, но за это время их дружба окрепла и превратилась в чувство. После этого Клэй попросил у Вандермана другую должность, такую, благодаря которой вскоре готов был принять на себя обязанности мисс Уэллс. 
Вероятно, Вандерман продолжал чувствовать себя виноватым из-за Би, которая стала его женой и в настоящее время развлекалась в Антарктическом Казино. Вандерману не терпелось к ней присоединиться, он написал соответствующее распоряжение, пожелал Клэю удачи и уехал в Антарктику, освободившись от беспокойств и угрызений совести. Клэй с толком использовал это время, еще активнее ухаживая за Джозефиной. Узнав о житье-бытье новой миссис Вандерман, он даже в глубине души почувствовал облегчение. Еще не так давно, довольствуясь пассивным подчинением, он мог мириться с растущим влиянием Би, но теперь -— нет. Он научился полагаться на себя, и это ему нравилось. В те времена поведение Би оставляло желать много лучшего. Имея же столько денег и свободы, сколько хотела, она страдала от избытка свободного времени. Порой до Клэя доходили сплетни, заставлявшие его украдкой посмеиваться. Вандерману жилось с ней нелегко: Би олицетворяла властный тип женщины, но и сам Вандерман не был подкаблучником. 
Через некоторое время Клэй известил своего хозяина, что намерен жениться на Джозефине Уэллс. 
-— Так мы будем в расчете, -— заявил он. -— Ты отнял у меня Би, а я заберу у тебя Джози. 
-— Минуточку, -— запротестовал Вандерман. -— Не хочешь же ты... 
-— Твоя секретарша -— моя невеста. Это все. Дело в том, что мы с Джози любим друг друга. 
Говоря это, он старался соблюдать максимальную осторожность. Легче было обмануть Вандермана, чем Око, через которое на него смотрели квалифицированные судебные техники и социопсихологи. Порой Клэй вспоминал средневековые изображения огромного глаза в треугольнике, и они ассоциировались у него с какой-то неясной опасностью. Он никак он мог выбросить из головы этот образ. 
В конце концов что мог сделать Вандерман? Только устроить Клэю новое повышение. Джозефина, неизменно педантичная, сказала, что поработает еще какое-то время, пока ситуация нормализуется. Однако по непонятным причинам она так никогда и не нормализовалась. Вандерман ловко устраивал это, подкидывая Джозефине все новую и новую работу. Она не была обязана брать работу на дом, однако брала, и Клэй, который часто заглядывал к ней, через какое-то время стал ей помогать. Его должность плюс наркогипнотические курсы подготовили его к трудной организационной работе такого рода. Деятельность Вандермана была довольно специфической -— импорт и экспорт в планетарном масштабе, -— а поскольку следовало постоянно уточнять ассортимент и учитывать сезонные колебания, Джозефина была для Вандермана чем-то вроде ходячей записной книжки и работала сверхурочно. 
Они с Клэем на время отложили свадьбу. Клэй -— это было вполне естественно -— начал ревновать Джозефину к работе, и девушка пообещала ему вскоре уволиться. Но однажды вечером она осталась в конторе, а он обиделся и напился в одиночестве. В ту ночь шел дождь, а Клэй надрался до такой степени, что ходил под дождем без зонтика, а дома лег спать в мокрой одежде. В результате он заболел гриппом, и, уже выздоравливая, заразил Джозефину. 
В создавшейся ситуации Клэй поднялся еще на одну ступень -— правда, только временно -— и принял обязанности своей невесты. В ту неделю дела в конторе были исключительно запутанны, и только Клэй ориентировался во всех деталях. Это избавило Вандермана от многих хлопот, а когда положение стабилизировалось, Джозефина занялась вспомогательной работой, а Клэй стал личным секретарем Вандермана. 
-— Я хотел бы знать о нем побольше, -— сказал Клэй Джозефине. -— Ведь у него наверняка есть какие-то привычки и слабости, которые стоит учитывать. Если он попросит принести ленч, я бы не хотел заказать говяжий язык и обнаружить, что шефа от него тошнит. Есть у него хобби? 
Впрочем, он старался не давить на Джозефину слишком сильно -— из-за Ока. И по-прежнему он не мог спать без снотворного. 
Социопсихолог потер лоб. 
-— Сделаем перерыв, -— предложил он. -— Кстати, почему человек решается на убийство? 
-— Ради какой-нибудь выгоды. 
-— Пожалуй, но это еще не все. Вторая причина это подсознательное желание быть наказанным... обычно за что-то совершенно иное. В этом все дело. Ты думал когда-нибудь, что происходит с убийцами, которые чувствуют себя виноватыми, но не наказаны законом? Они весьма плохо кончают: сплошь и рядом случайно попадают под гоночные машины, калечатся топорами... случайно; так же случайно касаются проводов высокого напряжения... 
-— Совесть? 
-— Когда-то давно люди считали, что Бог сидит на небе у телескопа и все время следит за ними. В средние века они и вправду следили за собой... то есть в начале средневековья. Потом пришла эпоха, когда люди не могли уже ни во что поверить до конца... а сейчас мы имеем вот это. -— Он кивнул на экран. -— Универсальная память. В широком значении слова это универсальная общественная совесть, но отчужденная, выведенная наружу. Всеведущая, как в средневековой концепции Бога. 
-— Но не всемогущая. 
-— Угу... 
Говоря коротко, полтора года кряду Клэй постоянно помнил, что Око следит за ним. Прежде чем что-то сказать или сделать, он вспоминал об Оке и пытался не выдавать своих намерений будущему, которое будет его судить. Разумеется, имелось также -— точнее, еще будет -— некое Ухо, но это становилось уже совершенно абсурдным. Трудно представить огромное Ухо, отделенное от тела и висящее на стене, словно декоративная тарелка. Тем не менее все его слова станут не менее важной уликой, чем поступки. Поэтому Сэм Клэй был по-настоящему осторожен и старался вести себя как жена Цезаря. Правда, он не бунтовал против власти, однако все-таки пытался ее обмануть. 
Вандерман, кстати, несколько напоминал Цезаря, но в те дни его жена отнюдь не была вне подозрений. У нее было слишком много денег для развлечений. Кроме того, она обнаружила, что муж ее обладает слишком сильной волей. Би была сторонницей матриархата и инстинктивно бунтовала против Эндрю Вандермана. К тому же характер у нее был не слишком романтический, а Вандерман несколько пренебрегал ею. Последнее время он был очень занят, буквально поглощен множеством дел, занимавших большую часть его времени. Разумеется, без Клэя тут не обошлось. Его работоспособность была достойна всяческих похвал. Он оставался вечерами, считал и планировал, словно надеясь, что Вандерман сделает его своим компаньоном. Кстати, он намекнул о такой возможности Джозефине, желая, чтобы это было зарегистрировано. Был назначен день свадьбы, и Клэй решил, что пора действовать -— он не собирался доводить дело до брака по расчету, а камуфляж вскоре уже не будет нужен. 
Оставалось еще одно дело, требовавшее максимальной осторожности: достать бич. Вандерман был довольно нервным человеком и постоянно вертел что-нибудь в руках. Обычно это было хрустальное пресс-папье, внутри которого ярилась миниатюрная буря, а если его потрясти, то видны были даже молнии. Клэй положил пресс-папье в таком месте, чтобы Вандерман наверняка сбросил его на пол и разбил, сам же тем временем провернул трудную сделку с Ранчо Каллисто только для того, чтобы достать бич на стол Вандермана. Туземцы гордились своими поделками из кожи и серебра, поэтому после каждой сделки преподносили компаньону соответствующий подарок. Одним словом, вскоре на столе появился небольшой бич с инициалами Вандермана, завязанный петлей и выполнявший роль пресс-папье; иногда Вандерман брал его в руки и играл им во время разговора. 
Второе орудие, в котором нуждался Клэй, уже лежало на месте -— нож для бумаги, точнее, старинный хирургический скальпель. Клэй никогда долго не задерживал на нем взгляд, из-за Ока, конечно. 
Пришел очередной бич. Клэй небрежно бросил его на стол и сделал вид, будто забыл о нем. Это было изделие Аляскинских Бичевателей, применявшееся в их церемониях, а заказала его фирма потому, что проводила исследования применяемых Бичевателями таблеток, которые превращали боль в наслаждение. Разумеется, и эта сделка была делом рук Клэя. В ней не было ничего подозрительного -— она сулила фирме хорошую прибыль. Кстати, Вандерман обещал Клэю в конце года процент от каждой заключенной им сделки. Шел декабрь, минуло полтора года с тех пор, как Клэй вступил в поединок с Оком. 
Чувствовал Клэй себя отлично. Снотворное он принимал умеренно и, хотя нервы его были натянуты как струны, был куда как далек от критического состояния. Такая жизнь утомляла, но он привык к ней и не совершал, как ему казалось, никаких ошибок. Клэй представлял себе Око на стенах, на потолке, на небе, словом, везде, где бы ни находился. Это был единственный способ обеспечить себе полную безопасность. Вот-вот он должен был пожать плоды своих усилий, но сделать это следовало быстро -— такое нервное напряжение невозможно выдерживать долго. 
Оставалось еще несколько мелочей. Он старательно устроил все -— можно сказать, на глазах у Ока -— так, чтобы ему предложили хорошо оплачиваемую должность в другой фирме. И отказался от нее. 
А однажды вечером неожиданно возникла критическая ситуация, и Клэю пришлось явиться домой к Вандерману. 
Его самого дома не оказалось, зато там была Би. Она здорово поругалась с мужем и к тому же много выпила. Этому Клэй, кстати сказать, не удивился. Если бы ситуация развивалась как-то по-другому, он попытался бы еще раз, однако такой нужды не возникло. 
Клэй был вежлив более чем обычно. Может, даже слишком вежлив, поскольку Би, начинающая сторонница матриархата, была не прочь пофлиртовать с ним. Она вышла за Вандермана из-за денег, после чего обнаружила, что муж не уступает ей в силе характера. Сейчас же она увидела в Клэе преувеличенный символ романтических чувств и мужской податливости. 
Глаз камеры, укрытой в декоративном барельефе на стене и непрерывно следящей за ними, а также включенный магнитофон доказывали, что Вандерман был подозрительным и ревнивым мужем. Впрочем, Клэй знал об этом устройстве. В нужный момент он споткнулся и налетел на стену так ловко, что сбил камеру. Затем, когда за ним следило уже только одно, казенное Око, он вдруг стал необычайно добродетельным. Жаль, что Вандерман не мог видеть этой перемены. 
-— Слушай, Би, -— сказал Клэй, -— извини, но я тебя не понимаю. Ничего хорошего из этого не выйдет. Я тебя не люблю. Да, когда-то любил, но это было давно. А теперь у меня другая любовь, пойми это. 
-— Ты по-прежнему любишь меня! -— сказала Би с пьяным упрямством. -— Мы принадлежим друг другу. 
-— Би, ради Бога... Мне неприятно это говорить, но я благодарен Вандерману за то, что он на тебе женился. Я... в общем, ты получила, чего хотела, да и я тоже. Пусть все так и останется. 
-— Я всегда получаю чего хочу, Сэм. Не люблю, когда ломаются, особенно если знаю, что на самом-то деле... 
Она говорила еще много чего, впрочем, как и Клэй, хотя он, возможно, вел себя излишне резко. Он хотел поубедительнее доказать Оку, что уже не ревнует Би к Вандерману. И доказал. 
На следующее утро Клэй явился в контору до Вандермана, убрал на своем столе и нашел еще не распакованный бич из ската. "Ой-ой!" -— воскликнул он и щелкнул пальцами. Око пристально следило за ним, а решающий момент все приближался. Может, все кончится в течение часа. Теперь ему следовало еще тщательнее планировать каждый свой шаг, он не мог позволить себе ни малейшей ошибки. Око смотрело отовсюду, буквально отовсюду. 
Клэй открыл коробку, вынул бич и вошел в кабинет Вандермана. Там он небрежно бросил бич на стол, перевернув при этом письменный прибор. Наведя порядок, Клэй оставил бич из ската на краю стола, а кожаный, с серебром бич с Каллисто положил чуть сзади, спрятав его за корпусом внутреннего визиофона. Затем он позволил себе один беглый взгляд, чтобы убедиться, что нож для бумаг лежит на месте, и пошел выпить кофе. 
Спустя полчаса Клэй вернулся, взял с подставки несколько писем, которые нужно было обсудить с шефом, и вошел в кабинет Вандермана. Тот поднял голову от бумаг. За полтора года он изменился мало; хотя, конечно, выглядел теперь старше, не так благородно и еще больше походил на стареющего бульдога. 
"Этот человек, -— холодно подумал Клэй, -— когда-то украл у меня невесту и избил меня. Осторожно! -— одернул он себя. -— Помни об Оке". 
Ему не нужно было ничего больше придумывать, достаточно поступать согласно плану и позволить событиям развиваться своим чередом. Вандерман, конечно, уже просмотрел фильм до того места, когда тот оборвался от толчка Клэя, ловко налетевшего на стену. Конечно, он не ждал, что Клэй появится этим утром. И вот этот мерзавец приветливо улыбается, подходит и кладет какие-то бумаги на его стол! 
Клэй рассчитывал на взрывной темперамент Вандермана. Сначала шеф просто сидел за столом, пережевывая неприятные мысли, а потом, как и предвидел Клэй, взял бич и принялся крутить его. Однако на сей раз это был бич из ската. 
-— Добрый день, -— весело обратился Клэй к удивленному Вандерману. Тот мрачно смотрел на него. -— Я ждал вас, чтобы обсудить письмо киргизским чабанам. Найдется у нас рынок сбыта на две тысячи пар декоративных рогов? 
Тут Вандерман взревел, вскочил, размахнулся и хлестнул Клэя бичом по лицу. Говорят, ничто не причиняет такой боли, как удар бичом из ската. 
Клэй отшатнулся -— он даже не предполагал, что будет так больно. От шока его на мгновение покинуло благоразумие, остался только слепой гнев. 
"Помни об Оке!" 
Он помнил. Именно сейчас десятки специалистов следили за тем, что он делал. Он словно стоял на сцене, окруженный взыскательными зрителями, отмечавшими каждую гримасу на его лице, каждое движение мышц, каждый вздох. 
Через секунду Вандерман умрет, однако Клэй не останется один. Невидимые зрители будущего мерили его холодными, расчетливыми взглядами. Оставалось сделать последнее, и план будет выполнен. Сделай же это -— только осторожно! -— пока они смотрят. 
Время остановилось для него. План будет выполнен. 
Он столько раз проигрывал это в тайниках своего разума, что сейчас его тело без понуканий делало свое. Оно отшатнулось от удара, восстановило равновесие, удивленно и яростно посмотрело на Вандермана, а затем наклонилось за ножом для бумаг, лежавшим на столе. 
Это сделала телесная оболочка Сэма Клэя, однако внутренняя, духовная частица его "я" была занята совершенно другим. 
"План будет выполнен". 
А что потом? 
Душа убийцы внезапно замерла, удивленно и растерянно глядя в совершенно пустое будущее. Он никогда не заглядывал дальше этой минуты, не строил никаких планов на жизнь после смерти Вандермана. Но сейчас у него не было других врагов, кроме Вандермана, и когда тот умрет, чем Клэй заполнит свою жизнь? Что он будет делать? Кроме того, он потеряет работу, которую уже успел полюбить. 
Внезапно Клэй понял, насколько она важна для него. Он хорошо справлялся, впервые в жизни найдя работу, которую мог делать по-настоящему хорошо. 
Нельзя прожить полтора года в новом качестве и не обзавестись новыми взглядами. Перемена произошла незаметно. Клэй оказался хорошим организатором и обнаружил, что может добиться успеха. И незачем было убивать Вандермана, чтобы доказать это себе. Он и так уже доказал это, безо всякого убийства. 
В тот краткий миг, когда все вокруг остановилось, он взглянул на багровое лицо Вандермана, подумал о Би и ее муже, которого успел хорошо узнать... и уже не хотел убивать! 
Он не желал смерти Вандермана. Не желал Би, даже испытывал легкую тошноту при воспоминании о ней. Может, потому, что он сам изменился, перестал быть пассивным. Он уже не нуждался во властной женщине, научился принимать решения сам. Окажись Клэй сейчас перед выбором, он наверняка предпочел бы кого-нибудь вроде Джозефины. 
Джозефина. Перед его мысленным взором вдруг возникло роскошное видение: Джозефина с ее ненавязчивой красотой и Сэм Клэй -— преуспевающий бизнесмен, молодой многообещающий импортер из "Корпорации Вандермана". Джозефина, на которой он собираются жениться... Разумеется, он женится на ней, ведь он ее любит, так же как любит и свою работу. Он желал только сохранить статус-кво, удержать то, чего добился. Именно теперь все складывалось великолепно... всего лишь тридцать секунд назад. 
Но все это было давно -— целых тридцать секунд назад. За полминуты может случиться многое. Вандерман вновь замахнулся на него, и Клэй напрягся, ожидая еще одного жгучего удара по лицу. Если бы он успел схватить Вандермана за руку, прежде чем тот ударит снова... если бы успел ему сказать... 
На лице его застыла все та же фальшивая улыбка. Каким-то странным, не до конца понятным для него самого образом это тоже входило в план. Вступили в действие условные рефлексы, выработанные им за много месяцев тренировок. Все промелькнуло в его мозгу так быстро, что не было никакой заминки. Его тело знало свою задачу и выполнило ее, метнувшись к столу и ножу, а он не смог его остановить. 
Все это уже происходило в его воображении, единственном месте, где последние полтора года Сэм Клэй чувствовал себя по-настоящему свободным. Все это время он заставлял себя помнить о том, что Око следит за каждым его поступком. Клэй заранее спланировал каждое свое движение, и тело знало, как и что делать. Он почти никогда не позволял себе действовать под влиянием порыва, чувствовал себя в безопасности, только если строго придерживался какого-то плана. Он слишком хорошо запрограммировал себя. 
Что-то было не так. Он желал не этого. Клэй вдруг снова стал слабым, испуганным, неуверенным... 
Навалившись на стол, он схватил нож для бумаг и, уже зная, что проиграл, вонзил его в сердце Вандермана. 
-— Тонкое дело, -— сказал инженеру судебный социопсихолог. -— Очень тонкое. 
-— Хочешь, чтобы я пустил все сначала? 
-— Нет, не сейчас. Я хочу подумать. Эта фирма, в которой ему предлагали должность... Теперь предложение снято, да? Они очень щепетильны, когда дело касается морали. Страховка или что-то подобное... не знаю. Так, теперь мотив. 
Социопсихолог посмотрел на инженера, а тот сказал: 
-— Полтора года назад у парня был мотив, но неделю назад он терял все и не получал ничего. Он лишался работы и денег, его уже не интересовала миссис Вандерман... правда, когда-то Вандерман побил его, но... 
-— Один раз он уже пытался стрелять в Вандермана, но из этого ничего не вышло, помнишь? Хотя он даже опрокинул пару рюмок для храбрости. Но что-то мне тут не нравится. Клэй ведет себя на диво образцово, и у меня нет на руках никаких доказательств. 
-— Может, копнем его прошлое поглубже? Мы дошли только до четвертого года жизни. 
-— Там мы не найдем ничего важного. Очевидно, что Клэй боялся отца и одновременно ненавидел его. Типичный случай, элементарная психология. Отец был для него символом возмездия. Боюсь, что Сэм Клэй сумеет выйти сухим из воды. 
-— Но если, по-твоему, за этим что-то кроется... 
-— Мы обязаны представить доказательства, -— вздохнул социопсихолог. 
Визиофон загудел, тихий голос о чем-то спросил. 
-— Нет, заключение еще не готово... Сейчас?.. Хорошо, я зайду к тебе. 
Он встал. 
-— Заместитель начальника настаивает на консультации, но я не жду от нее ничего особенного. Боюсь, это дело мы проиграем. В этом и состоит проблема совести, выведенной наружу... 
Он не закончил и вышел, качая головой, а инженер остался задумчиво вглядываться в экран. Но через пять минут инженеру поручили другое дело -работников не хватало, -— и всю следующую неделю у него не было возможности закончить следствие. А потом это уже не имело значения. 
Потому что через неделю Сэм Клэй вышел из здания суда оправданным по всем пунктам. Би ждала его внизу. Она была в черном, но в ее сердце траура явно не было. 
-— Сэм...-— позвала она. 
Клэй посмотрел на нее. 
Он был слегка ошеломлен, потому что все кончилось и прошло точно по его плану. Око закрылось, невидимые зрители надели пальто и шляпы и покинули театр личной жизни Сэма Клэя. С этой минуты он мог говорить и делать все, что ему хочется, не контролируемый никакими цензорами. Он снова мог поддаваться порывам. 
Ему удалось перехитрить общество. Сэм Клэй сумел перехитрить Око со всей его технологической мощью и всех его слуг. Он, Сэм Клэй, обычный гражданин. Это было чудесно, и он никак не мог понять, почему после выполнения плана чувствует себя таким несчастным. 
Правда, было еще это мгновенное колебание перед убийством. Минута слабости. Когда приходится принимать важные решения, человек зачастую паникует в последний момент... когда собирается жениться, например. Или... что же там было еще? Какая-то еще жизненная ситуация, о которой он часто слышал. Мысль снова и снова ускользала от него, но он все же сумел ее поймать. Когда человек собирается жениться... или покончить с собой. Когда он уже нажимает на спуск или прыгает с моста. Тогда в мыслях происходит резкий поворот и человек готов отдать все, только бы избежать уже непоправимого шага. Но уже не может. Слишком поздно. Свершилось. 
Выходит, как он был глупцом, так глупцом и остался. К счастью, оказалось, что еще не поздно. Его тело приняло управление на себя и сделало то, к чему он готовился. А работа не имела значения, он найдет себе другую. Он доказал свои способности. Если уж он сумел перехитрить само Око, теперь никакая работа не будет для него слишком сложной. Вот только... никто не подозревал о его возможностях. С ума сойти! Одержать такую феноменальную победу после бесконечной череды поражений и не получить заслуженного признания! Сколько людей пробовали и терпели поражение там, где ему повезло... богатых, способных, умных людей?! И все они проиграли Оку, а ставкой была жизнь. Только Сэм Клэй сдал самый важный экзамен, но не мог рассчитывать на похвалу. 
-— ...я знала, что тебя оправдают, -— говорила Би. 
Клэй уставился на нее. 
-— Что? 
-— Я говорю, что рада видеть тебя на свободе, дорогой. Я знала что тебя оправдают, знала с самого начала. -— Она улыбнулась ему, и он впервые заметил, что Би чем-то напоминает бульдога. Было в ее лице что-то такое... линия нижней челюсти, что ли. "Когда она стискивает зубы, -— подумал он, -нижние клыки наверняка чуточку выступают вперед". Под влиянием внезапного импульса он хотел было спросить ее об этом, но решил, что лучше не надо. 
-— Ты правда знала? 
Она сжала его ладонь. Какая все-таки уродливая эта ее нижняя челюсть. Странно, что он не замечал этого раньше. И какие маленькие глаза под тяжелыми от туши ресницами. И как холодно они смотрят. 
-— Пойдем куда-нибудь, где мы будем одни, -— предложила Би, прижимаясь к нему. -— Нам столько нужно сказать друг другу... 
-— Мы и так одни, -— ответил Клэй, невольно возвращаясь к своим рассуждениям. -— Никто на нас не смотрит. -— Он взглянул вверх, на небо, и вниз, на мозаичный тротуар, глубоко вдохнул воздух и вытолкнул его из легких в медленном выдохе. -— Никто, -— повторил он. 
-— Я поставила машину рядом. Мы можем... 
-— Извини, Би. 
-— Что ты имеешь в виду? 
-— Я должен еще уладить несколько дел. 
-— Забудь ты о делах. Как ты не поймешь, что мы оба наконец-то свободны? 
Клэй подумал, что, пожалуй, знает, о чем она говорит. 
-— Подожди минутку, -— сказал он, думая о том, как бы поскорее закончить разговор. -— Я убил твоего мужа, Би. Не забывай об этом. 
-— Тебя оправдали. Это была самооборона -— так решил суд. 
-— Это... -— он умолк, украдкой взглянул на высокую стену Дворца Справедливости и невесело улыбнулся уголком губ. Все было в порядке, никакого Ока не было. И уже никогда не будет. Никто за ним больше не следил. 
-— Ты не должен чувствовать себя виноватым, даже подсознательно, -решительно заявила Би. -— Это не твоя вина, помни это. Ты мог убить Эндрю Вандермана только случайно, поэтому... 
-— Что?! Что ты имеешь в виду? 
-— Ну, видишь ли... Я слышала, как обвинитель пытался доказать, будто ты с самого начала планировал убить Эндрю, но ты не позволяй убедить себя в этом. Я знаю тебя, Сэм, и знала Эндрю Вандермана. Ты не сумел бы спланировать ничего подобного, а если бы и попытался, то не смог бы выполнить. 
Улыбка Клэя погасла. 
-— Не смог бы? 
-— Конечно, не смог бы. -— Она непреклонно смотрела на него. -— Эндрю превосходил тебя во всем, и мы оба это знаем. Он был слишком хитер, чтобы обмануться в чем-то... 
-— ...что мог бы придумать такой растяпа, как я? -— закончил Клэй и прикусил губу. -— Даже ты... Чего ты добиваешься? В чем хочешь меня убедить? Что мы, растяпы, должны держаться вместе? 
-— Идем, -— сказала Би, и ее ладонь скользнула ему под руку. Клэй помялся, помрачнел, оглянулся на Дворец Справедливости и двинулся за Би к ее машине. 
У инженера выдалась свободная минута, и он смог наконец изучить раннее детство Сэма Клэя. Правда, теперь это была чисто академическая проблема, но инженер любил доводить дело до конца. Он вновь выследил Клэя, запертого в шкафу в возрасте четырех лет, и воспользовался ультрафиолетом. Сэм, скорчившись, сидел в уголке и тихонько плакал, испуганно вглядываясь в самую верхнюю полку. 
Что находилось на этой полке, инженер разглядеть не сумел. 
Он начал быстро двигаться в прошлое, удерживая шкаф в фокусе. Шкаф часто открывали, порой Сэма Клэя запирали в нем, но верхняя полка не выдавала своей тайны, пока... 
Все происходило в обратном порядке. Какая-то женщина полезла на полку, сняла некий предмет, спиной вперед прошла в спальню Сэма Клэя и подошла к стене у дверей. Это было необычно, потому что, как правило, за шкафом следил отец Сэма. 
Женщина повесила на стену картину, изображающую огромное одинокое око, висящее в воздухе. Подпись внизу гласила: ТЫ МЕНЯ ВИДИШЬ, ГОСПОДИ. 
Инженер стал смотреть дальше. На экране была ночь. Испуганный ребенок сидел на кровати с широко открытыми глазами. С лестницы доносились тяжелые мужские шаги. Это был отец Сэма, он шел, чтобы наказать мальчика за какую-то провинность. Лунный свет падал на стену, из-за которой доносились шаги; видно было, как стена легонько вздрагивала после каждого шага и вместе с ней вздрагивало Око на картине. Мальчик, казалось, взял себя в руки и вызывающе скривил губы в неуверенной улыбке. На этот раз он не перестанет улыбаться, что бы ни случилось. Когда все закончится, он будет по-прежнему улыбаться, чтобы его отец увидел это, и чтобы Око увидело, и чтобы все знали, что он не сдался. Не сдался... не... 
Дверь распахнулась. 
Он ничего не смог с собой поделать. Улыбка угасла. 
-— Ну и что же его мучает? -— спросил инженер. 
Социопсихолог пожал плечами. 
-— Мне кажется, он так никогда и не вырос. Совершенно очевидно, что мальчик проходил фазу соперничества со своим отцом. Обычно дети вырастают и побеждают тем или иным способом... но только не Сэм Клэй. Подозреваю, что он очень рано приспособил для себя концепцию внешней совести, символизирующей отчасти его отца, а отчасти Бога, Око и общество... играющее роль заботливого и сурового родителя. 
-— Это еще не повод... 
-— Мы не собираемся представлять против него какие-либо доказательства, но это не значит, что ему все сойдет с рук. Сэм Клэй всегда боялся ответственности, связанной со взрослением. Он никогда не брался за дело, соответствующее его возможностям, боялся любого успеха -— ведь тогда то, что символизирует Око, могло бы дать ему пинка. Он разделался бы с этой проблемой, если бы, будучи еще ребенком, хоть раз пнул своего старика под зад. Конечно, это кончилось бы небывалой взбучкой, но он по крайней мере сделал бы первый шаг к самоутверждению. Но ждал слишком долго, а потом взбунтовался, но не против того, против чего следовало бы. И это был не настоящий бунт. А теперь уже слишком поздно. Развитие его личности закончилось очень рано. Честно говоря, проблема Клэя была бы решена, если бы его покарали за убийство, но его оправдали. Если бы его осудили, он тем самым доказал бы миру, на что способен. Дать пинка под зад отцу, удержать на лице эту вызывающую улыбку, убить Эндрю Вандермана. Думаю, именно этого он и хотел все время -— признания. Хотел доказать, чего он стоит, добиться, чтобы его уважали. Ему пришлось поработать, чтобы затереть за собой следы, а если он какие-то и оставил, то это было частью игры. Побеждая, он проиграл. Обычные пути бегства для него закрыты, ибо всегда какое-нибудь Око смотрит на него с высоты. 
-— Значит, оправдательный приговор останется в силе? 
-— У нас по-прежнему нет никаких улик. Обвинение проиграло это дело. Но... не думаю, чтобы Сэм Клэй выиграл его. Что-то еще произойдет. -— Он вздохнул. 
-— Боюсь, это неизбежно. Сначала, как известно, выносится вердикт, а уж потом приговор. Вердикт Сэму Клэю был вынесен уже давно. 
Сидя напротив него в баре "Парадиз", Би выглядела и прелестно, но и отталкивающе. Прелестной ее делало освещение, сумевшее затенить ее бульдожью челюсть и придать видимость красоты маленьким холодным глазкам, под густыми ресницами. Однако для него она по-прежнему выглядела отталкивающе, и с этим свет ничего не мог поделать. Он не мог подсветить мысли Сэма Клэя или подсветить его воображение. 
Он думал о Джозефине, еще не решив окончательно, как быть с ней. Но даже не зная пока, чего хочет, он отлично представлял, чего не хочет -чтобы осталась хоть крупица сомнения. 
-— Я нужна тебе, Сэм, -— оказала Би, взяв полный бокал. 
-— Я сам справлюсь. Мне никто не нужен. 
Эта снисходительная улыбка на ее лице, эта улыбка, обнажающая зубы. Он видел -— отчетливо, словно обладал рентгеновским зрением, -— что когда Би закрывает рот, нижний ряд зубов чуточку выдвигается вперед. В такой вот челюсти таится огромная сила. Клэй взглянул на ее шею, заметил, какая она толстая, и подумал, как крепко Би держала его, как маневрировала и ждала возможности снова ухватить своими бульдожьими челюстями ткань его жизни. 
-— Ты же знаешь, я хочу жениться на Джозефине, -— сказал он. 
-— Нет, не хочешь. Ты не тот мужчина, который нужен Джозефине. Я знаю эту девушку, Сэм. На какое-то время ты смог обмануть ее, прикинувшись человеком действия, но в конце концов она откроет правду. Вы были бы жалкой парой. Только подумай, Сэм, во что ты вляпался, едва попытался действовать самостоятельно! О, Сэм, ну почему ты не признаешься честно? Ведь ты хорошо знаешь, что сам не смог бы организовать ничего. Ты никогда... что с тобой, Сэм? 
Внезапный смех Клэя застал врасплох их обоих. Сэм старался, пытался ответить ей, но не мог с собой справиться. Откинувшись на стуле, он трясся от смеха, почти задыхался. Так мало, так отчаянно мало не хватило, чтобы он начал похваляться и выболтал все. И только для того, чтобы убедить Би. Только для того, чтобы заставить ее заткнуться. Никогда прежде он не отдавал себе отчета, насколько важно для него ее мнение. Но последние слова переполнили чашу, это было уже слишком... слишком смешно. Сэм Клэй, который ничего не может организовать! 
Как хорошо было снова смеяться. Дать себе поблажку и не заботиться о последствиях. После долгих месяцев суровой дисциплины снова подчиняться неконтролируемым импульсам. Публика из будущего уже не соберется возле этого столика, чтобы анализировать его смех, измерять его эмоциональное напряжение и продолжительность и гадать, чем же объясняется этот хохот. 
Ну и ладно, пусть у него просто истерика. И что с того? После всего пережитого он заслужил разрядку. Он рисковал многим и добился многого, хотя в результате не получил ничего, даже признания, разве что в собственных глазах. Откровенно говоря, он добился лишь того, что мог теперь впадать в истерику каждый раз, когда на него накатит. Он смеялся, смеялся и смеялся; сам слышал в своем голосе пискливые, истерические ноты, но не обращал на это внимания. 
Люди начали оглядываться на него, беспокойно посмотрел бармен, готовый вмешаться, если ситуация затянется надолго. Би встала, перегнулась через стол и встряхнула его. 
-— Сэм, что случилось? Сэм, возьми же себя в руки! Ты выставляешь нас на посмешище, Сэм! Над чем ты смеешься? 
Огромным усилием воли Сэм задушил смех в своем горле. Ему не хватало дыхания, и отдельные приглушенные всхлипы прорывались наружу, но он все-таки сумел выдавить несколько слов. Это были первые неподцензурные слова, сказанные им после долгих месяцев. И вот что он сказал: 
-— Я смеюсь над тем, как обманул тебя. Всех обманул! Думаешь, я не знал, что делаю? Думаешь, все это время я не планировал каждый очередной шаг? У меня ушло на это восемнадцать месяцев, но я преднамеренно убил Эндрю Вандермана, и никто никогда ничего не докажет. -— Он глупо рассмеялся и добавил уже спокойно: -— Я только хотел, чтобы ты знала. 
Только восстановив дыхание и испытав чувства невероятного, ни с чем не сравнимого облегчения, он понял, что натворил. 
Би смотрела на него с каменным лицом, и во взгляде ее была пустота. Четверть минуты царила мертвая тишина. Клэю казалось, что его слова разнеслись по всему помещению, что вот-вот сюда ворвется полиция и арестует его. Но все было сказано тихо, и никто, кроме Би, ничего не услышал. 
Наконец Би отреагировала. Она ответила ему, но не словами. Лицо, похожее на бульдожью морду, вдруг конвульсивно исказилось и взорвалось смехом. 
Слушая ее, Клэй чувствовал, как чудесное облегчение, испытанное минуту назад, покидает его. Он понял -— Би ему не поверила. И он никак не мог ничего доказать. 
-— Ну и глупыш! -— воскликнула Би, наконец успокоившись. -— Ты едва не обманул меня. Я почти поверила тебе. Я... 
Она не могла говорить дальше, снова смеясь и сознательно привлекая к ним общее внимание. Эта нарочитость предупредила его: Би явно что-то задумала. У нее зародилась какая-то идея. Клэй прочел ее мысли и еще до того, как она заговорила, уже знал, что это за идея и как Би собирается воплощать ее в жизнь. 
-— Я женюсь на Джозефине, -— быстро оказал он, прежде чем Би успела произнести хоть слово. 
-— Ты женишься на мне, -— решительно заявила она. -— У тебя нет выбора. Ты не знаешь себя, Сэм. Я знаю, что для тебя лучше, и я обеспечу тебе это. Ты меня понял, Сэм? Полиция не поймет, что это была лишь глупая похвальба, -— добавила она. -— Они тебе с радостью поверят. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я передала им твои слова? 
Он молча смотрел на нее, не видя никакого выхода. На сей раз он оказался перед худшим из возможных выборов. Поскольку Би не поверила ему и никогда не поверит, как бы он ни пытался ее убедить, а полиция поверит, едва услышав, значит, все усилия, вложенные в преступление, пошли прахом. Его голос был записан в этих стенах, эхом звучал в воздухе, ожидая невидимой публики будущего. Пока его никто не слышал, но одно слово Би заставит суд возобновить дело. 
Одно слово Би. 
Клэй по-прежнему молча смотрел на нее, но где-то в потайном уголке его мозга началась холодная калькуляция. 
На мгновение Сэм Клэй почувствовал себя невероятно усталым. Он представил себе будущее, в котором сказал Би: "Да", женился на ней и долго жил с ней. Он видел эти маленькие холодные глазки, следящие за ним, чувствовал мощную хватку безжалостных челюстей, переживал тиранию, проявляющуюся постепенно или с самого начала, в зависимости от степени его податливости, пока он не окажется в абсолютной зависимости от этой женщины, вдовы Эндрю Вандермана. 
"Рано или поздно, -— сказал он себе, -— я должен буду убить ее". 
Должен. Такой жизни с такой женщиной Сэм Клэй не сможет выносить бесконечно. А он уже доказал, что умеет убивать безнаказанно. 
Но что будет потом? 
Неизбежно начнется новый процесс. Прошлый раз учитывался лишь качественный аспект, но теперь они займутся аспектом количественным. Если жена Сэма Клэя вдруг умрет, следствие будет проведено независимо от причины ее смерти. Тот, кого подозревали один раз, всегда будет вызывать подозрение у закона. Они проверят прошлое, вернутся к моменту, когда он сидел здесь, обдумывая план убийства. А потом заглянут еще на пять минут назад и услышат, как он хвалился, что убил Эндрю Вандермана. 
Хороший адвокат мог бы вытащить его из этого. Сэм Клэй мог бы присягнуть, что это неправда. Он мог бы утверждать, что поведение Би спровоцировало его на беспочвенную похвальбу. Может, он и сумел бы выкрутиться, а может, и нет. Только скополамин дал бы определенность, но суд не может применять его насильно. 
И все-таки это не было решением. Это не выход. Его убедило в этом тошнотворное чувство придавленности, сменившее недавнее облегчение. Он пережил чудесную минуту, когда открыл Би правду, но потом все вновь испортилось. 
В это мгновение он испытал то, к чему стремился с самого начала. Он не знал, что это было и почему он этого желал, но узнал это чувство, когда оно к нему пришло. И хотел, чтобы оно вернулось. 
Безнадежность, бессилие... неужели только этим ограничатся все его достижения? Тогда он проиграл, несмотря ни на что. Проиграл, хотя сам не понимал причины этого. Убийство Вандермана ничего не решило. Он так и не добился успеха, так и остался растяпой, мягким, бессильным червяком. Би заполучит над ним власть, начнет вовсю пользоваться ею и в конце концов заставит его... 
-— В чем дело, Сэм?-— заботливо спросила Би. 
-— Считаешь меня ничтожеством? -— бросил он. -— Да, ты никогда не поверишь, что дело обстоит иначе. Думаешь, что я только случайно мог убить Эндрю Вандермана? Ты никогда не поверишь, что я смог взбунтоваться... 
-— О чем ты? -— спросила она, когда он умолк. 
В его голосе теперь звучало удивление. 
-— Все это просто обман и мошенничество. Я все время лгал. Я боялся Ока и потому надел ему темные очки. Но... это не был бунт. Поэтому... если я действительно хочу доказать... 
Он поднялся, и Би уставилась на него недоверчивым, удивленным взглядом. 
-— Сэм! Что ты делаешь? -— голос ее задрожал. 
-— Кое-что кое-кому доказываю, -— ответил Сэм, криво улыбаясь. Потом взглянул на потолок. -— Смотри хорошенько, -— сказал он Оку и графином раскроил голову Би. 

Нимб

Младшего ангела вряд ли можно было упрекнуть в ошибке. Ему вручили новенький, ярко светящийся нимб и отправили на некую планету. Преисполненный гордости от столь важной миссии, он старался точно следовать полученным указаниям. Младшему ангелу впервые доверили причислить человека к лику святых.
Он снизился над Землей, определил, где находится Азия, и опустился у входа в пещеру, затерянную высоко в Гималаях. С бешено бьющимся от волнения сердцем ангел вошел в нее, чтобы материализоваться и вручить святому монаху заслуженную награду. Тибетский аскет Кай Юнг вот уже десять лет сидел неподвижно и размышлял о возвышенном. Когда-то он провел десять лет стоя на верхушке столба — это преумножило его заслуги перед Господом. Последние годы он жил в пещере отшельником, отрекшись от наслаждений плоти.
Младший ангел переступил порог и замер: он явно попал не по назначению. В пещере стоял сильный запах перегара. Небожитель с ужасом взглянул на маленького пьяного человечка с морщинистым лицом, сидевшего у костра и с радостной ухмылкой жарившего кусок козлятины. О, ужас! — это был воплощенный порок.
Конечно, ангел был не слишком сведущ в земных делах. Ему было невдомек, что же заставило монаха пасть так низко. На самом деле отшельника сбила с пути истинного большая бутыль вина, забытая у входа в пещеру безвестным паломником. Монах поддался соблазну… потом еще раз… и еще… и теперь, без всякого сомнения, уже не мог претендовать на звание святого.
Младший ангел задумался. Ему были даны вполне определенные указания, но… этот пьяный нечестивец просто недостоин нимба! Тут монах громко икнул и налил себе вина. Это стало последней каплей: ангел гневно взмахнул крыльями и полетел прочь из пещеры.
Потом случилось вот что. В одном из западных штатов Северной Америки есть городок Тиббет. И можно ли винить ангела, слетавшего туда и после недолгих поисков обнаружившего человека, который вполне созрел для причисления к лику святых? Звали его, судя по табличке на двери маленького домика, К. Янг.
«Видно, я неправильно понял, — подумал младший ангел, — мне говорили о Кае Юнге. Но это Тиббет, так что все верно. Он и есть тот самый человек. Значит, быть по сему. Ну-ка, где у меня нимб?»
Мистер Янг сидел на краю кровати и, опустив голову, мрачно размышлял. Печальное было зрелище, что и говорить. Через некоторое время он встал и, не прерывая раздумий, начал одеваться. Затем побрился, умылся и спустился завтракать.
Джилл Янг, его законная супруга, сидела загородившись газетой и не спеша потягивала апельсиновый сок. Она была маленькой, достаточно привлекательной женщиной средних лет, давно оставившей бесплодные попытки разобраться в жизни. Ведь жизнь, по мнению Джилл, была чересчур сложна и постоянно преподносила самые невероятные сюрпризы. Так что проще было оставаться в стороне и принимать все как есть. Потому-то она и не стала, например, выводить веснушки, а на голове ее мужа беспрепятственно появилось немало седых волос.
Голова мистера Янга, о которой еще не раз пойдет речь, прошедшей ночью претерпела некоторые изменения. Впрочем, сам он об этом пока не подозревал. Жена пила апельсиновый сок и рассеянно рассматривала рекламу какой-то дурацкой шляпки.
— Привет, Мерзавка! — поздоровался Янг. — Доброе утро.
Он имел в виду конечно же не жену, а маленькую собачонку, которая вьюном вертелась у ног хозяина и пришла в совершенный восторг, когда ее почесали за ухом. Уткнувшись мордой в ковер, она поползла по комнате, урча от удовольствия. Когда это занятие ей наскучило, собака (ее полное имя, кстати, было Настырная Мерзавка) принялась биться головой об пол, словно хотела выколотить из нее остатки мозгов.
Наконец мистер Янг отвернулся от привычной сцены к столу, сел, развернул салфетку и, что-то одобрительно пробурчав, принялся завтракать.
И вдруг заметил, что жена внимательно, с каким-то странным недоверчивым выражением лица его разглядывает. Янг быстро вытер рот салфеткой, но Джилл все так же пристально смотрела на него.
Украдкой бросив взгляд на свою рубашку, он решил было, что она, возможно, не вполне безупречна, однако пятен от соуса и яиц не заметно. Снова взглянув на жену, устремившую взор чуть выше его головы, Янг тоже поднял глаза.
Джилл слегка вздрогнула.
— Что это такое, Кеннет? — прошептала она.
Янг пригладил волосы.
— Э-э, что именно, дорогая?
— Эта штука у тебя на голове?
Он быстро ощупал макушку.
— На голове? Что ты имеешь в виду?
— Она светится, — объяснила Джилл. — Ради Бога, что ты с собой сотворил?
Мистер Янг ощутил легкое раздражение.
— Ровным счетом ничего. Просто мужчины, знаешь ли, склонны лысеть.
Джилл нахмурила брови и отпила сока. Потом, с любопытством посмотрев на мужа, проговорила:
— Кеннет, я хочу, чтобы…
— Что?!
Она показала пальцем на зеркало.
Янг с сердитой гримасой поднялся и взглянул на свое отражение. Вроде бы ничего особенного: он уже много лет видел в зеркале это лицо. Не слишком запоминающееся, но, с другой стороны, и не уродливое. Обычная гладко выбритая физиономия.
Но с нимбом она выглядела жутковато.
Светящееся белое кольцо размером с блюдце неподвижно висело сантиметрах в десяти над макушкой. Пощупать его оказалось невозможно, и Янг зачарованно смотрел, как рука несколько раз прошла сквозь световой ореол.
— Это н-н… нимб, — прошептал наконец несчастный и, повернувшись, немигающими глазами уставился на жену.
Тут сияющее украшение в первый раз заметила Настырная Мерзавка и чрезвычайно им заинтересовалась. Она, конечно, и представления не имела, что это за штука, но почему-то решила непременно попробовать ее на вкус.
Мерзавка села и тихонько заскулила. Никто не обращал на нее внимания. Тогда она громко тявкнула, подпрыгнула и попыталась забраться к хозяину на колени, чтобы затем добраться до нимба и вцепиться в него зубами. Непонятная штуковина не выглядела опасной, так что игра вполне стоила свеч.
Янг схватил собаку за загривок, отнес в соседнюю комнату и швырнул на ковер; затем вернулся и вновь уставился на жену.
После долгой паузы Джилл наконец изрекла:
— Нимбы бывают у ангелов и святых.
— Разве я похож на ангела? — раздраженно возразил Янг, — Это… это просто научный феномен. Как… помнишь, ты девочка, у которой сама собою раскачивалась кровать… Ты читала об этом?
Джилл, оказывается, читала:
— Она сама ее раскачивала.
— А вот я — не сам, — уверенно заявил Янг. — Да и как это можно сделать? Впрочем, многие вещи могут светиться сами по себе.
— Да-да. Гнилушки, например.
Янг поморщился и потер голову.
— Ну, спасибо, дорогая. Помощи от тебя…
— Нимбы бывают у ангелов, — вновь зачарованно прошептала Джилл.
Новоиспеченный святой опять повернулся к зеркалу.
— Извини, дорогая, не угодно ли тебе на минутку заткнуться? Я и так перепуган до чертиков…
Джилл зарыдала и выскочила из комнаты. Вскоре стало слышно, как она тихо разговаривает с собакой.
Янг залпом, не чувствуя вкуса, проглотил остатки кофе. Честно говоря, на самом деле он был не так уж сильно испуган. Случай был странным, сверхъестественным, но ни в коем случае не ужасным. Вот если бы выросли рога — тогда просто кошмар. Ну, а нимб, что ж… Регулярно читая воскресное газетное приложение, мистер Янг уверился, что наука может объяснить все загадки. Он слышал, что даже мифы имеют вполне научное обоснование. Эти размышления до такой степени утешили беднягу, что он ощутил в себе достаточно сил, чтобы пойти на работу.
Янг надел котелок. К несчастью, нимб оказался слишком велик, и шляпа превратилась в цилиндр, верхняя часть которого светилась белым светом.
— Дьявол! — вскричал несчастный и стал рыться в гардеробе. Перепробовав все шляпы, он убедился, что нимб не вмещается ни в одну. Появиться же со светящейся головой в переполненном автобусе было выше его сил.
Вдруг Янг заметил в дальнем углу шкафа что-то большое и пушистое. Он с отвращением повертел в руках огромный меховой колпак, служивший когда-то деталью бесследно исчезнувшего маскарадного костюма. В последнее время колпак с успехом служил подстилкой для Мерзавки.
Тем не менее эта штука вполне скрывала нимб. Янг осторожно напялил колпак и повернулся к зеркалу… Прошептав короткую молитву, он отворил дверь и выскользнул из дома.
Выбирать из двух зол не так-то просто. За время короткой поездки на работу, напоминавшей ночной кошмар, Янг не раз мучительно думал, что, пожалуй, ошибся. Он жаждал сорвать проклятый колпак и швырнуть его себе под ноги, но никак не мог на это решиться. Забившись в угол автобуса, несчастный внимательно изучал свои ногти и хотел только одного — поскорее умереть. Он слышал шепот, приглушенный смех и всем телом ощущал любопытные взгляды.
Наконец маленький мальчик беззастенчиво потревожил кровоточащую душу Янга своим невинным розовым пальчиком.
— Мама, — пронзительно закричал он, — посмотри на этого смешного дядю!
— Милый, — ответил женский голос, — милый, не кричи.
— Что у него на голове? — не унимался маленький мучитель.
Последовала длинная пауза. И наконец шепот:
— Честно говоря, я не знаю.
— Зачем он это надел?
Мать не отозвалась.
— Ма-а-ма-а-а!!
— Да, солнышко.
— Он сумасшедший?
— Веди себя тихо! — попыталась урезонить его мать.
— Но что? это? такое?!
Янг почувствовал, что больше не вынесет, поднялся и, устремив взор в пустоту, с достоинством двинулся к выходу. Добравшись до задней площадки, он сделал вид, что не заметил удивленного взгляда кондуктора.
Когда автобус притормозил, Янг вдруг почувствовал, что на плечо легла чья-то рука, и, вздрогнув, обернулся.
Мамаша малыша, нахмурившись, смотрела на него.
— Ну? — резко спросил он.
— Да вот Билли… я стараюсь ничего от него не утаивать… — нерешительно вымолвила женщина. — Что же все-таки у вас на голове?
— Борода Распутина! — рявкнул Янг. — Он мне ее завещал.
Бедняга пробкой выскочил из автобуса и постарался затеряться в толпе.
Это оказалось не так-то просто — многие были не на шутку заинтересованы необычным головным убором. К счастью, до офиса было уже недалеко. Хрипло дыша, Янг ввалился в лифт, бросил убийственный взгляд на мальчишку-лифтера и сказал:
— Девятый этаж.
— Извините, мистер Янг, — бесстрастно произнес тот, — у вас на голове…
— Знаю, — последовал торопливый ответ.
Лифтер умолк. Но как только пассажир вышел из кабины, мальчик широко улыбнулся, а уже через несколько минут говорил уборщику:
— Видал мистера Янга?
— Нет. А что?
— Пьян в стельку!
— Что?! Хорош врать!
— Разрази меня гром, пьян как сапожник, клянусь!
Тем временем новоосвященный мистер Янг подошел к кабинету доктора Франча: по счастью, знакомый врач работал в том же здании. Ждать пришлось не долго — настороженно взглянув на странный головной убор, медсестра исчезла за дверью и буквально через секунду пригласила пациента войти.
Доктор Франч, высокий рыхлый человек с большими желтыми усами, энергично вскочил из-за стола навстречу посетителю.
— Заходите, заходите. Как самочувствие? Все в порядке, надеюсь? Позвольте вашу шляпу.
— Погодите, — сказал Янг, отстраняя врача. — Понимаете, у меня на голое что-то странное.
— Рана, порез, ушиб? — не понял его доктор. — Сейчас починим!
— Я здоров, — пробормотал Янг. — Только вот, видите ли… у меня… гм… нимб.
— Нимб, говорите? — Франч рассмеялся. — Держу пари, вы его недостойны.
— А-а-а, черт возьми! — завопил несчастный, срывая колпак.
Доктор отскочил на шаг. Потом осторожно приблизился и попытался дотронуться до светящегося ободка — разумеется, тщетно.
— Чтоб меня… Да-а, странно, — вымолвил он наконец, — И вправду похож, а?
— Вот я и хочу узнать: что это за штука?!
Франч задумчиво пощипал усы.
— Н-ну, вообще-то вопрос слегка не по моей части. Может, физик вам скажет… А он снимается?
— Нет, конечно. Его даже и потрогать нельзя.
— Ага. Понял. М-да, хотелось бы услышать мнение специалиста. А пока что, ну-ка… — Доктор стал громким голосом отдавать распоряжения.
Через некоторое время сердце, температура, кровь, слюна и кожа Янга были тщательно исследованы. Никаких отклонений не наблюдалось.
— Вы здоровы как бык. Приходите-ка завтра в десять — я соберу консилиум.
— А… а… избавиться от него, что же… нельзя?
— Сейчас лучше не стоит. Это явно что-то радиоактивное. Возможно, придется прибегнуть к лучевой терапии.
Краем уха слушая бормотание врача об альфа— и гамма-излучении, Янг разочарованно натянул свой неописуемый колпак, вышел из кабинета и побрел на рабочее место.
Рекламное агентство «Атлас» слыло самым консервативным из всех рекламных агентств. Два седоусых брата основали фирму еще в 1820 году. Респектабельные седые усы и сейчас могли бы послужить достойной его эмблемой. Совет директоров крайне неодобрительно относился ко всяческим нововведениям. Контракты на рекламу радиопередач стали заключаться только в 1938 году, когда боссы пришли наконец к выводу, что радио явилось в мир всерьез и надолго.
Однажды подающий надежды вице-президент лишился своего места только из-за того, что надел красный галстук.
Янг проскользнул в свою комнату, которая, по счастью, была пуста, упал в кресло и, сдернув колпак, некоторое время с отвращением, его разглядывал. Тот казался теперь еще отвратительнее, чем утром, — начал линять и явственно отдавал псиной.
Убедившись, что нимб по-прежнему на месте, Янг приступил к работе. Но судьба продолжала преподносить сюрпризы: дверь распахнулась и вошел Эдвин Г. Кипп, президент агентства «Атлас». Янг тут же нырнул под стол.
Кипп был маленьким, безукоризненно одетым человеком с огромным чувством собственного достоинства. Он носил пенсне и галстук-бабочку, что придавало ему облик живого ископаемого.
— Доброе утро, мистер Янг, — произнес президент. — Э-э… где же вы?
— Доброе утро, — отозвался невидимый Янг. — Извините, я завязываю шнурок.
Кипп промолчал, только тихонько кашлянул в кулак. Шло время. Под столом было тихо.
— Мистер Янг?
— Я… еще здесь, — прохрипел бедолага. — Совсем запутался. Шнурок, я имею в виду. Вы хотели поговорить со мной?
— Да.
Кипп с нарастающим нетерпением ждал. Признаков скорого появления Янга не наблюдалось. Президент подумал, что, возможно, имеет смысл заглянуть под стол, однако, с ужасом представив, сколь неподобающе будет выглядеть такой способ ведения деловых разговоров, наконец сдался и сообщил:
— Только что звонил мистер Девлин. Он вскоре прибудет и хотел бы, судя по его словам… э-э… осмотреть город.
Невидимый Янг выдавил невразумительное «угу». Девлин — один из самых престижных клиентов. Или, точнее говоря, был до прошлого года, когда, к неудовольствию Киппа и совета директоров, вдруг стал вести дела с другой фирмой.
Президент продолжал:
— Он сказал, что испытывает сомнения по поводу нового контракта. Поначалу он намеревался заключить его с компанией «Уорлд», но потом мы решили, что этот вопрос целесообразно будет обсудить лично. Для этого он и приезжает в наш город. — Кипп доверительно понизил голос: — Хочу уведомить вас, что мистер Девлин заявил мне о своем намерении иметь дело с менее консервативной или, как он выразился, «менее нудной» фирмой. Сегодня мы вместе ужинаем, и я постараюсь убедить его, что агентство «Атлас» — именно то, что ему нужно. Тем не менее, — Кипп снова кашлянул, — надо быть дипломатами. Поэтому я поручаю вам развлекать сегодня днем мистера Девлина.
Последние слова президента были встречены судорожным всхлипом:
— Я плохо себя чувствую. Я не могу…
— Вы больны? Нужен врач?
Врача Янг отверг, но и из-под стола не вылез.
— Нет, я… но я хочу сказать…
— Вы ведете себя весьма странно, — с нажимом произнес Кипп, — послушайте, мистер Янг. Я не хотел пока сообщать, но… Одним словом, ваша кандидатура обратила на себя внимание совета директоров. На последнем совещании мы, после некоторого обсуждения, решили предложить вам пост вице-президента фирмы.
Под столом воцарилось молчание.
— Вы пятнадцать лет достойно работали в агентстве. На вашей репутации нет ни малейшего пятнышка. Поздравляю вас, мистер Янг!
Президент шагнул к столу, протягивая руку. Навстречу вынырнула другая, ответила на пожатие и быстро исчезла.
Снова тишина. Янг упорно не покидал своего убежища. Кипп наконец понял, что ему остается только ухватить мистера Кеннета Янга за шиворот и силой вытащить из-под стола. Неодобрительно хмыкнув, он вышел из комнаты.
Несчастный выбрался на свободу, растирая затекшую спину. Ну и дела! Развлекать Девлина с нимбом над головой? И не развлекать нельзя, а то вопрос о вице-президентстве автоматически отпадет — Янг слишком хорошо знал, где работал.
Прервав ход его мыслей, на верхней полке шкафа внезапно возник ангел.
Шкаф был не очень высок, и небесный гость сидел довольно тихо, свесив вниз ноги и сложив крылья. Ослепительно белые одежды ангела и в особенности ярко сияющий нимб вызвали у Янга чувство непреодолимого отвращения.
— Это конец, — тихо и обреченно произнес несчастный. — Пусть нимб — лишь следствие массового гипноза, но когда начинаешь видеть ангелов…
— Не пугайся, — ответил пришелец. — Я вполне реален.
Глаза Янга медленно наливались кровью.
.— Еще чего! Определенно, я разговариваю с пустым местом. Это шизо… шизо… как ее там? Сгинь!
Ангел, явно смутившись, покачал ногой.
— Прямо сейчас не могу. Откровенно говоря, я совершил непростительную ошибку. Ты, верно, заметил небольшой нимб…
Бедняга горестно усмехнулся:
— Да уж. Заметил.
Не успел ангел продолжить, как отворилась дверь и в комнату заглянул Кипп. Но, увидев что Янг занят, поспешно пробормотал «Извините!» и исчез.
Ангел задумчиво пригладил свои золотые кудри.
— Значит, так. Твой нимб был предназначен совсем другому человеку. Тибетскому монаху. Но стечение обстоятельств привело к тому, что я ошибочно причислил к лику святых тебя. Так что… — Ангел сделал красноречивый жест рукой.
Янг был ошеломлен.
— Я не вполне…
— Монах… ну, в общем, согрешил. А грешник не имеет права носить нимб. И как уже было сказано, я по ошибке отдал его тебе.
— Но ведь тогда ты можешь забрать его назад? — Янг просиял, но ангел отрицательно покачал головой.
— Боюсь, что нет. Я справлялся у ангела-хранителя Книги Судеб. Ты прожил безупречную жизнь и честно заслужил право на нимб.
Несчастный вскочил и замахал руками:
— Но… но…
— Да пребудут с тобой вовеки мир и благословение, — напутствовал его ангел и исчез.
Янг снова рухнул в кресло и потер занывший от боли висок. Тут отворилась дверь, и на пороге появился Кипп. К счастью, нимб в эту секунду оказался прикрыт рукой.
— Прибыл мистер Девлин, — сообщил президент. — Гм-м… а кто это был там, на шкафу?
Янг был настолько раздавлен, что, не сумев придумать что-нибудь более правдоподобное, пробормотал:
— Ангел.
Кипп удовлетворенно кивнул:
— Да, конечно… Что?! Вы сказали — ангел?! Ангел… О Боже! — Президент, заметно побледнев, выскочил из кабинета.
Янг мрачно взглянул на меховой колпак. Злосчастный головной убор по-прежнему лежал на столе и, казалось, слегка покачивался под его ненавидящим взглядом. Жизнь с нимбом на голове казалась лишь чуть-чуть более невыносимой, чем с этим ужасным колпаком. Страдалец яростно грохнул кулаком по столу.
— Я этого не вынесу! Я… я не должен…
Внезапно он замолчал и удивленно улыбнулся.
— Так ведь и не буду… все прекрасно! Я не намерен терпеть! Если монах остался без нимба, значит, его не может носить ни один грешник! — Круглое лицо Янга исказила сатанинская гримаса. — Тогда — я стану грешником! Нарушу все заповеди, все…
Он запнулся, ибо смог припомнить только одну: «Не возжелай жены ближнего твоего». Бедняга представил себе жену соседа — некую миссис Пудинг, слоноподобную особу лет пятидесяти, с лицом, напоминающим подгоревший пирог. Нет, эту заповедь нарушать решительно не хотелось.
Но возможно, и один настоящий грех заставит ангелам быстренько примчаться обратно и забрать нимб? Какие преступления считаются незначительными? Янг задумчиво наморщил лоб.
В голову ничего не приходило, и страдалец решил пойти прогуляться — глядишь, и представится удобный случай согрешить. Преодолевая отвращение, он натянул на голову колпак и уже дошел было до лифта, как услышал вдруг зычный голос, громко его приветствующий. По коридору быстро шел полный мужчина; Янг понял, что это мистер Девлин.
Эпитет «полный» был для мистера Девлина слишком слабым. Он был, скорее, пухлый: ноги, стиснутые снизу темно-желтыми ботинками, вырывались затем на свободу в виде мясистых лодыжек, далее следовали необъятные бедра, все более и более утолщавшиеся по мере продвижения взгляда к умопомрачительному животу мистера Девлина. В профиль этот человек напоминал апельсин, страдающий слоновой болезнью. Над воротником вздымалась бесформенная гора плоти, в которой Янг с трудом разглядел черты человеческого лица.
Таков был Девлин, несшийся по коридору, словно мамонт, сотрясая каблуками пол.
— Вы — Янг! — прохрипел он, тяжело дыша. — Чуть не упустили меня, да? А я ждал в конторе. — Девлин замолчал и заинтересованно посмотрел на колпак. Потом, стараясь соблюсти приличия, деланно рассмеялся и отвел глаза. — Ну, я горю нетерпением!
Янг понял, что попал прямехонько между Сциллой и Харибдой: если не удастся должным образом развлечь Девлина — прощай пост вице-президента. Но на голову свинцовым обручем давил нимб. В мозгу вертелась единственная мысль: нужно во что бы то ни стало избавиться от этого святого дара. А там уж можно будет рассчитывать на дипломатию, да еще если повезет немного… Принимать гостя в таком виде никак нельзя. Кипп сочтет это хамством — один колпак чего стоит!
— Извините, — простонал Янг. — Срочное поручение. Я скоро вернусь.
Девлин хрипло расхохотался и крепко ухватил его за руку:
— Ну уж нет! Показывайте мне город! Прямо сейчас! — В воздухе разнесся отчетливый запах винного перегара, и тут Янг нашел выход!
— Ладно, — согласился он наконец, — пойдемте. Внизу есть бар, так что выпьем немного, а?
— Вот теперь дело говоришь! — одобрительно воскликнул мистер Девлин и дружески хлопнул несчастного по спине, отчего тот чуть не упал. — О, вот и лифт пришел!
Они вошли в переполненную кабину. Янг страдальчески закрыл глаза, но все равно чувствовал сверлившие его любопытные взгляды. Он впал в какое-то оцепенение и очнулся лишь на первом этаже, когда Девлин выдернул его из лифта и потащил в ближайший бар.
План был таков: вливать в объемистое нутро мистера Девлина порцию за порцией и терпеливо ждать возможности незаметно ускользнуть. Но как немедленно выяснилось, в стройной схеме обнаружился изъян: Девлин не захотел пить в одиночку.
— Одну мне, одну тебе, — настаивал он. — Все честно. Давай еще по разику.
В силу известных обстоятельств Янг не мог отказываться. Но самое неприятное заключалось в том, что поглощаемый Девлином алкоголь равномерно распределялся по всем клеткам его обширного тела. Так что он весьма долго продолжал пребывать все в том же слегка приподнятом состоянии. А вот бедный Янг, мягко выражаясь, наклюкался.
Несчастный тихо сидел за столом, с трудом удерживая в поле зрения своего спутника. Кроме того, Янг продолжал размышлять о нимбе, перебирая в воспаленном мозгу различные грехи: поджог, ограбление, диверсия, убийство. Он попытался было умыкнуть у официанта мелочь, но тот был начеку и лишь слегка улыбнулся, поставив на стол бокал с новой порцией.
С неприязнью посмотрев на этот бокал, наш герой вдруг решился и, с трудом встав с места, поплелся к выходу. Девлин немедленно уцепился за его руку:
— Что случилось? Давай еще…
— Я должен кое-что сделать, — отрешенно проговорил Янг. Он выхватил у прохожего трость и так устрашающе замахал ею, что тот счел за благо ретироваться. Янг мрачно озирался по сторонам.
— Какие еще дела? — громко запротестовал Девлин. — Показывай мне город.
— Очень важные! — Янг пристально посмотрел на мальчишку, который остановился было на углу, но, явно заинтересовавшись странным головным убором, медленно подходил ближе. Он чертовски напоминал маленького негодяя из автобуса.
— Важные дела? — не отставал Девлин. — Подумаешь! Ну какие, например?
— Например, избить ребенка, — отрывисто бросил Янг и, размахивая тростью, ринулся к растерянному мальчишке. Тот заорал и помчался прочь. Янг несколько метров преследовал его, но потом столкнулся с фонарным столбом, оказавшимся на редкость жестким и неуступчивым. Столб преградил дорогу и, несмотря на все усилия и красноречивую жестикуляцию преследователя, не желал отходить в сторону.
Мальчишка давно уже исчез за поворотом. Наградив столб сильным ударом трости, Янг повернул обратно.
— Боже правый, что ты творишь? — изумился Девлин. — Вот, уже и фараон на нас таращится. Пошли отсюда!
— Что я творю? — усмехнулся Янг. — Разве не ясно? Я хочу совершить грех.
— С-совершить грех?
— Именно.
— Почему?
Янг выразительно постучал пальцем по колпаку, но Девлин неверно истолковал его жест:
— Ты псих?
— Заткнись! — заорал Янг в приступе внезапной ярости и швырнул трость под ноги проходившему мимо президенту соседнего банка. Тот тяжело рухнул на асфальт, но поднялся без видимых телесных повреждений. Однако его чувство собственного достоинства было уязвлено.
Янг тут же подбежал к зеркальной витрине магазина и стал самым невероятным образом вертеть свой колпак, пытаясь приподнять его и посмотреть (да так, чтобы никто не заметил!), на месте ли нимб. Наконец, громко выругавшись, бедняга повернулся и, бросив презрительный взгляд на президента банка, подхватил Девлина под руку и повлек прочь.
На ходу Янг бубнил:
— Надо согрешить… по-настоящему согрешить. По большому счету. Сжечь приют для сирот. Убить тетушку. Убить… да хоть кого-нибудь, — С этими словами он быстро взглянул на Девлина, и тот в ужасе отшатнулся. В конце концов Янг разочарованно вздохнул: — Не пойдет. Слишком много крови и слез. Так что нож и пуля отпадают. Если только взорвать… стоп! — Он схватил Девлина за руку, — Воровство — грех, так?
— Безусловно, — дипломатично согласился тот. — Но ты ведь не собираешься…
Янг покачал головой:
— Не сейчас. Слишком много народу. Зачем садиться в тюрьму? Пошли дальше.
Он пустился бежать, Девлин — за ним. Обещание показать гостю город было выполнено с честью. Правда, впоследствии ни один из них не смог припомнить, где их носило. По дороге Девлин заскочил в бар для дозаправки и вскоре вернулся с бутылками, распиханными по всем карманам.
Минуты и часы тонули в густом алкогольном тумане. Для измученного Девлина происходящее обрело уже некоторую ирреальность. Он впал в прострацию, смутно пытаясь припомнить предшествовавшие прогулке события. Наконец, когда на улице была уже глубокая ночь, он внезапно очнулся и увидел, что стоит вместе с Янгом возле большого деревянного индейца, служащего рекламой сигарной лавчонки. Это был, наверное, последний рекламный индеец во всем городе. Памятник безвозвратно ушедшим годам — он смотрел мутными стекляшками глаз на коробку деревянных сигар, которую держал в вытянутой руке.
Колпак с головы Янга к тому времени уже куда-то исчез, и тут Девлин наконец обнаружил в облике спутника нечто необычное. Он тихо произнес:
— У тебя… у вас — нимб!
Янг слегка вздрогнул и ответил:
— Да. У меня нимб. — Потом задумчиво произнес: — Этот индеец…
Девлин неодобрительно посмотрел на деревянную фигуру. Индеец представился его затуманенному сознанию чем-то еще более ужасным, чем нимб. Зябко передернув плечами, он быстро отвел глаза.
— Воровство — грех, — прошипел Янг и с радостным криком попытался приподнять индейца, но немедленно рухнул под его тяжестью и разразился неистовыми проклятиями. Наконец он поднялся и сказал: — Тяжелый. Помоги мне!
Девлин давно уже не пытался понять смысл этих сумасшедших поступков. В итоге двое мужчин медленно побрели вниз по улице, с трудом таща на себе тяжеленного индейца.
Владелец сигарной лавочки поглядел им вслед и с нескрываемой радостью потер руки.
— Десять лет я не мог избавиться от этого хлама, — хихикая, прошептал он. — А теперь… уф! — Затем вернулся обратно в лавочку и закурил двухдолларовую «Корону», празднуя свое освобождение.
Тем временем Янг и Девлин поравнялись со стоянкой такси. Там оказалась одна-единственная машина; шофер курил сигарету и слушал радио. Янг громко окликнул его.
— Такси, сэр? — Шофер ожил, выскочил из машины и распахнул дверцу. И вдруг — замер, вытаращив ошалевшие глаза. Однако он был изрядным циником и в привидения не верил. Но, увидев чудовищно раздутого вурдалака и падшего ангела, на плечах которых покоился окоченевший труп индейца, понял вдруг с ослепительной ясностью, что под тонким слоем реальной жизни скрывается бездна первозданного хаоса. Насмерть перепуганный, с громким воплем ужаса он вскочил обратно в машину и тут же умчался в неизвестном направлении.
Девлин горестно взглянул на Янга:
— Что теперь?
— Ну, я живу не очень далеко, — ответил тот. — Кварталов десять. Пошли!
Стояла уже поздняя ночь, и попадавшиеся по пути редкие прохожие старались, дабы не подвергать свою жизнь опасности, не обращать внимания на необычную процессию. В конце концов странная троица без приключений добралась до места.
Дверь дома была заперта, и Янг никак не мог найти ключи. Будить Джилл, естественно, не хотелось. Но его не покидала странная убежденность, что украденного индейца непременно нужно спрятать. После некоторых размышлений он остановил свой выбор на подвале. Стараясь не шуметь, сообщники высадили окно, подтащили к нему деревянную фигуру и осторожно просунули ее внутрь.
— Вы и вправду здесь живете? — подозрительно спросил Девлин.
— Ш-ш-ш! — предостерегающе поднял руку Янг. — Пошли.
Он пролез в то же окно и с шумом приземлился на кучу угля. Через несколько секунд рядом рухнул Девлин, шумно сопя и потирая ушибленные места. Нимб неярко, как двадцатипятиваттная лампочка, освещал мрак подвала.
Оставив Девлина наедине с синяками, Янг принялся разыскивать индейца, который куда-то запропал. Наконец он обнаружился под старым корытом, с немалым трудом был извлечен на свет Божий и поставлен в углу. Затем новоявленный грешник отступил на шаг и, слегка пошатываясь, воззрился на дело рук своих.
— Совсем неплохой грех, — подытожил он. — Кража. Дело ведь не в количестве украденного, а в самой сути поступка. И тут — что деревянный индеец, что миллион долларов — все равно. А, Девлин?
— Я бы охотно изрубил этого болвана на куски, — с чувством отозвался тот. — Ты заставил меня тащить его целых три мили. — Он замолчал и настороженно прислушался: — Черт возьми, а это еще что?
Далее началась небольшая суматоха. Настырная Мерзавка, из которой в свое время тщетно пытались сделать сторожевую собаку, получила наконец-то шанс отличиться. Услыхав доносящиеся из подвала странные звуки, она вихрем слетела вниз по ступенькам и с громким лаем набросилась на Янга. Суматошно цыкая, он пытался угомонить несносное животное, но собака яростно рычала, словно бы собиралась растерзать непрошеных гостей. Янг, потеряв равновесие, взмахнул рукой и рухнул на пол, но не успел и пошевельнуться, как Мерзавка увидела нимб и прыгнула прямо на голову своему хозяину.
Несчастный попытался защититься, но тут дали себя знать несчетные порции выпивки, опорожненные за этот долгий день. Вместо собаки Янг ухватил ногу деревянного истукана. Тот сильно зашатался. Мерзавка вскинула голову и, оценив обстановку, на всякий случай отскочила подальше. Но на полдороге вновь вспомнила о своем долге и с глухим рычанием впилась в ногу хозяина.
Бедняга неподвижно лежал на полу, судорожно стиснув деревянного индейца, а собака пыталась вырвать кусок его брюк.
Вдруг раздался оглушительный удар грома, подвал озарился ярким белым светом, и появился ангел.
У Девлина подкосились ноги. Он сел на кучу тряпья, закрыл глаза и стал что-то тихо бормотать. Мерзавка ринулась на пришельца, но, после безуспешной попытки ухватить его за тихо покачивающееся крыло, отскочила в сторону. Гость оказался разочаровывающе бесплотным.
Златовласый ангел подошел к Янгу и ласково ему улыбнулся.
— Это, — изрек он, — первое твое благое деяние с момента причисления к лику святых. — Сияющее крыло прочертило полутьму подвала, осенив мрачную фигуру индейца, и та исчезла. — Ты облегчил душу ближнему — и это стоило тебе немалых трудов. Целый день неустанно трудился ты без малейшей корысти, а утро встретишь усталым и разбитым. Следуй же и далее избранному пути, К. Янг! Нимб удержит тебя от всех земных грехов! — С этими словами младший ангел бесшумно исчез.
Это было единственное, что порадовало беднягу, ибо голова начинала болеть и повторный удар грома оказался бы совершенно излишним.
Мерзавка противно затявкала и снова ринулась в атаку на нимб. Янг, поднатужившись, с трудом встал на ноги. Пол и стены покачивались перед его глазами.
Через некоторое время он очнулся, весь в холодном поту, мечтая уснуть снова и уже никогда больше не просыпаться. Он лежал в измятой холодной постели, а в окна лился яркий солнечный свет, дробившийся в голове на тысячи маленьких острых осколков. Желудок судорожно сжимался, горло жгло огнем.
В момент пробуждения Янг осознал одновременно три вещи: он действительно встречает утро усталым и разбитым, нимб над головой по-прежнему отражается в зеркале и еще — смысл слов, сказанных ангелом на прощанье.
Несчастный мучительно застонал. Голова-то пройдет, а вот нимб — теперь уже наверняка останется навсегда. Его можно лишиться, лишь совершая грехи, а Янгу это стало теперь недоступно. Осененный сияющим нимбом, он превратился в другого человека. Все его деяния будут отныне лишь добром, всякий труд — заботой о ближнем. Он больше никогда не сможет грешить!

Железный стандарт

Вовсе не обязательно, чтобы инопланетяне были настроены по отношению к пришельцам либо дружелюбно, либо враждебно; они могут доставить им немало неприятностей, заняв строго нейтральную позицию.
— А денежки-то нам отсыпят только через год, — произнёс Тиркелл, с отвращением зачерпнув ложкой холодные бобы.
Капитан Руфус Мэн на минуту отвлёкся от выуживания из супа бобов, которые смахивали на тараканов.
— По-моему, для нас это сейчас не так уж важно. Кстати, год плюс четыре недели, Стив. Ведь полет с Венеры на Землю займёт не меньше месяца.
Круглое пухлое лицо Тиркелла помрачнело.
— А до тех пор что? Будем жить впроголодь, питаясь холодными бобами?
Мэн вздохнул, переводя взгляд на затянутый прозрачной плёнкой открытый люк космолёта «Гудвилл». И промолчал. Бетон Андерхилл, который был включён в состав экипажа благодаря несметному богатству своего папаши и выполнял на корабле обязанности подручного, натянуто улыбнулся и сказал:
— А на что ты, собственно, претендуешь? Мы ведь не можем тратить горючее. Его только и хватит, чтобы доставить нас на Землю. Поэтому — или холодные бобы, или ничего.
— Скоро будет одно «ничего», — угрюмо произнёс Тиркелл. — Мы промотались. Ухлопали своё состояние на разгульную жизнь.
— На разгульную жизнь! — прорычал Мэн. — Мы же отдали почти все наши харчи венерианам.
— Так они же кормили нас… один месяц, — напомнил Андерхилл. — Увы, все в прошлом. Теперь у них и кусочка не выманишь. Чем же мы им не угодили, а?
Он умолк — снаружи кто-то расстегнул клапан прозрачного экрана. Вошёл приземистый широкоскулый мужчина с крючковатым носом на бронзово-красном лице.
— Что-нибудь нашёл, Краснокожий? — спросил Андерхилл.
Майк Парящий Орёл швырнул на стол полиэтиленовый мешок.
— Шесть грибов. Не удивительно, что венериане используют гидропонику. У них ведь нет другого выхода. Только грибы могут расти в этой проклятой сырости, да и те в большинстве ядовитые.
Мэн сжал губы.
— Ясно. Где Бронсон?
— Просит милостыню. Но ему не подадут ни одного фала. — Навахо кивнул в сторону входа. — А вот и он сам.
Спустя минуту послышались медленные шаги Бронсона. Лицо вошедшего инженера своим багровым цветом не уступало его шевелюре.
— Ни о чём не спрашивайте, — прошептал он. — Никто ни слова. Подумать только! Я, ирландец из Керри, выклянчиваю вонючий фал у какого-то шагреневокожего ублюдка с железным кольцом в носу. Позор на всю жизнь!
— Сочувствую, — сказал Тиркелл. — Но тебе всё-таки удалось раздобыть хоть два—три фала?
Бронсон испепелил его взглядом.
— Неужели я взял бы его поганые деньги, даже если б он мне их предложил?! — взревел инженер, и глаза его налились кровью.
Тиркелл переглянулся с Андерхиллом.
— Он не принёс ни фала, — заметил последний.
Бронсон передёрнулся и фыркнул.
— Он спросил, принадлежу ли я к гильдии нищих! На этой планете даже бродяги обязаны состоять в профсоюзе!
— Нет, Бронсон, это не профсоюзы и тем более не организации типа средневековых гильдий. Местные таркомары гораздо могущественней и куда менее принципиальны.
— Верно, — согласился Тиркелл. — И если мы не состоим в каком-нибудь таркомаре, нас никто не наймёт на работу. А членами таркомара мы можем стать, только уплатив вступительный взнос — тысячу софалов.
— Не очень-то налегайте на бобы, — предупредил Андерхилл. У нас осталось всего десять банок.
— Нам позарез нужно что-то предпринять, — сказал Мэн, раздав сигареты. — Венериане не хотят снабжать нас пищевыми продуктами. Одно в нашу пользу: они не имеют права отказаться эти продукты продать. Это же незаконно — не принять от покупателя законное средство платежа.
Майк Парящий Орёл с унылым видом перебирал свои шесть грибов.
— Да-а. Остаётся только раздобыть это законное средство платежа. Мы же здесь хуже нищих. Эх, придумать бы что-нибудь…
«Гудвилл» был на Венере первым посланцем Земли. Перед отлётом на корабль погрузили запас продовольствия на год с лишним, но, как оказалось, у венериан пищи было предостаточно. Продуктами питания их обеспечивали гидропонные установки, размещённые под городами. Но на поверхности планеты не росло ни одного съедобного растения. Животных и птиц было крайне мало, поэтому, даже если б у землян не отобрали оружие, на охоту рассчитывать не приходилось. Вдобавок после трудного космического полёта жизнь здесь вначале показалась настоящим праздником в условиях чужой цивилизации, которая на первых порах землян очаровала.
Чужой она была, это точно. Венериане отличались крайней консервативностью. Их вполне устраивало то, что годилось для их отдалённых предков. У людей создалось впечатление, что венериане упрямо противятся любым переменам.
А из-за прилёта землян что-то могло измениться.
Поэтому землянам был объявлен бойкот в форме пассивного неприятия. Впрочем, первый месяц все шло без сучка и задоринки. Капитану Мэну вручили ключи от столичного города Вайринга, вблизи которого сейчас стоял «Гудвилл», и венериане щедро снабжали их пищей — непривычными, но вкусными кушаньями из растений, произрастающих в гидропонных садах. В обмен на эти деликатесы земляне бездумно раздавали собственные продукты, угрожающе истощив свои запасы.
Но пищевые продукты венериан быстро портились, и дело кончилось тем, что в распоряжении людей оказался запас продовольствия всего на несколько недель (жалкие остатки того, что они привезли с Земли) да гора гниющих экзотических блюд, от аромата которых ещё недавно текли слюнки.
А венериане перестали приносить свои скоропортящиеся фрукты, овощи и грибы, по вкусу напоминающие мясо. Теперь они действовали по принципу «деньги на бочку — и никакого кредита». Большой мясной гриб, который мог насытить четырех голодных мужчин, стоил десять фалов.
Но поскольку у землян не было никаких фалов, мясные грибы были для них недоступны, как, впрочем, и все остальное.
Сперва земляне не придавали этому особого значения — пока не спустились с заоблачных высот и всерьёз не призадумались над тем, как раздобыть пищу.
Положение оказалось безвыходным.
Проблема была проста и примитивна. Они, представители могущественной земной цивилизации, хотели есть. Скоро они проголодаются ещё больше.
И у них не было никаких ценностей, кроме золота, серебра и бумажных денег. А здесь все это ничего не стоило. На корабле имелся нужный металл, но не в чистом виде, а как составная часть сплавов.
Денежным стандартом Венеры было железо.
— … Обязательно должен быть какой-то выход, — упрямо заявил Мэн, и его лицо с твёрдыми резкими чертами потемнело. — Я намерен снова обратиться к Главе Совета. Джораст — баба неглупая.
— А что это даст? — поинтересовался Тиркелл. — Тут выручат только деньги.
Мэн смерил его взглядом, кивком поманил Майка Парящего Орла и направился к выходному клапану. Андерхилл живо вскочил.
— Можно мне с вами?
— Пойдём, если тебе так уж неймётся. Только пошевеливайся.
Трое землян вошли в клубящийся туман, погрузившись по щиколотку в липкую грязь, и молча потащились к городу.
— А я-то думал, что индейцы умеют использовать дары природы, — чуть погодя сказал Андерхилл, обращаясь к Навахо.
Майк Парящий Орёл с усмешкой взглянул на него.
— Я же не венерианский индеец, — возразил он. — Допустим, я сумел бы сделать лук и стрелу и подстрелить какого-нибудь венерианина. Нам ведь не станет от этого легче — разве что его кошелёк будет набит софалами.
— Мы могли бы его съесть, — мечтательно прошептал Андерхилл. — Любопытно, какой вкус у жареного венерианина.
— Выясни это и, вернувшись домой, напиши бестселлер, — посоветовал Мэн. — При том условии, конечно, что ты домой вернёшься. В Ваиринге есть полиция, приятель.
Андерхилл переменил тему:
— А вот и Водяные Ворота. Черт возьми, запахло чьим-то ужином!
— Верно, — проворчал навахо, — но я надеялся, что у тебя хватит ума промолчать. Заткнись, и пошли дальше.
Вайринг окружала стена типа каменной ограды. Вместо улиц в нём были каналы, а вдоль каналов тянулись скользкие от слякоти тропинки, но тот, кто имел хоть один фал, никогда не ходил пешком.
Яростно чертыхаясь, земляне шлёпали по грязи. Никто не обращал на них внимания.
Вдруг к берегу подплыло водяное такси и водитель, к одежде которого был приколот голубой значок его таркомара, окликнул их.
Андерхилл показал ему серебряный доллар.
Земляне, обладавшие большими лингвистическими способностями, быстро выучили язык венериан. Впрочем, понять, что таксист им отказал, было проще простого.
— Так это же серебро, — небрежно произнёс тот и указал на вычурную серебряную филигрань, которая украшала нос его судёнышка. — Хлам!
— Отличное местечко для Бенджамина Франклина, — заметил Майк Парящий Орёл. — Его вставные зубы были сделаны из железа, не так ли?
— Если это правда, то, по представлениям венериан, у него во рту был целый капитал, — проговорил Андерхилл.
Тем временем таксист, презрительно хмыкнув, отчалил от берега и отправился искать пассажиров побогаче. Мэн, продолжая упрямо шагать вдоль канала, вытер со лба пот. «Отличное местечко этот Вайринг, — подумал он. — Отличное местечко для голодной смерти».
Полчаса тяжёлой ходьбы постепенно довели Мэна до тупого озлобления. И если ещё Джораст откажется их принять!.. Ему казалось, что сейчас он способен разорвать Вайринг зубами. И проглотить его самые съедобные куски.
К счастью, Джораст их приняла, и землян провели в её кабинет. Джораст передвигалась по комнате в высоком кресле на колёсиках, которое приводилось в движение мотором. Вдоль стен тянулась наклонная полка, похожая на конторку и, видимо, того же назначения.
Джораст была стройной седовласой венерианкой с живыми чёрными глазами, которые сейчас смотрели насторожённо. Она сошла с кресла, указала мужчинам на стулья и на один из них опустилась сама.
— Будьте достойны имён ваших отцов, — вежливо сказала она, в знак приветствия вытянув в их сторону свою шестипалую руку. — Что вас привело ко мне?
— Голод, — резко ответил Мэн. — Я думаю, что пора поговорить откровенно.
Джораст наблюдала за ним с непроницаемым выражением лица.
— Я вас слушаю.
— Нам не нравится, когда нас берут за горло.
— Разве мы причинили вам какое-нибудь зло?
Мэн в упор посмотрел на неё.
— Давайте играть в открытую. Нам созданы невыносимые условия. Вы здесь занимаете высокий пост, значит, либо мы страдаем из-за вас, либо вы знаете, в чём причина. Так или нет?
— Нет, — после недолгого молчания произнесла Джораст — Я не столь могущественна, как вам, видимо, кажется. Я ведь не издаю законы. Я только слежу за точностью их исполнения. Поверьте, мы вам не враги.
— Это ещё нужно доказать, — мрачно сказал Мэн. — А если с Земли прилетит другая экспедиция и найдёт наши трупы…
— Мы вас не убьём. Это у нас не принято.
— Но вы можете уморить нас голодом.
Джораст прищурилась.
— Так покупайте себе пищу. На это имеет право каждый.
— Но чем мы будем платить? Какими деньгами? Вы же отказываетесь от нашей валюты. А вашей у нас нет
— Ваша валюта не имеет никакой ценности, — сказала Джораст. — Мы добываем золото и серебро в большом количестве — у нас это самые заурядные металлы. А за один дифал — двенадцать фалов — можно купить много еды. За софал — ещё больше.
Ещё бы! Софал был равен тысяче семистам двадцати восьми фалам.
— А где, по-вашему, мы возьмём эти железные деньги? — рявкнул Мэн.
— Там же, где и мы, заработайте их. Тот факт, что вы — пришельцы с другой планеты, не избавляет вас от обязанности трудиться.
— Прекрасно, — не сдавался Мэн. — Мы горим желанием трудиться. Дайте нам работу.
— Какую?
— Ну, хотя бы по расчистке и углублению каналов! Любую!
— А вы состоите в таркомаре чистильщиков каналов?
— Нет, — сказал Мэн. — Как это я забыл в него вступить?
Сарказм последней фразы не произвёл на Джораст никакого впечатления.
— У нас каждая профессия имеет свой таркомар.
— Одолжите мне тысячу софалов, и я стану членом таркомара.
— Вы уже пытались занять деньги, — сказала Джораст. — Наши ростовщики сообщили, что имущество, которое вы предлагаете в обеспечение долга, не стоит ни фала.
— Вы хотите сказать, что на нашем корабле нет ничего, за что ваши соплеменники могли бы выложить тысячу софалов? Да ведь один только наш водоочиститель стоит для вас в шесть раз больше.
Джораст явно оскорбилась.
— Вот уже целое тысячелетие мы очищаем воду с помощью древесного угля. Сменив этот метод на другой, мы поставим под сомнение уровень интеллекта наших предков. А их образ жизни и принципы с честью выдержали испытание временем. Зачем же их менять? Будьте достойны имён ваших отцов.
— Послушайте… — начал было Мэн.
Но Джораст уже сидела в своём высоком кресле, давая этим понять, что аудиенция окончена.
— Дело дохлое, — сказал Мэн, когда они спускались в лифте. — Ясно, что Джораст приговорила нас к голодной смерти.
Андерхилл с ним не согласился.
— Она тут ни при чем. Джораст всего лишь исполнитель приказов свыше. Политику здесь делают таркомары, которые пользуются огромным влиянием.
— И фактически правят планетой. — Мэн скривил губы. — По всему видно, что венериане — ярые противники каких бы то ни было перемен. А мы для них как бы олицетворяем эти самые перемены. Поэтому-то они решили сделать вид, будто нас вообще не существует. Нет такого закона, который обязывал бы венериан поддерживать отношения с землянами. Венера не расстилает перед гостями ковровые дорожки.
Когда они вышли на берег канала, Майк Парящий Орёл нарушил затянувшееся молчание:
— Если мы не придумаем какой-нибудь способ заработать деньги, нам крышка — подохнем от голода. Что касается наших профессий, то при таких обстоятельствах толку от них, как от козла молока. — Он запустил камень в канал. — Ты, капитан, — физик, я — естествоиспытатель, Бронсон — инженер, а Стив Тиркелл — костоправ. Ты же, мой юный бесполезный друг Бёртон, — сын миллионера.
Андерхилл смущённо улыбнулся.
— Уж отец-то знал, как делать деньги. А нас сейчас интересует именно это, верно?
— Каким же способом он ухитрился набить карман?
— Биржевые операции.
— Это как раз для нас, — съязвил Мэн. — Мне кажется, самое подходящее — это разработать какой-нибудь технологический процесс, в котором они остро нуждаются, и продать им идею.
— По-моему, венериане слабовато разбираются в генетике, — сказал Майк Парящий Орёл — А что, если б мне удалось путём скрещивания вывести некое новое съедобное растение?..
— Посмотрим, — сказал Мэн — Там видно будет.
Пухлое лицо Стива Тиркелла было обращено ко входу в корабль. Остальные сидели за столом и, прихлёбывая жидкий кофе, делали записи в блокнотах.
— У меня идея, — сказал Тиркелл.
Мэн хмыкнул.
— Знаю я твои идеи. Что ты нам преподнесёшь на этот раз?
— Все очень просто. Предположим, у венериан вспыхивает какая-нибудь эпидемия, а я нахожу антивирус, который спасает их жизнь. Они преисполнены благодарности…
— … а ты женишься на Джораст и правишь планетой, — докончил Мэн. — Ха!
— Не совсем так, — ничуть не обидевшись, возразил Тиркелл. — Если они окажутся неблагодарными, мы придержим этот антитоксин до тех пор, пока они за него не заплатят.
— В твоей гениальной идее есть одно-единственное слабое место — что-то не похоже, чтобы венериане страдали от какой-нибудь эпидемии, — заметил Маик Парящий Орёл. — В остальном она совершенна.
— Я боялся, что вы к этому придерётесь, — вздохнул Тиркелл. — А как бы она нас выручила, такая эпидемия.
— Моя идея — это использование гидроэнергии, — сказал Бронсон. — Или плотины. Здесь что ни дождь, то наводнение.
— Пожалуй, это мысль, — признал Мэн.
— А я займусь скрещиванием в гидропонных садах, — сказал Майк Парящий Орёл. — Попробую вывести грибы-бифштексы с привкусом вурчестерского сыра или каким— нибудь ещё в том же роде. Ставка на чревоугодников…
— Годится. Стив?
Тиркелл взъерошил себе волосы.
— Я ещё помозгую. Не торопи меня.
Мэн взглянул на Андерхилла.
— Ау тебя, приятель, есть что предложить?
Андерхилл поморщился.
— Пока нет. Мне в голову лезут одни только биржевые махинации. 
— Без денег?
— В том-то и беда.
Мэн кивнул.
— Лично я подумываю о рекламе. Поскольку я физик, это по моей части. Как ни странно, здесь не знают рекламы, хотя торгуют вовсю. Надеюсь подцепить на этот крючок розничных торговцев. Местное телевидение прямо создано для броской рекламы. Для той трюковой аппаратуры, которую я мог бы изобрести. Чем плохо?
— Построю-ка я рентгеновский аппарат, — внезапно объявил Тиркелл. — Ты мне поможешь, командир?
Мэн согласился.
— У нас есть все необходимое для этого и чертежи. Завтра же приступим. Сейчас, пожалуй, уже поздновато.
И квинтет отправился спать. Всем им приснился обед из трех блюд, всем, кроме Тиркелла, который во сне ел жареного цыплёнка, а тот вдруг превратился в венерианина и начал пожирать самого Тиркелла. Он проснулся весь в поту, выругался, принял снотворное и заснул снова.
На следующее утро они разбрелись кто куда. Майк Парящий Орёл, прихватив с собой микроскоп, отправился в ближайший гидропонный центр и принялся за работу. Венериане запретили ему уносить споры на «Гудвилл», но против его экспериментов в самом Вайринге не возражали. Он выращивал культуры, применяя ускоряющие рост комплексные препараты, и пока не терял надежды на успех.
Пэт Бронсон нанёс визит Скоттери, старшему гидроэнергетику. Скоттери, высокий, унылого вида венерианин, хорошо разбирался в технике.
— Сколько у вас электростанций? — спросил Бронсон.
— Четыре дюжины на двенадцать в третьей степени. Сорок две дюжины в этом районе.
— А сколько из них сейчас действуют? — продолжал допытываться Бронсон.
— Дюжин семнадцать.
— Стало быть, триста, то есть двадцать пять дюжин — на простое. А расходы на содержание и ремонт?
— Это весьма существенный фактор, — признал Скоттери. — Рельеф быстро меняется. Сами знаете, эрозия почвы. Стоит нам выстроить электростанцию в ущелье, как на следующий год река меняет русло.
И тут Бронсон а озарило.
— Предположим, вы строите плотины, чтобы создать водохранилища. У вас тогда будет постоянный источник энергии и вам понадобится всего лишь несколько больших электростанций, которые будут работать бесперебойно. А горы засадите вывезенными с Земли деревьями.
Скоттери поразмыслил над его предложением.
— Количество энергии, которое мы получаем, полностью удовлетворяет наши потребности.
— Но во сколько эта энергия вам обходится?
— Этот расход покрывается прибылью, которая, как и сумма чистого дохода, не меняется вот уже триста лет. А раз у нас есть все необходимое, нам не нужно больше ни одного фала.
— А вдруг мой план заинтересует ваших конкурентов?
— Их всего трое, и он заинтересует их не больше, чем меня. Рад, что вы посетили меня. Будьте достойны имени вашего отца.
— Ах ты бездушная рыба! — вскричал Бронсон, потеряв самообладание. Он с силой ударил кулаком по ладони. — Да я посрамлю имя старого Сеймаса Бронсона, если сейчас не вмажу в твоё мерзкое рыло…
Скоттери нажал кнопку. Вошли два высоченных венерианина. Старший гидроэнергетик указал на Бронсона.
— Выведите его, — приказал он.
Капитан Руфус Мэн и Берт Андерхилл находились в одной из телестудий. Рядом с ними сидел Хэккапай, владелец предприятий «Витси», что в вольном переводе означало «Колючая влага». Их взоры были устремлены вверх на висевший почти под потолком экран. Шла коммерческая телепередача — реклама продукции предприятий Хэккапая.
На экране возникло изображение венерианина — руки в боки, ноги широко расставлены. Он поднял руку с шестью растопыренными пальцами.
— Все пьют воду. Вода полезна. Вода необходима для жизни. Напиток «Витси» тоже полезен. Бутылка «Витси» стоит четыре фала. Все.
Изображение исчезло. По экрану побежала пёстрая рябь и зазвучала своеобразного ритма музыка. Мэн повернулся к Хэккапаю.
— Это же не реклама. Так не привлекают покупателей.
— У нас так принято испокон веков, — неуверенно возразил Хэккапай.
Из лежавшего у его ног свёртка Мэн вытащил высокий стеклянный бокал и попросил бутылку «Витси». Получив её, он вылил в бокал зелёную жидкость, бросил в него с полдюжины разноцветных шариков и кусок искусственного льда, который опустился на дно. Шарики быстро запрыгали.
Хэккапая это явно заинтересовало, но тут вошёл толстый венерианин и произнёс:
— Да будете вы достойны имён ваших предков.
Хэккапай представил его, назвав Лоришем.
— Я решил, что это нужно показать Лоришу. Вас не затруднит проделать все снова?
— Нисколько, — сказал Мэн.
Когда он кончил, Хэккапай взглянул на Лориша.
— Нет, — произнёс тот.
Хэккапай выпятил губы.
— С такой рекламой можно продать больше «Витси».
— И тем самым нарушить экономический баланс. Нет. Как представитель таркомара рекламодателей я это не разрешаю. Хэккапай доволен суммой получаемой им прибыли. Не так ли, Хэккапай?
— Пожалуй…
— Уж не ставите ли вы под сомнение мотивы, которыми руководствуются таркомары?
Хэккапай судорожно глотнул.
— Нет, нет! — поспешно сказал он. — Вы абсолютно правы.
Лориш пристально посмотрел на него.
— То-то же. А вам, землянам, впредь лучше не тратить время на осуществление своей… программы.
Мэн побагровел.
— Это угроза?
— Что вы! Я просто хочу поставить вас в известность, что ни один рекламодатель не примет ваши предложения без предварительной консультации с моим таркомаром. А мы наложим на это запрет. 
— Понятно, — сказал Мэн. — Вставай, Берт. Пошли отсюда.
Обмениваясь впечатлениями, они побрели по берегу канала.
— Так мы ничего не добьёмся, — заявил Андерхилл. — Впрочем, кое-что нам на руку.
— Что именно?
— Их законы.
— Так они же направлены против нас, — возразил Мэн.
— В принципе — да, но они основаны на традициях и поэтому лишены гибкости и не поддаются свободному толкованию. Если б нам удалось найти в их законодательстве какую-нибудь лазейку, оно перестало бы быть для нас помехой.
— Вот и ищи эту лазейку, — раздражённо сказал Мэн. — А я пойду на корабль и помогу Стиву смонтировать рентгеновский аппарат.
Через неделю рентгеновский аппарат был готов. Мэн и Тиркелл ознакомились с законами Вайринга и почерпнули из них, что с некоторыми незначительными ограничениями имеют право продать сконструированный ими механизм, не состоя в таркомаре. Были отпечатаны и разбросаны по городу рекламные листовки, и венериане пришли поглазеть, как Мэн и Тиркелл демонстрируют своё детище.
Майк Парящий Орёл прервал на день работу и от волнения выкурил одну за другой дюжину сигарет из своего скудного запаса. Его опыты с гидропонными культурами потерпели неудачу.
— Идиотизм какой-то! — пожаловался он Бронсону. — Будь на моем месте Лютер Бербанк, у него от этого ум за разум зашёл бы. Каким образом, чёрт возьми, я могу опылять эти не поддающиеся классификации образчики венецианской флоры?
— Выходит, ты так ничего и не добился? — спросил Бронсон.
— О, я добился многого, — с гордостью сказал Майк Парящий Орёл. — Я вывожу самые разнообразные гибриды. Но, к сожалению, они нестойки. Я получаю гриб с запахом рома, а из его спор вырастает нечто непонятное, отдающее скипидаром. Такие вот дела.
Бронсон был само сочувствие.
— А ты не можешь за их спиной стащить немного харчей? Будет хоть какой-то толк от твоей работы.
— Они меня обыскивают, — сказал навахо.
— Грязные вонючки! — взвизгнул Бронсон. — За кого они нас принимают? За жуликов?..
— М-м… Там что-то происходит. Давай-ка посмотрим.
Они вышли из «Гудвилла» и увидели, что Мэн отчаянно спорит с Джораст, которая собственной персоной явилась взглянуть на рентгеновский аппарат. Толпа венериан с жадным любопытством наблюдала за ними. Лицо Мэна было цвета спелой малины.
— Я ознакомился с вашими законами, — говорил он. — На этот раз, Джораст, вам не удастся мне помешать. Строительство какого-нибудь механизма и продажа его за пределами городской черты — действия совершенно правомерные.
Женщина сделала знак рукой, и из толпы вперевалку вышел жирный венериании.
— Патент за светочувствительную плёнку за номером тридцать шесть дюжин в квадрате, — забубнил он. — Выдан Метси-Стангу из Милоша в двенадцатом в четвёртой степени году.
— Это ещё что такое? — спросил Мэн.
— Патент, — объяснила Джораст. — Не так давно он был выдан одному нашему изобретателю по имени Метси-Станг. Таркомар купил патент и приостановил производство, однако этот патент остаётся в силе.
— Вы хотите сказать, что у вас кто-то уже изобрёл такой вот аппарат?
— Нет. Всего лишь светочувствительную плёнку. Но поскольку она является частью вашего аппарата, вы не имеете права его продать…
Тиркелл круто повернулся и ушёл на корабль, где налил себе виски с содовой и погрузился в сладострастные мечты о какой-нибудь эпидемии. Вскоре с огорчёнными лицами ввалились остальные.
— А все они — таркомары, — сказал Андерхилл. — Стоит им пронюхать про какой— нибудь новый технологический процесс или изобретение, которое, по их мнению, может повлечь за собой хоть малейшие перемены, как они тут же покупают авторские права на них и закрывают производство.
— Они действуют в рамках своего закона, — произнёс Мэн. — Поэтому спорить с ними бесполезно. Мы подчиняемся их законодательству.
— Бобы уже на исходе, — гробовым голосом объявил Тиркелл.
— Как и все остальное, — заметил капитан. — Есть какие-нибудь предложения?
— Должно же у них быть хоть одно уязвимое место! — в сердцах воскликнул Андерхилл. — Ручаюсь, что оно есть. — И прикрыл глаза. — Нашёл! Человеко-часы! Это ведь постоянная величина. Стоимость продукции, которую человек может выработать за один час, представляет собой произвольную постоянную — два доллара, дюжина дифалов и так далее. По ней мы и должны нанести удар. Культ предков, власть таркомаров — явления чисто внешние, поверхностные. Стоит пошатнуть основу системы, и их как не бывало.
— А нам-то что с того? — спросил Тиркелл.
— Нужно добиться, чтобы человеко-часы стали переменной величиной, — объяснил Андерхилл. — Тогда может произойти все что угодно.
— Не мешало бы, чтобы наконец что-то произошло, — сказал Бронсон. — И поскорее. У нас еды кот наплакал.
— Хватит ныть, — произнёс Мэн. — По-моему, Берт подал интересную мысль. А каким образом можно изменить постоянную величину человеко-часов?
— Вот если б удалось заставить их работать быстрее, — задумчиво проговорил Андерхилл.
— Из хорошей дозы кофеина и комплекса витаминов я берусь состряпать отличный стимулятор, — предложил Тиркелл.
Мэн медленно кивнул.
— Только не для инъекций, а в виде таблеток. Если это себя оправдает, мы втихую займёмся их изготовлением.
— А что мы выгадаем, черт побери, если венериане будут работать быстрее? — спросил Бронсон.
Андерхилл прищёлкнул пальцами.
— Неужели непонятно? Венериане ультраконсервативны. Тут такое начнётся!..
— Чтобы заинтересовать венериан, прежде всего нужна реклама, — сказал Мэн. — Он остановил взгляд на Майке Парящем Орле. — Пожалуй, ты, Краснокожий, подходишь для этого больше всех. По результатам тестов ты у нас самый выносливый.
— Ладно, — согласился навахо. — А что я должен делать?
— Работать! — ответил Мэн. — Работать, пока не свалишься.
Это началось ранним утром следующего дня на главной площади Ваиринга. Чтобы избежать неприятностей, Мэн предварительно навёл справки и выяснил, что на этой площади венериане со временем намереваются выстроить нечто вроде клуба.
— Строительство начнётся ещё не скоро, — сказала ему Джораст. — А в чём дело?
— Мы хотим вырыть на этом месте яму, — ответил Мэн. — Мы не нарушим никакой закон?
Венерианка улыбнулась.
— Нет, конечно. Только вряд ли вам поможет публичная демонстрация вашей физической силы. Это же неквалифицированный труд.
— Реклама всегда себя окупает.
— Дело ваше. По закону вы имеете на это право. Однако вы не можете растянуть эту работу надолго, не состоя в таркомаре.
— Иногда мне кажется, что без таркомаров на вашей планете жилось бы куда лучше, — резко сказал Мэн.
Джораст повела плечами.
— Между нами, мне самой это не раз приходило в голову. Но я ведь всего-навсего администратор. Я поступаю так, как мне указывают. Если б мне разрешили, я бы с радостью одолжила вам деньги, в которых вы так нуждаетесь… Однако это запрещено. Традиции не всегда исполнены мудрости, но тут я бессильна. Мне очень жаль…
После этого разговора Мэну как-то стало легче на душе: оказывается, не все венериане были врагами.
На площади его уже ждали остальные члены экипажа «Гудвилла». Бронсон смонтировал табло для текстов на венерианском языке и привёз сюда на тачке мотыгу, кирку, лопату и доски. Это зрелище привлекло внимание, и у берега канала остановилось несколько лодок.
Мэн взглянул на часы.
— Все готово, Краснокожий. Поехали. Стив может начинать…
Андерхилл забил в барабан. Бронсон укрепил на табло цифры 4:03:00 по ваирингскому времени. Тиркелл подошёл к стоявшему неподалёку лёгкому складному столику, сплошь заставленному какими-то пузырьками и медицинскими инструментами, вытряс из бутылочки тонизирующую таблетку и вручил её Майку Парящему Орлу. Индеец проглотил таблетку, взял мотыгу и принялся за работу. Число остановившихся лодок росло.
Прошёл час. Другой. Майк Парящий Орёл все рыл и рыл. Сперва он рыхлил землю мотыгой, потом лопатой набрасывал её на тачку, по дощатому настилу отвозил тачку в сторону и вываливал свой груз на растущую кучу земли. Три часа. Четыре… Майк сделал перерыв и быстро перекусил. Бронсон продолжал отмечать на табло время.
Андерхилл сидел за пишущей машинкой. Он уже отпечатал целую гору листов, так как начал работать одновременно с Майком Парящим Орлом. Бронсон вспомнил свой давно забытый талант и жонглировал каким-то подобием индейских дубинок и разноцветными шариками. Он тоже трудился уже не один час.
Капитан Руфус Мэн строчил на швейной машине. Работа требовала большой точности и потому значила немало для успеха их замысла. Только Тиркелл не был занят физическим трудом — он с важным видом разносил таблетки, добросовестно изображая из себя алхимика.
Время от времени он подходил к Мэну и Андерхиллу, подбирал листы бумаги и аккуратно сшитые кусочки материи и складывал это в стоявшие на берегу канала ящики с надписью: «Возьмите одну штуку». На каждом квадратике ткани была вышита машиной фраза: «Сувенир с Земли». Толпа росла.
А земляне все работали. Бронсон жонглировал, иногда останавливаясь, чтобы подкрепиться. Майк Парящий Орёл копал яму. Мэн строчил на швейной машине. Андерхилл продолжал стучать по клавишам, и венериане читали текст, отпечатанный его порхающими пальцами.
«Бесплатно! Бесплатно! Бесплатно! — стояло в листовках. — Вышитые наволочки с Земли — на память! Бесплатное представление! Понаблюдайте за четырьмя землянами — каждый из них, выполняя свою трудовую операцию, демонстрирует исключительную выносливость, ловкость и точность. Долго ли они продержатся в такой форме?! „ПИЛЮЛИ СИЛЫ неограниченно расширяют их возможности! „ПИЛЮЛИ СИЛЫ“ удваивают производительность труда и вдвое повышают его качество! Это земной медицинский препарат. Каждый, кто его принимает, ценится на вес железа!“
Венериане не устояли. Содержание листовки передавалось из уст в уста. Толпа густела. Долго ли земляне выдержат этот темп?
А земляне не сдавались. Тонизирующие таблетки и комбинированные инъекции, которые этим утром Тиркелл вкатил своим товарищам, по всей видимости, оказывали своё действие. Майк Парящий Орёл рыл землю, как крот. Пот ручьями стекал по его блестящему бронзово-красному туловищу. Он невероятно много пил и глотал таблетки соли.
Мэн все шил, не пропуская ни одного стёжка. Он знал, что его изделия изучают самым тщательным образом. Бронсон, ни разу не сбившись, жонглировал. Андерхилл ноющими от боли пальцами стучал по клавишам пишущей машинки.
Пять часов. Шесть. Труд изнурительный, даже с перерывами для отдыха. Семь часов. Восемь Тьма лодок запрудила каналы, и на них приостановилось движение. Откуда-то вынырнул полицейский и устроил скандал Тиркеллу, который отослал его к Джораст. Должно быть, она как следует прочистила полицейскому мозги, потому что, вернувшись, он присоединился к зрителям и больше ни во что не вмешивался.
Девять часов. Десять. Люди были вымотаны до предела, но продолжали работать. Десять часов геркулесова труда.
Однако к этому времени они уже добились своего, к Тиркеллу подошли несколько венериан и стали расспрашивать про «Пилюли Силы». Что это такое? Правда ли, что, принимая их, работаешь быстрее? Можно ли купить?..
Рядом с Тиркеллом возник полицейский.
— Я получил распоряжение от таркомара фармакологов, — объявил он. — Если вы продадите хоть одну пилюлю, сядете в тюрьму.
— А мы ими не торгуем, — возразил Тиркелл. — Мы раздаём пилюли бесплатно. Бери, друг. — Он запустил руку в мешок и бросил «Пилюлю Силы» венерианину, который стоял к нему ближе других. — С ней ты удвоишь свою дневную норму выработки. Приходи завтра получишь ещё. И тебе, приятель? Пожалуйста. Тебе тоже? Лови!
— Постойте.. — начал полицейский.
— Сперва получи ордер на арест, — прервал его Тиркелл.
— Закон не запрещает делать подарки.
Появилась Джораст в обществе дородного венерианина, которого она представила как главу всех таркомаров Вайринга.
— Прошу прекратить это безобразие, — потребовал венерианин.
Тиркелл знал, что на это ответить.
Его товарищи продолжали делать своё дело, но он чувствовал, что они краем глаза наблюдают за этой сценой и навострили уши.
— Что вы хотите нам пришить?
— Э… э, торговлю в разнос.
— Так ведь я ничего не продаю. Эта площадь — общественное владение, и мы устроили на ней бесплатное представление.
— А эти как их… «Пилюли Силы»?
— Подарки, — объяснил Тиркелл. — По закону мы имеем полное право делать подарки. Есть возражения?
В глазах Джораст блеснул огонёк, но она поспешно опустила веки.
— Боюсь, он прав. Закон на его стороне. В их действиях нет вреда.
Глава таркомаров густо позеленел, в нерешительности потоптался на месте и, круто повернувшись, зашагал прочь. Джораст бросила на землян загадочный взгляд, повела плечами и отправилась вслед за ним.
— До сих пор никак не приду в себя — мышцы точно свинцом налиты, — сказал через неделю Майк Парящий Орёл, сидя в «Гудвилле». — И есть хочется до чёртиков. Когда у нас наконец появится еда?
Тиркелл у входа выдал какому-то венерианину «Пилюлю Силы» и подошёл к остальным, с улыбкой потирая руки.
— Терпение. Только терпение. Как дела, командир?
Мэн кивнул на Андерхилла.
— Спроси у этого парня. Он только что вернулся из Вайринга.
Андерхилл хихикнул.
— Там такое делается! За неделю все пошло вверх тормашками. Сейчас каждый венерианин, который вырабатывает штучные изделия, прямо-таки жаждет получить наши таблетки, чтобы ускорить процесс производства и заработать побольше фалов.
— А как на это смотрят их заправилы? — спросил Бронсон.
— Да у них просто глаза на лоб лезут. К примеру, до настоящего времени один венерианин зарабатывал в неделю десять софалов, штампуя пять тысяч крышек для бутылок. Принимая таблетки Стива, он изготовляет восемь, а то и десять тысяч и соответственно зарабатывает больше. Работяга, сидящий рядом, не может с этим смириться и бежит к нам за «Пилюлями Силы» для себя. Цепная реакция. И самое пикантное, что принцип сдельщины, естественно, применим не ко всем видам труда. Скажем, работа синоптиков измеряется часами, а не количеством выпавших за день дождевых капель.
Мэн кивнул.
— Ты к тому, что это порождает зависть?
— Вот послушай, — продолжал Андерхилл. — Предположим, синоптик получает в неделю десять софалов — столько же, сколько рабочий, штампующий крышечки для бутылок. И вдруг этот рабочий начинает зарабатывать двадцать софалов. Синоптик в недоумении. Он тоже решает попринимать «Пилюли Силы», но это не сказываемся на производительности его труда. Тогда он просит повысить ему зарплату. Если ему идут навстречу, это ещё больше нарушает экономический баланс. Если же ему отказывают, он обсуждает это с другими синоптиками, и все они приходят к выводу, что с ними обошлись несправедливо.
— Таркомары запретили работать всем венерианам, принимающим «Пилюли Силы», — сказал Майк Парящий Орёл.
— Однако аборигены по-прежнему за ними приходят. Подумаешь, запретили! Интересно, как можно определить, кто их принимает? Понятно, что этот рабочий даёт больше продукции, но не могут же таркомары уволить каждого, у кого повышается производительность труда.
— Великолепная идея — это наше показательное выступление, — проговорил Тиркелл. — Оно их просто загипнотизировало. Последнее время я вынужден был снизить тонизирующее действие таблеток: мои запасы на исходе. Но это компенсируется силой внушения.
Андерхилл ухмыльнулся.
— Итак, человеко-час начал выписывать вензеля. Маленькая палочка, вставленная в самое важное колесо. И это не только в Вайринге. Слухи расползаются по всей планете, и рабочие других городов уже интересуются, с какой это стати труд половины рабочих Вайринга оплачивается выше, чем их. Сейчас валютный стандарт — единая для всей Венеры денежная система — работает на нас. Номинальная стоимость товаров ни разу не менялась здесь уже несколько веков. А теперь…
— Теперь все пойдёт кувырком, — сказал Мэн. — Таркомары разучились приспосабливаться к переменам.
— Это только начало, — уверенно сказал Андерхилл. — Стив, к тебе ещё один клиент.
Андерхилл ошибся. Вошли Джораст и глава таркомаров Вайринга.
— Будьте достойны имён ваших предков, — вежливо сказал Мэн. — Присаживайтесь и угощайтесь. У нас ещё осталось несколько банок пива.
Джораст приняла приглашение, а венерианин остался стоять, переминаясь с ноги на ногу и сердито глядя исподлобья.
— Мэлси очень огорчён, — сказала венерианка. — Из-за этих «Пилюль Силы» возникли неприятности.
— Но почему? — удивился Мэн. — Ведь они повышают производительность труда.
У Мэлси перекосилось лицо.
— Это обман! Хитрый ход! Вы злоупотребляете нашим гостеприимством!
— Каким таким гостеприимством? — полюбопытствовал Бронсон.
— Вы поставили под угрозу всю нашу систему! — не унимался Мэлси. — На Венере не должно происходить никаких перемен. Так должно быть и впредь.
— Это почему? — спросил Андерхилл. — Впрочем, на то есть одна-единственная причина, и вам она хорошо известна. Прогресс в любой области может расстроить планы таркомаров — он грозит им потерей власти. Вы, мошенники и вымогатели, веками правили планетой. Вы клали под сукно изобретения, культивировали застой, пытались задушить инициативу народа — и все для того, чтобы удержаться наверху. Зря старались. Перемены неотвратимы.
Мэлси вперил в него злобный взгляд.
— Вы должны прекратить раздачу этих «Пилюль Силы».
— Приведите закон, — тихо сказал Тиркелл. — Укажите прецедент.
— Закон, дающий право делать подарки, — один из самых древних наших законов, — произнесла Джораст. — В него можно внести изменения, Мэлси, но народ вряд ли это одобрит.
Мэн усмехнулся.
— Безусловно. Это вызовет недовольство, и главы таркомаров утратят репутацию правителей, желающих добра своему народу.
Мэлси позеленел ещё гуще.
— Мы можем применить силу…
— Джораст, вы представляете исполнительную власть. Скажите, находимся ли мы под защитой ваших законов? — спросил Андерхилл.
Джораст шевельнула плечами.
— Да, конечно. Законы священны.
Мэлси бросился к ней.
— Вы что, на стороне землян?
— Ах, Мэлси, разумеется, нет. Просто я слежу за точным исполнением законов. В чем я присягнула при вступлении на должность.
— Если вам так хочется мы перестанем раздавать «Пилюли Силы», — сказал Мэн. — Но уверяю вас, что это только отсрочит события. Вы не в силах остановить прогресс.
— Значит, вы прекратите раздачу этих пилюль?
— Да, при условии, что вы нам за это заплатите.
— Мы не можем вам заплатить ни фала, — заупрямился Мэлси. — Вы же не состоите ни в одном таркомаре.
Джораст прошептала:
— Вы могли бы подарить им, ну, тысяч десять софалов.
— Десять тысяч! — вскричал Мэлси. — Да вы что, смеётесь?
— Только так, — сказал Андерхилл. — Впрочем, нас больше устроит пятьдесят тысяч. На эти деньги мы сможем беззаботно прожить год.
— Нет!
Снаружи к входу в корабль подошёл какой-то венерианин, просунул голову в отверстие клапана и сказал:
— Сегодня я заработал вдвое больше, чем прежде. Не дадите ли вы мне ещё одну «Пилюлю Силы»?
Тут он увидел Мэлси и, охнув, исчез.
Мэн пожал плечами.
— Выбирайте. Или вы нам заплатите, или мы по-прежнему будем раздавать «Пилюли Силы».
Джораст прикоснулась к руке Мэлси.
— У нас нет другого выхода.
— Я… — К этому времени глава таркомаров уже почти почернел от бессильной злобы. — Ладно, — сдался он. — Я вам этого не забуду, Джораст, — процедил он сквозь зубы.
— Но ведь мой долг — блюсти закон, — сказала венерианка.
Мэлси промолчал. Он быстро нацарапал чек на пятьдесят тысяч софалов, подписал его и сунул листок Мэну. Потом он с ненавистью оглядел внутренность кабины космолёта и двинулся к выходу.
— Живём! — воскликнул Бронсон. — Пятьдесят косых! Уж сегодня-то мы наедимся до отвала!..
— Да будете вы достойны имён ваших отцов, — тихо сказала Джораст. У выходного клапана она задержалась. — Боюсь, вы очень огорчили Мэлси. А Мэлси — глава всех таркомаров…
— Чем он может нам напакостить? — спросил Андерхилл.
— Ничем. Ему не позволят законы. Однако… приятно сознавать, что у таркомаров есть своё слабое место.
Джораст многозначительно подмигнула Мэну и удалилась.
— Ну и ну! — воскликнул Мэн. — Как это понимать? Не значит ли это, что правлению таркомаров приходит конец?
— Все может быть, — сказал Бронсон. — Только мне на это наплевать. Я голоден и хочу гриб-бифштекс. Где здесь можно обратить в наличность чек на пятьдесят косых?

Пленник разума

Ему было так холодно и плохо — неясно, невыносимо, не по-человечески плохо. Слабость проникала в кровь и кости, отдавалась в голове и сердце. Очертания окружающих предметов расплывались, будто в тумане. Зато он видел нечто… совсем иное и видел это с головокружительной ясностью, объяснения которой не было. Теперь он различал причины и следствия так же четко, как раньше видел траву и деревья. Но все это словно бы принадлежало иному миру, далекому, равнодушному.
Перед ним выплыли очертания двери. Без единой мысли, машинально он потянулся к звонку.
Звонок отозвался короткой трелью…

Растерянно почесывая затылок, Джон Фаулер таращился на выключатель. Некоторое время назад непонятно почему выключатель вдруг заискрился и перегорел. А десять минут назад Фаулер отключил главный рубильник, отвинтил стенную плиту и принялся ковыряться отверткой в затейливо проложенных проводах. Но тщетные попытки ремонта только укрепили его подозрения: выключатель сломался окончательно и бесповоротно. Выключатель, как и прочая техника в доме, был устроен так, чтобы в случае поломки менялся весь предмет целиком.
В тот день Фаулер вообще был склонен раздражаться по пустякам. Он ждал одну гостью и хотел, чтобы дом выглядел на все сто. Он уже столько времени охотился за Вероникой Вуд, но сегодняшняя встреча должна была сдвинуть дело с мертвой точки. Во всяком случае, Фаулер очень на это надеялся.
Он быстренько черкнул себе напоминание не забыть купить сменные тумблеры. И не успел звонок смолкнуть, как Фаулер был уже в прихожей. С улыбкой на губах он распахнул входную дверь. Но на пороге оказалась вовсе не Вероника Вуд. Там стоял человек без лица.
Именно так подумалось Фаулеру, и во все последующие месяцы эта фраза еще не раз возникала у него в голове. Пока же он просто стоял и смотрел на пустоту. Незнакомец тоже глядел на него, но как-то странно, словно ничего перед собой не видел. Черты лица незваного гостя были настолько обычными, что могли бы служить универсальным слепком среднего человека, — в них не было ничего запоминающегося, ничего создающего индивидуальность. «Даже если бы мы встречались раньше, — вдруг подумалось Фаулеру, — все равно я бы его не узнал». Ведь нельзя узнать человека, которого на самом деле не существует. А этого человека именно что не существовало. Все признаки характера, всякие черты личности были стерты неведомой силой. Абсолютная пустота снаружи…
И судя по всему, внутри тоже, ибо незнакомец вдруг покачнулся и без сил рухнул прямо на руки Фаулеру.
Машинально подхватив падающее тело, Фаулер ужаснулся его легкости.
— Эй!.. — окликнул было он, но, осознав неуместность подобных окликов, попытался задать какие-то вопросы.
Ответов, разумеется, не последовало. Незнакомец был в глубоком обмороке.
Фаулер скривился и, выглянув в дверь, оглядел улицу. Никого. Пришлось перетащить гостя через порог и положить на кушетку. «Просто отлично, — пронеслось у Фаулера в голове. — Вероника появится с минуты на минуту, а тут вваливается это чудо бестелесное».
Бренди, влитый в рот незнакомца, оказал магическое воздействие. Щеки неведомого гостя, правда, так и не порозовели, но глаза его распахнулись и уставились на хозяина дома пустым, непонимающим взглядом.
— Вы в порядке? — поинтересовался Фаулер, едва сдержавшись, чтобы не добавить: «Вот и отлично. Тогда вали домой».
Ответом был очередной вопросительный взгляд. Фаулер поднялся, намереваясь вызвать врача, но вдруг вспомнил, что видеофон до сих пор не привезли. Вот оно, будущее: искусственный дефицит пришел на смену реальному. Сырья было навалом, и покупатели стали слишком избалованны. Поэтому их посадили на своего рода диету, чтобы пробудить аппетит и развязать кошельки. Видеофон появится, только когда компания решит, что Фаулер уже достаточно подождал.
К счастью, всегда имелся запасной вариант. Пока есть электричество, он может включить аварийный режим и получить все, что нужно, в том числе и комплект для оказания первой помощи. Домашние средства вроде пошли на пользу нежданному пациенту. Но потом бренди, должно быть, достигло какого-то нервного центра, который отвечал за желудок. Человека вырвало.
Некоторое время спустя Фаулер вывел гостя из ванной и положил на кровать в комнате со сломанным выключателем. Вскоре незнакомцу действительно полегчало. Он сел и с надеждой уставился на Фаулера. И все. На вопросы он просто не отвечал.
Прошло десять минут, а человек без лица продолжал сидеть, глядя перед собой пустым взглядом.
Снова зазвенел звонок. Фаулер, убедившись, что умирать его гость не собирается, почувствовал облегчение. Но вместе с этим проснулось возмущение. Какого черта этот парень вломился в его жизнь именно сейчас? Да и вообще, откуда он взялся? До ближайшего шоссе топать целую милю по грязной дороге, а на туфлях незнакомца нет и следа пыли. К тому же это отсутствие внешности вызывало непонятную, неприятную тревогу. Именно отсутствие, а как еще назвать подобное? Деревенских дурачков частенько называли неполноценными, но тут ни о каком кретинизме не могло быть и речи. Незнакомец скорее походил…
На кого?
По спине Фаулера пробежали мерзкие мурашки. Но тут повторный дверной звонок напомнил ему о Веронике.
— Подожди. Все будет хорошо. Просто подожди тут. Я скоро буду.
В тусклых глазах мелькнул вопрос.
Фаулер обвел взглядом комнату.
— Если хочешь, на полках есть книги. Или можешь разобраться вот с этим. — Он ткнул пальцем в выключатель. — Если что понадобится, зови.
С этими словами Фаулер выскользнул из комнаты и затворил за собой дверь. В конце концов, разве он сторож брату своему? И не для того он столько дней приводил дом в порядок, чтобы сейчас все его планы полетели в тартарары из-за нежданного вторжения.
Вероника ждала на крыльце.
— Привет. — Фаулер постарался принять как можно более гостеприимный вид. — Не заблудилась? Заходи, заходи.
— Твой дом торчит, как порезанный палец, — сообщила она. — Здравствуй. Значит, это и есть жилище твоей мечты?
— Оно самое. А когда я научусь наконец анализировать свои желания и мечты, мой дом станет просто идеальным.
Фаулер помог ей снять плащ, и они прошли в гостиную. Комната по форме своей напоминала жирную запятую, а ее стены были сделаны из трехслойного герметичного стекла. Поцеловать гостью Фаулер так и не решился — Вероника казалась какой-то напряженной. А жаль. Но можно попробовать предложить ей выпить…
— Да, пожалуй, — кивнула она. — А потом ты покажешь мне свое жилье.
Фаулер вступил в отважный бой с многофункциональным баром. По идее, этот бар должен был сам разливать и смешивать коктейли (в него был встроен специальный вертящийся диск), но изнутри донеслось только бряцанье бьющегося стекла. Так что пришлось Фаулеру прибегнуть к более традиционному способу.
— Виски с содовой? Вообще-то в теории механический дом идеален для жизни. Если б только его воплощение на практике было так же идеально… К сожалению, замысел не всегда соответствует реальности.
— А мне нравится эта комната, — призналась Вероника, развалившись в воздушном кресле. С бокалом в руке она разом почувствовала себя увереннее. — Вся такая плавная, изогнутая… И окна очень миленькие.
— Все дело в мелочах. Стоит полететь одному предохранителю, и приходится менять целую систему… А окна — я их сам выбирал.
— Вот только пейзаж не удался.
— К сожалению, тут ничего не поделаешь. Куча правил и запретов в этом строительстве. Я хотел было построить дом на холме в пяти милях отсюда, но, как выяснилось, местные законы это запрещают. А ведь это не обычный дом. Он, конечно, не венец экстравагантности, но все-таки! Однако с таким же успехом я мог бы предложить построить вычурное строение в духе Фрэнка Ллойда Райта в каком-нибудь заскорузлом Вилльямсбурге. Хотя все в моем доме устроено очень удобно и функционально…
— Вот только виски не приготовишь.
— Мелочи жизни, — отмахнулся Фаулер. — Дом — весьма сложный механизм. Конечно, вначале приходится подчищать всякие мелкие неисправности. Я их потихоньку и подправляю. Я тут прямо на все руки мастер. Может, показать дом?
— Ну, давай, — вздохнула Вероника.
Фаулер, разумеется, надеялся услышать в ее голосе больше энтузиазма, но пришлось довольствоваться и этим. Он повел гостью по дому. Изнутри особняк выглядел намного просторнее, чем снаружи. Разумеется, ничего выдающегося, но — в теории — весьма функциональная система, совершенно не похожая на традиционные коттеджи с чердаками, подвальчиками, ванными и кухнями, в которых пользы не больше, чем в аппендиксе.
— Кстати, — комментировал Фаулер, — по статистике большинство несчастных случаев происходит в ванных комнатах и на кухнях. Но мой дом устроен так, что вероятность подобного абсолютно исключена, и…
— А это что? — поинтересовалась Вероника, открывая дверь.
Фаулер скривился.
— Гостевая комната. Единственный промах. Наверно, будет просто кладовой. Тут нет ни одного окна.
— И свет не работает.
— Ах да, совсем забыл. Это я выключил рубильник. Сейчас все будет!
И он устремился к нише с пультом управления домом, дернул рубильник, после чего стрелой полетел обратно. Вероника тем временем разглядывала комнату, со вкусом убранную под спальню. Несмотря на отсутствие окон, комнатушка благодаря тонированным и умело спрятанным флуоресцентным светильникам казалась просторной и светлой.
— А я тебя звала. Разве ты не слышал?
Фаулер с улыбкой погладил стену.
— Хорошая звукоизоляция. По всему дому. Архитектор постарался на славу, вот только с этой комнатой…
— А что с ней не так?
— Да ничего, но представь себе: ты заходишь сюда, закрываешь дверь — и вдруг заклинивает замок. Терпеть не могу закрытые пространства.
— Со страхами следует бороться.
Эту фразу Вероника явно где-то вычитала. Усилием воли Фаулер подавил зарождающееся раздражение. Иногда эти ее вечные штампы так бесили… но Вероника была настолько красива, что он был готов мириться со всеми ее недостатками.
— Тут даже кондиционер имеется. — Он нажал на другой выключатель. — Правда, похоже на прохладный весенний ветерок? Кстати, о прохладе. И прохладительных напитках. Может, тебе налить еще капельку прохладного виски?
— Давай, — согласилась Вероника, и они вернулись в изогнутую гостиную.
Уже заметно стемнело. Девушка подошла к огромному, во всю стену, окну.
— Будет буря. По радио передавали, что ожидается сильная гроза. Я, пожалуй, поеду, Джонни.
— Так рано? Ты же только пришла.
— У меня назначена встреча. Да и вообще, завтра рано на работу.
Вероника работала моделью в агентстве «Кори» и пользовалась большим успехом. Фаулер отступил от непокорного автоматического бара и взял ее за руку.
— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
Вдруг в комнате стало тихо. Только свинцовые сумерки распластались за окном, и желтые холмы дрожали под порывами невидимого ветра. Вероника смотрела прямо ему в глаза.
— Я знаю, Джонни… То есть я чувствовала, что ты меня об этом попросишь.
— Ну и?
Девушка поежилась.
— Не сейчас.
— Но почему, Вероника? Мы знаем друг друга уже несколько лет…
— Просто… я не уверена, Джонни. Иногда мне кажется, что я люблю тебя. А иногда ты меня просто бесишь.
Он нахмурился.
— Не понимаю…
— Я не могу этого объяснить. Просто я… так тебя вижу. Ты либо очень милый, либо отвратительный. И сначала я хочу определиться. А сейчас мне пора — вон, дождь уже начинается.
С этими словами она выбежала на улицу. Фаулер поморщился — во рту стоял какой-то кисловатый привкус. Он налил себе еще виски и побрел к чертежной доске, на которой лепилось друг к другу множество набросков. Бред! Он неплохо зарабатывал, делая рекламу на заказ, даже смог обзавестись таким необычным домом…
Взгляд его неожиданно упал на один из эскизов. Незначительная деталька, которая потом станет частью большой композиции. С бумаги на него смотрела горгулья, прорисованная очень тщательно, со скрупулезной точностью, от которой делалось немножко не по себе. Вероника…
Но тут Фаулера озарило: гость! О нем-то он совсем позабыл! Фаулер резко поставил бокал. Во время экскурсии по дому он не стал показывать Веронике комнату, где содержался незнакомец, а потому совершенно забыл о своем странном госте. Плохо, очень плохо. Можно ведь было попросить Веронику прислать доктора.
Вот только, как выяснилось, гость совершенно не нуждался в услугах врача. Он увлеченно ковырялся в выключателе, ничуть, похоже, не заботясь о том, что его может стукнуть током.
— Осторожнее! — окликнул его Фаулер. — Эти провода под напряжением!
Незнакомец лишь наградил его пустым, ничего не значащим взглядом и снова потянулся к проводам под выключателем. Свет погас.
И вспыхнул вновь, осветив новый пасс руками.
В центре щитка не было никакого выключателя. Фаулер непонимающе заморгал.
— Что?!
Неуловимый жест. Свет погас. Еще жест.
— Что ты с ним сделал?
Никакого ответа.
Фаулер мчался в машине через шторм, бормоча проклятия в адрес всех радио— и электролюбителей. Рядом с ним с бессмысленной улыбкой сидел гость. Сейчас Фаулер хотел только одного — сбыть парня с рук. Ну, в этом поможет местный доктор. Или полицейский. Вернее, помог бы… Фаулер резко ударил по тормозам — дальнейший путь преграждали несколько камней, упавших на дорогу.
С трудом развернувшись и бормоча ругательства, Фаулер поехал домой.
Человек без лица тихонько сидел рядом.
Целых три дня они были отрезаны от мира. По счастью, в кладовке было достаточно снеди, а подземные линии электропередачи шторм не затронул. Водоочистной фильтр исправно превращал мутный ручей в кристально чистую воду, а радио работало в любую погоду, так что заказов у Фаулера было предостаточно. Но, несмотря на это, он практически не подходил к чертежной доске. Большую часть времени Фаулер посвятил изучению удивительной, просто невероятной конструкции.
Выключатель, созданный гостем, был абсолютно уникальным. Фаулер понял это, когда разобрал устройство. Гость разбил герметичный пластиковый щиток и каким-то хитроумным образом переплел несколько проводов. Подобное соединение не имело никакого смысла, и фотоэлементами, которые могли бы все объяснить, тут даже не пахло. Но факт оставался фактом: свет включался взмахом руки перед панелью выключателя и выключался, стоило махнуть рукой вниз.
Фаулер начал экспериментировать со светом. Похоже, из выключателя исходил некий невидимый луч длиной дюймов четырнадцать. На чуть большем расстоянии даже самые энергичные пассы не давали никакого эффекта.
Порядком заинтригованный, он попросил гостя поменять еще один выключатель. Вскоре свет во всем доме включался и выключался новым способом, но это отнюдь не приблизило Фаулера к пониманию проблемы. Он мог скопировать общую схему, однако сам принцип действия оставался тайной за семью печатями. От этого становилось несколько не по себе.
Так как Фаулер оставался запертым в доме целых три дня, времени на раздумья у него было предостаточно. Накормив гостя (как оказалось, пользоваться ножом и вилкой тот не умел), Фаулер попытался вызвать его на разговор. Почти безуспешно.
Но однажды незнакомец вдруг произнес:
— Забыл… забыл…
— Зато ты не забыл, как чинить проводку, — логично указал Фаулер. — Откуда ты такой взялся?
Незнакомец повернулся к нему.
— Откуда? — Молчание, а затем: — Когда? Время…
А еще как-то раз он взял в руки газету и вопросительно ткнул на год выпуска.
— Ага. — По спине Фаулера побежали мурашки. — Ты знаешь, что это за год?
— Неправильно… Забыл…
Фаулер воззрился на незнакомца. Тут его осенило: можно ведь обыскать карманы гостя! Вот только карманы отсутствовали. Костюм был вполне обычным, разве что немного странноватого фасона, но карманов в нем не было.
— Как тебя зовут?
Молчание.
— Откуда ты? Из другого времени?
Молчание.
Фаулер подумал о роботах. Он представил бездушный мир будущего, населенный автоматическими людьми. Но нет, тут дело в другом. Незнакомец, сидящий перед ним, был до ужаса нормальным. Пустым, как будто опустошенным. Нормальным?
Что такое норма? Что это за несуществующий символ, который, воплотившись в жизнь, обретает поистине чудовищное обличье? Ведь чем ближе человек к норме, тем более он безлик. Точно так же, как прямая, сокращаясь, превращается в точку, у которой нет почти никаких особенностей. Одна точка ничем не отличается от другой. Как и люди, приведенные к общему знаменателю в каком-нибудь невероятном году.
Норма.
— Ладно, — решил Фаулер. — Пока ты не вспомнишь свое имя, я буду звать тебя Норманом. Только я не верю, что ты действительно, э-э… точка. Ты не тупица. Уж по крайней мере в электронике ты мастер.
Скоро Фаулер открыл для себя и другие таланты Нормана. В один прекрасный день ему надоело смотреть на бесконечный серый дождь и унылый пейзаж за окном, но когда он попытался закрыть встроенные венецианские ставни, оказалось, что и они сломались.
— Попробовал бы архитектор пожить в одном из своих домов, — фыркнул Фаулер и, заметив Нормана, показал на окно.
Норман без всяких эмоций улыбнулся.
— Этот вид из окна. Мне уже надоело смотреть на дождь, а ставни не работают. Может, сумеешь их починить? А то за окном сплошная муть…
Некоторое время Фаулер терпеливо объяснял, чего хочет. Норман внимательно слушал его, но потом повернулся и удалился в комнату, номинально считающуюся кухней, хотя куда лучше оборудованную. Фаулеру оставалось только пожать плечами и сесть за чертежную доску. Немного погодя он поднял голову и увидел, как Норман возит по окну несколькими тряпками. Похоже, он решил покрасить окно водой. Фаулер фыркнул.
— Да я же не просил тебя его мыть! Я говорил о ставнях!
Норман поставил почти пустой таз на стол и выжидательно улыбнулся. К Фаулеру вернулась некоторая уверенность в ситуации.
— Ага, путешествия во времени, как же… Сбежал, небось, из сумасшедшего дома. И чем быстрее я тебя туда верну, тем лучше. Пусть только дождь прекратится… Интересно, а ты сможешь настроить видеофон? Черт, совсем забыл. У нас его пока нет. Да и, подозреваю, с ним ты не справишься. С выключателем тебе просто повезло.
Он всмотрелся в дождь и подумал о Веронике. И увидел ее перед собой, смуглую и стройную, со скромной полуулыбкой.
— Что?!
Голос Фаулера сорвался на хрип. Он сморгнул. Галлюцинации? Он снова глянул в окно — настоящая Вероника все еще стояла под домом. Норман улыбнулся, кивнул и ткнул пальцем в девушку.
— Ты тоже ее видишь? — недоуменно уточнил Фаулер. — Но этого не может быть. Она под окном… И она ведь промокнет! В конце концов, что…
В итоге промок только Фаулер, выскочивший без зонта под проливной дождь. Снаружи не было ни души. Заглянув в окно, он увидел знакомую комнату и бродящего по ней Нормана.
Вернувшись, он первым делом спросил:
— Это ты нарисовал Веронику на окне? Но ты же ее никогда не видел. К тому же она была совсем как живая. Да этого не может быть! Я просто потихоньку схожу с ума. Мне нужно спокойствие. Спокойно подумать в спокойной обстановке…
Он попытался взять себя в руки, и постепенно образ Вероники стерся. Теперь окно выходило на тихую, прохладную лесную поляну. Немного поразмыслив, Фаулер понял, в чем дело. В окне отражались его мысли.
Конечно, пришел он к этому выводу не сразу. Сначала он какое-то время экспериментировал с окном, пытаясь понять, что же происходит. На все вопросы Норман, как обычно, отмалчивался. Но в конце концов Фаулер догадался: когда он смотрит на окно и четко представляет себе что-то, на «защитном экране» появляется проекция его мысли.
Как будто бросаешь камушек в воду. Сначала идут круги, а потом водная гладь затихает. Поляна жила: в деревьях пролетал легкий ветерок, покачивая ветви, и листва играла на солнце. В голубом небе плыли облака. Внезапно Фаулер вспомнил, где он все это видел — много лет назад в Вермонте. Только разве в Вермонте растут секвойи?
Значит, это несколько воспоминаний, собранных воедино. И данная сцена изначально была такова в его мыслях. Представляя лес, он знал, что там будет ветерок, будут покачиваться ветки. Вот они и покачивались. Правда, все медленнее и медленнее — как будто внутри картинки заканчивался механизм завода.
Он снова напряг воображение. Пусть сейчас будет берег озера в Чикаго. По дороге заскользили машины. Он хотел было заставить их ехать задом наперед, но только заработал головную боль. Возможно, он и мог изменять нормальный ход событий, но мозг его наотрез отказывался воспринимать происходящее в обратном порядке. Фаулер вновь сконцентрировался и увидел, как на стекле возник берег моря. Хорошо, подумал он, посмотрим, через какое время картинка совсем исчезнет. Где-то через час движение прекратилось, но сама картинка держалась еще около часа.
И только тогда Фаулера озарило, какие возможности это открывает.
Сколько стихов написано об отвергнутой любви, обернувшейся ненавистью! Психология вполне способна объяснить этот феномен — все дело в механизме смещения. Энергия не пропадает бесследно: если блокируется один канал, открывается другой. Нет, не то чтобы Вероника отвергла Фаулера, и уж конечно его чувства не подверглись описанной выше алхимической трансформации (ну, разве что кто-нибудь заглянет в глубины психологии и поймет, что любовь — это второе лицо ненависти, но на таком уровне анализа можно доказать вообще что угодно).
Назовем это переориентацией. Фаулер никогда не допускал мысли, что Вероника может отвергнуть его любовь. И теперь его самолюбие было уязвлено. Разумеется, ему нужно было найти себе извинение, вернуть уверенность в себе. Бедняга Норман оказался единственным доступным козлом отпущения. С той самой минуты, когда Фаулер задумался о коммерческих возможностях, связанных с чудесным окном, Норман был обречен.
Конечно, все случилось не сразу. И узнай Фаулер, к чему приведут его действия, он пришел бы в ужас. Он не был негодяем, поскольку чистых, абсолютных негодяев просто-напросто не существует. В природе и голове правит система равновесия, подобная той, которая существует в политике. Но равновесие это серьезно пошатнулось, когда Фаулер запер Нормана в комнате без окон (от греха подальше) и помчался в Нью-Йорк на встречу с патентным поверенным. Вначале он был осторожен. К тому времени он уже выведал принцип телепатически управляемого окна, но запатентовал лишь выключатель, реагирующий на движение руки. Правда, впоследствии он весьма корил себя за собственные невежество и поспешность, так как тут же последовала череда хитроумных плагиатов. А Фаулер не настолько разбирался в технике, чтобы защитить «свое» изобретение.
И только чудом он не выдал секрет телепатической краски. Так или иначе, время шло, а пока Норман чинил и совершенствовал дом согласно требованиям хозяина. Некоторые из его изобретений ни на что не годились, но другие представляли собой необычайно ценные и удобные устройства — оригинальные решения, стоившие немалых денег на рынке. Логика Нормана была не похожа абсолютно ни на что. Перед ним ставили задачу — он ее решал, но никогда не выказывал ни малейшей инициативы. Похоже, его вполне устраивало сидеть дома. Хотя «устраивало» — это не совсем то слово. Разве медуза думает о том, устраивает ли ее бухточка, в которой она плавает? Если Норман и руководствовался какими-то стремлениями либо порывами, они были слишком слабы. Иногда Фаулер, изучая своего странного гостя, приходил к мысли, что Норман страдает особого рода психозом, иначе называемым кататоническим ступором. Воля его была полностью подавлена, хотя, может, ее никогда и не было.
Никто никогда не описывал чувства владельца курицы, несущей золотые яйца. Сначала этот человек ломает голову над загадкой, затем предпринимает некие шаги, о которых потом жалеет. У Фаулера был более аналитический склад ума — он догадывался, что Норман способен нести золотые яйца только в том шатком состоянии, в котором сейчас пребывает. Металл податлив, пока не применишь давление, после чего он сразу теряет гибкость. Вот Фаулер и боялся надавить слишком сильно. Но куда больше он боялся не заметить какое-либо особо ценное свойство своей волшебной курочки.
Поэтому он изучал Нормана — краешком глаза, боясь вспугнуть, как будто следил за собственной тенью. Казалось, у Нормана вообще не было высших рефлексов, он вел практически растительную жизнь. Разумеется, он осознавал себя как личность, но… откуда он взялся? Что это за место и время? Или Норман просто урод, псих, мутант? Лишь одно можно было сказать с уверенностью: часть его мозга была парализована. Воля, стремления — все это куда-то подевалось. И все это поставлял ему Фаулер, давая те или иные указания. Когда же указаний не было, Норман просто сидел, время от времени слегка вздрагивая.
Это сбивало с толку. Это увлекало.
А кроме того, таило в себе опасность. Фаулер не собирался отпускать своего пленника, но иногда его одолевали муки совести: кто он такой, как не рабовладелец? Наверно, это противозаконно. Нормана следует поместить в больницу, под наблюдение врачей. Но, с другой стороны, он обладал такими талантами!..
Чтобы несколько успокоить совесть, Фаулер перестал запирать комнату без окон. Все равно в этом не было нужды. Норман словно находился под глубоким гипнозом, так что без соответствующего приказа он никуда не ушел бы. Фаулер, весьма посредственно разбиравшийся в законах, полагал, что это может стать его будущей лазейкой. Перед его глазами стояла картина, как он, сидя на скамье подсудимых, свидетельствует под присягой, что Норман никогда не был пленником и всегда имел возможность покинуть дом.
Лишь отчаянные муки голода могли заставить Нормана ослушаться хозяина и выйти из комнаты. Да и то, пробираясь на кухню, Норман съедал там первое, что попадалось под руку, после чего послушно возвращался обратно в свою камеру.
Время шло. Фаулер, сам того не осознавая, перестраивался на новую систему ценностей. Он постепенно отказывался от работы, а потом и вовсе перестал принимать заказы. Это случилось после неудачного эксперимента, когда Фаулер попытался получить на бумаге такие же телепатические картинки, как и на стекле. Вот если бы он мог просто придумывать рисунки, а потом они появлялись на бумаге…
Как раз это оказалось для Нормана непосильной задачей.
Фаулеру страшно хотелось поделиться своей потрясающей тайной с Вероникой. Иногда он ловил себя в самый последний момент — еще чуть-чуть, и все раскрылось бы. Однако всякий раз он успевал прикусить язык. Впрочем, теперь он не особо зазывал девушку к себе в гости — по дому туда-сюда слонялся Норман, постоянно что-нибудь подлаживая в той или другой комнате. Зато в голове Фаулера проносились яркие картины прекрасного будущего. Он видел Веронику в норковой шубке и жемчугах, а себя — во главе финансовых империй, построенных на необычных талантах Нормана и на его поистине необычайном послушании.
Вполне возможно, что послушание это объяснялось физической слабостью гостя. Казалось, вся его энергия, без остатка, уходила на дыхание и еду. А после решения какой-либо задачи Норман был вообще ни на что не способен — день или два он буквально с ног валился и, лишь как следует отдохнув, мог взяться за выполнение очередного задания. Но Фаулер ни капельки не возражал. Наоборот, самым страшным стало бы выздоровление Нормана, его приход в норму…
Деньги исправно поступали — даже при том, что Фаулер был начисто лишен какой-либо деловой жилки. Хотя при таком количестве идей это уже не имело значения.
Теперь, когда в кармане начали шуршать купюры, Фаулер почувствовал себя несколько увереннее и начал осторожно выведывать, не пропадал ли кто за последнее время. Ему нужно было убедиться, что на пороге его дома не появится откуда ни возьмись возмущенная родня с требованием вернуть денежки взад. Первым делом он пытался вызнать что-либо у Нормана, но тщетно.
Норман просто не умел говорить. В его голове не существовало понятия связности, там не было места логике. Он мог произносить слова, но не сплетать их воедино. И похоже, это его очень беспокоило. Ему как будто нужно было что-то донести до Фаулера, нечто крайне важное, поэтому всякий раз, набираясь сил, он предпринимал очередную попытку — и всякий раз терпел неудачу.
Да и Фаулер не особо жаждал его слушать. Стоило Норману немножко выкарабкаться из пропасти изнеможения, как ему тут же поручали очередную работу. Порой Фаулер и сам недоумевал: казалось бы, ну что он так боится услышать? Однако потом понял…
Норман мог пытаться рассказать, как его можно вылечить.
А вскоре Фаулер сделал еще одно весьма неприятное открытие. Несмотря ни на что, Норман с каждым днем становился сильнее.
Как-то раз он возился с новым виброшлемофоном, позднее названным «Головотроном», когда вдруг отложил инструменты в сторону и воззрился на Фаулера весьма пронзительным и живым взглядом.
— Больно, — с трудом произнес он. — Я… знаю… работа!
Это прозвучало как вызов. Решительным движением Норман отодвинул инструменты еще дальше.
У Фаулера подступил комок к горлу, и он хмуро уставился на пустоту, что посмела выйти из повиновения.
— Хорошо, Норман, — сказал он примирительно. — Хорошо. Ты закончишь работу и отдохнешь. Но сначала нужно ее закончить. Ты должен закончить работу, Норман. Понимаешь? Ты должен закончить…
Конечно, это была чистая случайность — ну, или почти случайность, — что работа оказалось гораздо сложнее, чем представлял себе Фаулер. Норман, всегда беспрекословно подчинявшийся, если ему медленно повторить приказ несколько раз, проработал допоздна.
И к концу он был так измучен, что не мог ни говорить, ни двигаться три дня кряду.
Собственно говоря, как раз «Головотрон» стал поворотным моментом в карьере Фаулера. Сначала он этого не осознал, но позднее, оглядываясь на прошлые годы, понял: то была его первая серьезная ошибка. Первая, если не считать той, когда — еще в самом начале истории — он перетащил Нормана через порог своего дома.
Фаулеру пришлось отправиться в Вашингтон разбираться с очередным нарушением патента. Некая крупная фирма прослышала о «Головотроне» и решила (по крайней мере так считал Фаулер) украсть новинку. Фаулер был абсолютным профаном в технике, однако в своей нынешней форме «Головотрон» не мог быть запатентован, вот конкуренты и пытались протолкнуть собственное похожее — или украденное — изобретение.
Надо было как-то выкручиваться, но он, Фаулер, в Вашингтоне, а Норман… И тогда Фаулер позвонил в агентство «Кори». Междугородние видеофоны на рынок еще не выбросили, так что видеть лица Вероники он не мог. Зато он вполне способен был представить себе его выражение.
— Но у меня же работа, Джон! Я не могу все бросить и мчаться к тебе домой.
— Пойми, Вероника, это дело на сто тысяч баксов. Я… просто мне больше некому довериться.
О главной причине своего доверия ей он, разумеется, промолчал. Умом Вероника вовсе не блистала.
В результате Вероника все-таки поддалась на уговоры. Ей всегда нравились тайны, а он тонко намекнул на внутрикорпоративный шпионаж и кровавые разборки на Капитолийском холме. Он объяснил ей, где лежит ключ, и она бросила трубку. От волнения Фаулер грыз ногти и едва удерживался, чтобы не пить больше одного бокала виски с содовой в полчаса. Казалось, прошли годы, прежде чем он услышал звонок.
— Да, Вероника?
— Так, я возле дома. Ключ был на месте. Что теперь?
У Фаулера было время разработать план. Он положил карандаш и блокнот на специальную полочку перед собой и сдвинул брови. Возможно, это рискованно, но…
Но он собирался жениться на Веронике, так что риск не так уж и велик. А до правильных ответов она никогда не додумается.
И он рассказал ей о комнате без окон.
— Там мой слуга Норман. У него не все дома, зато он отлично разбирается в механике. А еще он глуховат, так что тебе придется повторять все раза по три.
— Может, мне лучше убраться отсюда? — хмыкнула Вероника. — А то ты сейчас скажешь, что у него мания убийства.
Фаулер нервно хохотнул и продолжил:
— На кухне ты найдешь коробку. Она лежит в красном буфете с синей ручкой. Коробка тяжеловата, но, думаю, ты справишься. Принеси ее Норману и скажи, чтобы он сделал «Головотрон» с новой схемой.
— Ты что, пьян?
Фаулер чуть было не укусил трубку, однако вовремя взял себя в руки. Внутри он весь кипел.
— Вероника, это не розыгрыш. Я же тебе сказал, это очень важно. Сто тысяч — это не шутка. У тебя есть карандаш? Записывай. — Он продиктовал ей технические указания, которые осторожно выпытал у специалистов. — Передай это Норману. Скажи, что материалы и инструмент в коробке.
— Ну, если ты меня разыгрываешь… — процедила Вероника. — Ладно, не вешай трубку.
Телефон замолчал. Фаулер тщетно пытался уловить хоть что-то из происходящего за много миль от него. Он слышал какие-то звуки, но они были совершенно бессмысленны. А потом до него донесся оживленный спор.
— Вероника! — закричал Фаулер.
Никакого ответа.

Голоса несколько стихли. А потом в трубке раздалось:
— Джонни, если ты еще раз такое выдашь…
— Что стряслось?
— Держать дома полного идиота… — Она тяжело дышала.
— Он… что он натворил? Что произошло?
— Да так, ничего особенного. Просто когда я открыла дверь, твой слуга как выскочит наружу и ну мотаться по дому, будто… будто летучая мышь! И он все время что-то бормочет. Джонни, он меня напугал! — заныла Вероника.
— А где он сейчас?
— В своей комнате. Я… я его боюсь. Но я старалась не показывать этого. Я подумала, если я его заманю обратно и запру дверь… Я пыталась заговорить с ним, но он как накинулся на меня, и, по-моему, я заорала. Он все хотел что-то мне сказать…
— Что?
— Я-то откуда знаю? Он в своей комнате, но я не знаю, куда подевался ключ. Я здесь ни на минуту не останусь. Я… он приближается!
— Вероника! Прикажи ему вернуться к себе. Но говори громко и уверенно!
Она подчинилась. До Фаулера донесся ее голос. Она повторила приказ несколько раз.
— Он меня не слушается. И собирается выйти из дома.
— Останови его!
— И не подумаю! Я с ним уже достаточно наобщалась.
— Тогда дай мне с ним поговорить, — внезапно решил Фаулер. — Меня он послушается. Приставь трубку к его уху, чтобы он слышал мой голос. — И он закричал: — Норман! А ну, иди сюда! Слушай меня!
Прохожие с удивлением оборачивались на странного человека, орущего в телефонной будке, но Фаулеру было все равно.
В трубке послышалось знакомое бормотание.
— Норман, — уже тише, но так же твердо продолжал Фаулер, — делай то, что я тебе говорю. Не выходи из дома. Не выходи из дома. Ты меня слышал?
Невнятное бурчание, а затем:
— Не могу выйти… не могу.
— Не выходи из дома. Сделай новый «Головотрон». Сейчас. Возьми нужные инструменты и собери его в гостиной, на столике с телефоном. Сейчас.
Некоторое время стояла тишина, а потом до Фаулера снова донесся срывающийся голос Вероники:
— Он идет к себе в комнату. Джонни, я… ой, он возвращается! С этой твоей коробкой…
— Дай мне еще с ним поговорить, а пока выпей что-нибудь. Смешай себе парочку коктейлей.
Вероника была его единственной надеждой, а удержать ее в доме можно было, только залив ее страх виски.
— На, тебя спрашивают.
И трубка опять заворчала голосом Нормана.
Фаулер сверился со своими записями и принялся отдавать четкие, резкие, подробные приказы. Он в деталях описал Норману, что требуется, и повторил указания несколько раз подряд.
В конце концов Норман начал паять новую схему «Головотрона», а Вероника следила за ним, описывала происходящее и делала необходимые Фаулеру замеры. К тому времени как она слегка опьянела, процесс уже более-менее наладился. Конечно, ее замерам могло недоставать точности, поэтому Фаулер требовал, чтобы она снова и снова проверяла и перепроверяла размеры каждой детали.
Несколько раз он разговаривал с Норманом, и с каждым разом голос пленника становился все слабее. Норман усердно трудился над «Головотроном», и опасная энергия покидала его вместе с жизненными силами.
Наконец Фаулер собрал всю необходимую информацию, после чего приказал совершенно измученному Норману возвращаться в свою комнату. Вероника сказала, что Норман послушно поплелся туда и упал там прямо на пол.
— С меня норковая шуба. Спасибо и пока.
— Но…
— Мне надо бежать. Все объясню при встрече.
Патент он буквально вырвал зубами, однако предстояла еще судебная тяжба с фирмой, пытавшейся украсть изобретение. Утешало одно — его курочка пока продолжала нести золотые яйца.
И в то же время рисковать было нельзя. Нужно было по горло загрузить Нормана работой. Как только к нему вернутся силы, снова последует всплеск активности. И очень скоро никакие замки не смогут удержать Нормана…
Да, Фаулер мог запереть двери, но если Норман задастся целью, он с легкостью вырвется из своего плена. Как только ему в голову придет мысль «задача — сбежать», его ловкие пальцы мигом соорудят какой-нибудь проникатель сквозь стены или передатчик материи, и тогда все, конец.
Но у Нормана было одно полезное свойство. Если заставить его работать — на благо Фаулера, разумеется, — все его своеволие сойдет на нет.

Розоватое освещение высокой кабинки выгодно оттеняло лицо Вероники. Она передвинула бокал с мартини и произнесла:
— Но, Джон, я не хочу за тебя замуж.
В бокале, который вертели пальчики Вероники, играли отблески света. Как все-таки она была хороша — даже для известной модели известного агентства. И Фаулер так хотел удержать ее.
— Почему же?
Она смущенно пожала плечами. С того самого дня, как она встретилась с Норманом, Вероника вела себя слегка странно. Фаулер дарил ей дорогие подарки, задабривал разговорами, и иногда это действовало, но в общем и целом он чувствовал: с каждым днем Вероника отдалялась от него. Да, умом девушка не блистала, но у нее неплохо была развита интуиция. Которая и удерживала ее от замужества с Джоном Фаулером.
— Может, мы просто слишком похожи, Джонни? — задумчиво предположила она. — Даже не знаю. Я… кстати, как поживает твой полоумный слуга?
— Тебе он все не дает покоя? — В голосе Фаулера проскользнуло раздражение. Слишком уж она заботилась о Нормане. Похоже, не надо было пускать ее в дом, вот только выбора не было. — Давай забудем о Нормане. С ним все в порядке.
— Джонни, я честно думаю, что ему надо бы обследоваться. В тот день он выглядел каким-то совсем больным. Ты уверен…
— Конечно уверен! За кого ты меня принимаешь? И вообще, он и так находится под наблюдением врача. Норман просто слабоумный. Я тебе это двадцать раз повторял. Может, ты мне все-таки поверишь? Он… регулярно ходит к врачу. Просто он слегка разнервничался, увидев тебя. А сейчас с ним все хорошо. В общем, забудем о Нормане. Мы ведь говорили о свадьбе, а?
— Это ты говорил, не я. Нет, Джонни. Боюсь, ничего из этого не выйдет.
Глаза Вероники слегка блеснули, отражая мягкий свет, и по ее лицу пробежала тень сомнения — или подозрения? От женщин с таким складом ума, как у Вероники, никогда не знаешь, чего ожидать. Фаулер мог найти аргументы на любое ее возражение, но аргументы были для нее пустым звуком, ибо все ее убеждения представляли собой непоколебимый монолит.
— Ты выйдешь за меня замуж, — твердо заявил он.
— Нет. — Она бросила на него тревожный взгляд и глубоко вздохнула. — Пожалуй, Джонни, сейчас я могу тебе об этом сказать. Совсем недавно я решила выйти замуж за другого человека.
— За кого это? — Ему хотелось закричать, и только неимоверным усилием воли он сдержался.
— Ты его не знаешь. Это Рэй Барнаби. Я… окончательно это решила, Джон.
— Мне это имя ничего не говорит, — ровным голосом ответил Фаулер, — но я постараюсь узнать о нем как можно больше.
— Ну, Джон, не будем ссориться. Я…
— Вероника, ты выйдешь замуж за меня, и только за меня. — Даже сам Фаулер поразился жесткости своего голоса. — Поняла?
— Не будь идиотом, Джонни. Я тебе не принадлежу.
— Я не идиот! Я просто ставлю тебя в известность.
— Джон, я буду поступать так, как сама захочу. И не будем ссориться.
До сих пор, до этой вспышки ледяной ярости, Фаулер и не осознавал, что женитьба на Веронике превратилась для него в навязчивую идею. Он отвык от неповиновения — безграничная власть над Норманом позволила ему ощутить сладкий вкус тирании. И сейчас Фаулер долго рассматривал Веронику в розоватом освещении кабинки, пытаясь совладать с голосом и не сорваться на крик.
— Что ж, Вероника, если это твое последнее слово, я позабочусь о том, чтобы ты жалела о своем решении всю жизнь, — наконец процедил он.
Она отодвинула свой недопитый бокал почти с такой же яростью, какая кипела внутри его.
— Не выводи меня из себя, Джон, — гневно заявила Вероника. — У меня тоже есть характер. Меня всегда что-то в тебе отталкивало.
— Ты обо мне еще и не такое узнаешь, если не…
— Хватит, Джон, — отрезала она и поднялась со своего места, поправляя сумочку на плече.
Даже в мягком свете было видно, как заострилось ее лицо — гневные складочки пролегли вдоль носа и рта Вероники. И в этот миг Фаулер ощутил какое-то противоестественное торжество, ведь в своей ярости она была так безобразна. Но даже эта внезапная уродливость не поколебала его намерений.
— Ты выйдешь за меня замуж, — отрезал он. — Сядь. Ты выйдешь за меня, даже если мне придется… — Вдруг он запнулся.
— Придется что? — В ее голосе кипел гнев.
Он покачал головой. Его угроза должна остаться в тайне.
«Норман поможет мне, — думал он с холодным ликованием. — Норман найдет выход».
Он только ухмыльнулся вслед девушке, гордо вышедшей из бара.

Целую неделю Фаулер ничего о ней не слышал. Он навел справки об этом самом Барнаби и без особого удивления узнал, что Вероника собирается — если это вообще правда — выйти замуж за юного брокера среднего достатка и средних же способностей. Ничтожество! Фаулер был просто в бешенстве. Они одного поля ягоды и, несомненно, заслуживают друг друга! Но он был все еще одержим Вероникой: она достанется только ему, и никому больше!
Однако ничто не могло изменить ее решения. Зато можно было заставить передумать Барнаби, нужно лишь время. А сейчас Норман трудился над хитроумным устройством, позволяющим воспроизводить любое освещение, — тот розоватый свет в баре так «шел» облику Вероники!
Минула целая неделя, а от Вероники не было никаких вестей. Ничего, не страшно, Фаулер мог позволить себе чуточку подождать. У него были способы держать ее на крючке. А пока он лишь наблюдал и терпеливо ждал своего часа.
Кроме того, у него имелись и другие дела. Уже были готовы к подаче на патент два новых устройства — «Волшебный замок», кодируемый отпечатками пальцев, и «Шлем-парикмахер», способный исполнить любую стрижку и, вероятно, грозящий разорением всем цирюльникам планеты. Однако тяжба по поводу «Головотрона» грозила вылиться в дорогостоящую процедуру, да и Фаулер уже привык жить не по средствам. Далеко не по средствам. Это казалось таким глупым — тратить только то, что получаешь, когда не за горами поистине сказочные богатства.
Дважды он отрывал Нормана от создания иллюзорного светильника, поручая ему мелкие задания из других областей. К тому же Норман сам по себе был большой проблемой.
Работа изнуряла его. Должна была изнурять. Это было необходимостью. Неприятной, но необходимостью. Иногда Фаулеру даже становилось немного неловко от жуткой усталости, сквозившей во взгляде Нормана. Норману приходилось несладко. Но поскольку он не мог выразить свои страдания, Фаулер утешался тем, что говорил себе: мол, это все фантазии больной совести. Легче было отмахнуться от того, что не хотелось видеть, оправдывая себя тем, что «на самом деле все это во благо».
К концу второй недели Фаулер решил больше не дожидаться Вероники. Он купил кольцо с огромным бриллиантом, чья стоимость поразила даже его самого, и в придачу к нему небольшое обручальное колечко с кругом ограненных под изумруды бриллиантиков. И, положив в карман драгоценностей на десять тысяч долларов, он отправился в город, к Веронике домой.
Дверь ему открыл Барнаби.
Как будто со стороны, Фаулер услышал свой голос:
— Э-э… Мисс Вуд дома?
Барнаби ухмыльнулся и покачал головой. Фаулер заранее знал, что ему ответят. Можно было не обращать внимания на дурацкое шестое чувство, которое настойчиво шептало на ушко, но эта глупая, довольная ухмылка может свидетельствовать только об одном. Впрочем, он не дал Барнаби произнести ни слова. Оттолкнув пораженного жениха, Фаулер влетел в квартиру.
— Вероника! — закричал он. — Вероника, ты где?
Она появилась из кухни в фартуке в складочку, на лице ее были написаны одновременно опаска и вызов.
— Кажется, тебя сюда не приглашали, Джон Фаулер, — решительно заявила она.
У него за спиной возник Барнаби и начал было что-то сердито говорить, но девушка, проскользнув мимо Фаулера, успокаивающе взяла Барнаби за руку.
— Мы поженились позавчера, Джон, — сказала она.
С удивлением Фаулер обнаружил, что кровавая пелена ярости — это вовсе не фигуральное выражение. На мгновение эта самая пелена скрыла и комнату, и молодоженов. Он едва мог дышать, настолько сильным было его бешенство.
Он достал из кармана белую бархатную коробочку, открыл и повел ею перед носом Вероники. Жидкое пламя задрожало на мириадах бриллиантовых граней, и на миг зависть проступила на лице Вероники, но потом оно стало твердым под стать алмазу.
— Думаю, тебе лучше уйти, Фаулер, — сказал Барнаби.
И в полной тишине Фаулер вышел.

Теперь в иллюзорном светильнике не было никакой нужды. Для мести понадобится нечто посерьезнее. Норман отложил в сторонку уже готовое устройство и занялся другой проблемой. Ничего страшного, когда-нибудь светильник пригодится. А сейчас в голове Фаулера уже рождались новые идеи.
Воплощение этих идей стоило недешево. Все прикинув и взвесив, Фаулер решил, что настало время выбросить на рынок чудо-окно.
До сих пор он хранил это изобретение про запас. Отчасти, наверное, потому, что опасался последствий. Будучи художником, Фаулер знал, что телепатический проектор может породить новый вид искусства. Здесь таилось столько возможностей…
Но затея с окном провалилась.
Не совсем, конечно. В окне было нечто чудесное, а люди всегда готовы покупать чудеса. Но как далеко это было от мгновенного, невероятного финансового успеха, в котором так уверен был Фаулер!.. Возможно, окно оказалось слишком чудесным. Изобретатели всегда кроются в тени, пока мир не будет готов принять их творение. Мельес в Париже начал снимать звуковое кино уже в 1890 году, но тогда это казалось волшебством вдвойне, и изобретение никого не затронуло. Так и телепатический экран — он выглядел чересчур роскошно. К тому же волшебное окно оказалось не таким простым или безопасным, как Фаулер думал. Далеко не все люди обладали достаточно дисциплинированным умом, чтобы создавать по своей воле всяческие картинки. А в качестве общедоступного развлечения окно походило на семейный фильм — воспоминания и мечты других людей невыносимо скучны, пока не увидишь в них себя.
Кроме того, данная диковинка слишком попахивала телепатией, чтобы ей доверяли. Фаулер достаточно давно жил один, а потому забыл о том, насколько опасно выдавать свои мысли другим. На своем окне он мог представлять все, что угодно. Но в обычной семье это невозможно. Попросту невозможно.
Разумеется, некоторые голливудские компании и несколько миллионеров взяли окна в аренду — продавать свое изобретение Фаулер наотрез отказался. Некая киностудия сделала снимки серии нафантазированных картин и вставила их как череду снов в историю современной Золушки, но спецэффекты достигли в те годы таких высот, что окно не стало никакой сенсацией. Даже студия Диснея могла состряпать куда более внушительные иллюзии. Оставалось лишь ждать, пока не появятся художники, проецирующие свои видения профессионально.
Еще одно окно взяла в аренду группа этнологов, которая пробовала запечатлеть на стекле воспоминания стариков, дабы воссоздать повседневную жизнь недавнего прошлого. Но картинки оказались слишком расплывчатыми и неточными, полными анахронизмов. Они требовали такой тщательной перепроверки, что теряли всякую ценность. Отсюда можно было сделать вывод: средний ум слишком недисциплинирован, чтобы выступать проектором. И волшебное окно на поверку оказалось хоть и дорогой, но всего лишь игрушкой.
Доходов оно не принесло. Правда, для Фаулера окно таило в себе еще одно свойство, куда более важное, чем деньги…
Одним из свадебных подарков Веронике и Барнаби стало именно телепатическое окно. Оно пришло по почте, анонимно. Вероника и Барнаби не могли не заподозрить подвоха. Впрочем, как бы то ни было, молодая пара решила оставить окно себе. Благодаря работе моделью Вероника вращалась в достаточно обеспеченных кругах, да и у Барнаби было несколько богатых друзей. Любой из них мог взять в аренду окно и прислать молодоженам в качестве подарка. Кроме всего прочего, обладание таким окном резко поднимало их вверх по социальной лестнице. Поэтому Вероника и Барнаби решили не заглядывать дареному коню в зубы. И окно осталось у них.
Они не знали, но могли подозревать… Над созданием данного конкретного окна Норман трудился в течение многих изнурительных часов, а Фаулер все это время стоял над ним, подгоняя его постоянными приказами.
Когда новинка провалилась на рынке, Фаулер не больно-то расстроился. Существуют и другие способы заработать денег. Пока в его распоряжении Норман, он свободен от обычных законов спроса и предложения. Привычные рамки уже не ограничивали Фаулера… Да и как они могут удержать человека, в чьем распоряжении находится неограниченный запас денег и ресурсов? От провалов Фаулер никогда по-настоящему не страдал. Страдать приходилось Норману.
К вящему своему сожалению, Фаулер не мог наблюдать за тем эффектом, который оказывал его подарок. Для этого ему бы пришлось стать незаметной тенью в квартире молодоженов. Но, зная Веронику, он мог строить догадки.
Вся задумка строилась на банальном принципе: дай ребенку нож, и он обязательно порежется.
Сначала Фаулер собирался создать окно, которое бы передавало его идеи, замаскированные под мысли влюбленной парочки. Но тут же его осенило: образы, таящиеся в головах несчастных молодоженов, могут быть куда опаснее.
— Впрочем, они ведь и так разбегутся годика через два… — сказал он себе, прокручивая в уме возможности телеокна. Он не искал себе оправданий — он в них уже не нуждался. Теперь Фаулер просто перебирал возможности. — Оба глупы, оба эгоистичны. Из такого материала хорошей семьи не создашь. Это будет совсем просто…
У каждого человека в голове таится необузданный дьявол. Все, что проходит через фильтр бессознательной цензуры, мы держим под контролем. Но на нижних уровнях психики и речи нет о морали.
Норман создал телепатическое окно, на котором иногда всплывали образы, вытащенные прямиком из глубин подсознания.
Разумеется, данным окном можно было управлять — большую часть времени оно ничем не отличалось от обычного телеокна. Но стоило Фаулеру пожелать, и стекло, переключившись в новый режим, становилось в двадцать раз чувствительнее.
Перед тем как задействовать его в первый раз, он позвонил по видеофону Веронике. Вечерело. Телеокно в изысканной рамке было установлено прямо напротив видеофона, чтобы любой позвонивший сразу мог убедиться в достатке семьи Барнаби.
К счастью, на звонок ответила Вероника, хотя за ее спиной был виден и Барнаби. Муж Вероники бросил было любопытный взгляд на видеофон, но, увидев на экране Фаулера, сразу изменился в лице. Да и взгляд Вероники из вежливого превратился в сердитый, когда она узнала звонившего.
— Ну?
Фаулер усмехнулся.
— Да так, просто хотел узнать, как у вас дела.
— Спасибо, отлично. Все?
Фаулер пожал плечами.
— Если хочешь, то все.
— До свидания, — отрезала Вероника и оборвала связь.
Экран погас, и Фаулер ухмыльнулся. Ему всего-то нужно было напомнить Веронике о себе. Затем он нажал на кнопку, включающую чудесное окно, и стал ждать.
Он не знал, что будет дальше. Но что-то определенно должно случиться. Фаулер надеялся, что его звонок напомнит Веронике о роскошных бриллиантах, которые он принес в последний раз. Еще он надеялся, что на окне появится образ драгоценностей, четкий, как отражение в тихой воде, и мерцающий ярким светом. На первый раз этого хватит, чтобы расстроить Барнаби. А жаркая ссора настраивает на дурное даже самый благородный ум. Молодожены придут в ужас, увидев на окне насилие и сокровенные картины ненависти, кроющейся в подсознании. Может, в огромном стекле Вероника отразится задушенной. Может, Барнаби увидит на своем лице кровь, сочащуюся из глубоких царапин, которые нанесла его ненаглядная…
Фаулер удобно расположился в кресле, наслаждаясь мечтами.
На это может понадобиться время. Возможно, годы. Но Фаулер был готов ждать.
Это заняло куда больше времени, чем он предполагал. Медленно, очень медленно проникал яд в семью Барнаби. Но в то же время по жилам Фаулера также растекалась отрава. Яд просочился настолько глубоко, что Фаулер даже не чувствовал его. Он вплотную подошел к последней черте.
Фаулер так и не смог определить, в какой день и час он возненавидел Нормана лютой ненавистью.
Наверняка владелец курицы, несущей золотые яйца, живет в постоянном страхе. Каждый день он заглядывает в курятник, опасаясь обнаружить там обычное белое яйцо, годное лишь для омлетов или выведения цыплят. Однако от наваждения ему не уйти, ведь он не может покинуть дом, в страхе потерять свое сокровище…
Норман был пленником, но этот пленник сковал своего тюремщика. Они были скованы одной цепью. Если Фаулер уедет надолго, Норман выздоровеет. Эта неминуемая опасность отметала любые поездки. И слуг Фаулер не мог завести — он жил со своим узником один на один. Иногда он представлял Нормана змеей, чьи ядовитые зубы, как только они отрастут, надо немедленно вырывать, раз за разом. Но сами железы, содержащие яд, удалять нельзя, поскольку это может повлечь за собой смерть золотой курицы. Подобное смешение образов недвусмысленно указывало на состояние ума Фаулера.
Он был таким же пленником в своем доме, как и Норман.
В последнее время Фаулер давал Норману поручения просто в целях безопасности, уже нисколько не думая о коммерческой ценности. А тот постепенно набирался сил. Норман все еще не мог связно излагать свои мысли, но говорил теперь гораздо чаще. И все яснее проглядывало его желание донести до Фаулера какую-то важную информацию.
Конечно, Фаулер догадывался, о чем так хочет поведать ему Норман. О том, как его можно излечить. И похоже, Норман наивно считал, что стоит ему облечь эту информацию в слова, как Фаулер немедленно окажет ему всю необходимую помощь.
Когда-то подобное наивное доверие могло тронуть Фаулера. Когда-то, но не сейчас. Он слишком долго и слишком безжалостно пользовался Норманом, и теперь ему оставалось только ненавидеть — либо Нормана, либо себя. По привычке он переносил свою вину на пленника и наказывал его за это. Таинственное происхождение Нормана, его таинственные возможности — эти загадки уже не беспокоили Фаулера. Наверное, затуманенный мозг пленника где-то замыкает, и отсюда рождаются гениальные идеи. Фаулер просто принимал это и использовал.
Вполне вероятно, существовали какие-то правила, определяющие, что может и что не может сделать Норман, но правила эти Фаулер так и не смог понять. А потом и вовсе махнул на них рукой. Норман создавал невероятно сложные механизмы, но пасовал перед простейшими задачами.
Также обнаружилось еще одно умение Нормана — он мог безошибочно находить потерявшиеся в доме вещи. Фаулер выяснил это совершенно случайно и весьма порадовался своему открытию: после таких поисков Норман буквально валился с ног. Когда не удавалось придумать ничего другого, а у Нормана оставалось слишком много сил и ясности рассудка, Фаулер просто говорил ему, что где-то потерял часы, книжку или отвертку, и отправлял Нормана на поиски.
Но потом случилось нечто весьма странное и страшное, после чего Фаулер перестал давать Норману подобные поручения. Как-то раз он приказал Норману найти папку с довольно важными бумагами. Норман прошел к себе и закрыл дверь. Долгое время его не было. Наконец Фаулер, потеряв терпение, крикнул Норману, чтобы тот выходил.
Ответа не последовало. После третьей попытки докричаться до пленника Фаулер открыл дверь и заглянул в комнату. Она была пуста. В комнате не было окон, и выбраться из нее можно было только через дверь. Но Фаулер мог поклясться, что Норман не выходил.
В панике он перерыл всю комнату, тщетно окрикивая пленника. Он обыскал весь дом в спешке и нарастающем ужасе. Нормана не было ни на кухне, ни в гостиной, ни в подвале — нигде.
Фаулер был уже на грани нервного срыва, когда дверь в комнату Нормана распахнулась и оттуда, слегка пошатываясь, появился пропавший. Его лицо было бледным и бессмысленным от усталости, но в руках он держал папку.
После этого Норман проспал три дня кряду. И Фаулер больше никогда не пользовался поиском вещей для усмирения пленника.
Шесть месяцев прошли без каких-либо значительных событий, и Фаулер послал Нормана работать над дополнительным устройством для волшебного окна Барнаби. Подкупленная приходящая служанка снабжала Фаулера новостями, кроме того, он старался быть в курсе всех сплетен от их общих друзей. Было ясно, что семью Барнаби сотрясает больше свар и пререканий, чем обычную супружескую чету, но распадаться она пока не собиралась. Волшебного окна было недостаточно.
Норман придумал незаметное приспособление, испускающее ультразвуковые волны, которые вызывали раздражительность и нервное напряжение. Служанка тайком пронесла его в квартиру. Новости, которые стали поступать после этого, куда больше понравились Фаулеру.
В целом на всю затею ушло три года.
А решила исход дела та самая подсветка, которая пришла в голову Фаулеру после достопамятной встречи, когда Вероника впервые рассказала о Барнаби.
Норман работал над прибором довольно долго. Светильники были сделаны чрезвычайно тонко. Чтобы получить нужный оттенок, пришлось изучить цвет кожи Вероники, обои в квартире, расположение окон. У Нормана была масштабная модель комнат, в которых брак Барнаби катился к разводу. Очень долго он думал, под каким углом должен падать свет, чтобы получился наихудший эффект. И конечно, это все надо было делать очень осторожно, ведь нельзя было допустить, чтобы замену светильников в доме заметили.
Наконец с помощью горничной все было сделано как надо. И теперь Вероника, приходя домой, становилась уродиной.
В новом свете она выглядела осунувшейся и усталой. Он подчеркивал каждую ее морщинку и все несовершенства. Ее кожа казалась землистой. Новый свет заставил Барнаби гадать, как он раньше мог считать эту женщину красивой.
— Это ты виноват! — заходилась в истерике Вероника. — Это ты во всем виноват и сам это прекрасно знаешь!
— При чем тут я? — надменно ответил Фаулер.
Он с трудом сдерживал улыбку, уголки рта так и норовили приподняться.
Экран видеофона разделял их, словно оконное стекло. Вероника склонилась к аппарату. От крика у нее на шее вздулись вены. Раньше он этого не замечал. Может, это появилось у нее от постоянных скандалов этих трех лет? Еще он впервые увидел тонкие вертикальные бороздки между ее бровями. После замужества Фаулер видел Веронику всего раза два. Когда ему хотелось повидать ее, он пользовался волшебным окном — так было гораздо приятнее и безопаснее.
Сейчас перед ним было почти незнакомое лицо, незнакомая женщина. У Фаулера мелькнула мысль, что во всем виновато обезображивающее освещение. Но потом он заметил людей за спиной Вероники и понял, что она звонит из аптеки. Перед ним была реальность, а не иллюзия. Перед ним была настоящая Вероника, такая, какой ее сделали они с Норманом.
— Ты сделал это! — обвиняла она. — Не знаю как, но ты сделал это…
Когда она позвонила, Фаулер как раз читал газету. Теперь он незаметно заглянул в раздел светской хроники и обнаружил, что накануне вечером известная модель агентства «Кори» и ее муж-брокер вдрызг разругались при большом скоплении народа.
— Так что же все-таки случилось? — мягко спросил Фаулер.
— Не твое дело, — рявкнула Вероника, продемонстрировав типичную женскую логику. — Не прикидывайся, будто не знаешь! Без тебя тут не обошлось, и тебе это отлично известно. Без тебя и твоего полоумного Нормана. Думаешь, я не догадалась? Все эти ваши глупые фокусы… Я знаю, вы что-то смастерили…
— Вероника, у тебя истерика.
Конечно, у нее была истерика. Истерика, приправленная всегдашней убежденностью в том, что никакие неприятности не могут произойти по ее вине. Совершенно случайно со своими истерическими обвинениями Вероника попала в точку, но это не имело значения.
— Он тебя бросил? Да?
В ее взгляде была ненависть. Тем не менее она кивнула.
— Это твоя вина, и ты мне поможешь. Мне нужны деньги. Мне…
— Хорошо, хорошо. Ты несешь бред, но я помогу. Ты сейчас где? Я подъеду, мы выпьем и поговорим. Все не так страшно, как кажется, крошка. Он тебе не пара. Ни о чем не волнуйся. Я буду через полчаса, и мы продолжим разговор, начатый три года назад.
Отключив видеофон, Фаулер отстраненно подумал, что не во всем покривил душой. Как ни странно, он все еще хотел жениться на Веронике. Его отталкивали ее новое лицо с сердитыми морщинами и шея с вздувшимися венами, но отбросить навязчивую идею он не мог. Фаулер три года добивался этого и теперь хотел жениться на Веронике Барнаби не меньше, чем когда-то на Веронике Вуд. А потом… Впрочем, не стоит загадывать на будущее.
Однако кое-что его пугало. Вероника оказалась не так глупа, как он решил в тот день, когда был вынужден позвать ее помочь с Норманом. Она слишком много видела, слишком много поняла, слишком много запомнила. Это было опасно. Нужно было выяснить, что же она думает о нем и Нормане.
Надо заставить ее молчать, так или иначе.
Тут Норман до боли четко произнес:
— Должен сказать тебе… должен…
— Нет, Норман, — поспешно перебил Фаулер. — Надо работать. У нас нет времени на разговоры.
— Не могу работать. Нет, должен тебе сказать…
Норман умолк, поднял трясущуюся руку к глазам и скривился, глядя на собственную ладонь. На лице его отразились отчаянные усилия и мольба. Сила, таинственным образом возвращающаяся к нему временами, сейчас почти вернула Нормана в мир людей. Пустота его лица порой наполнялась почти узнаваемой индивидуальностью.
— Не сейчас, Норман! — Фаулер услышал тревогу в собственном голосе. — Ты мне нужен. Потом мы разберемся, что ты мне хочешь сказать. Но не сейчас. Я… послушай, мы должны исправить систему освещения для Вероники. Я хочу, чтобы свет ее красил. И мне это нужно быстро, Норман. Тебе придется заняться этим прямо сейчас.
Норман смерил его пустым взглядом, и Фаулеру это не понравилось. Он отвел глаза и стал смотреть на лоб Нормана, терпеливым голосом повторяя инструкции.
Там, за этим безликим фасадом чистого лба, должно быть, билось в застенках живое существо, тщетно пытаясь освободиться… Фаулер с отвращением отбросил эту дикую мысль, еще раз повторил приказ и поспешил из дома. Вероника ждет.
Но взгляд Нормана преследовал его весь день, пока Фаулер был в городе. Темный, пустой, отчаянный взгляд… Взгляд узника, запертого в темнице под сводом черепа, в тошнотворно замкнутом пространстве. И сколько он ни кричит, никто его не услышит… Однако пленник становится слишком сильным. В конце концов, загрузить его работой будет только милосердием: от усталости он снова впадет в оцепенение и забудет о своей жалкой доле.
Вероники на условленном месте не было. Фаулер целый час просидел в баре. Потом позвонил ей домой, но никто не ответил. Он позвонил и себе, но там вроде тоже никого не было. Фаулера охватила тревога, объяснить которую он не мог. Волнуясь все больше, он отправился домой.
Вероника ждала его на пороге.
— Вероника! Я прождал битый час! Что такое?
Она улыбнулась. В ее улыбке читалось торжество, но ни одно слово не слетело с ее губ.
Фаулер ворвался в дом, оставив Веронику на крыльце. Его преследовало ощущение, будто случилось что-то страшное. Почти машинально он позвал Нормана. Похоже, подсознание, опередив разум, первым догадалось, где скрывается самая большая опасность. Возможно, Вероника и глупа, но он забыл, какими хитрыми бывают тупицы. Сложить два и два ей было по силам. И ей вполне хватало ума вычислить причины и действовать логично, когда от этого зависело ее благополучие.
Но сегодня она просто превзошла себя.
Норман лежал на кровати в комнате без окон, и на лице его не отражалось ровным счетом ничего. Какие-то умственные и волевые усилия истощили его так, что он потерял остатки разума. Что послужило тому причиной? Неужели Вероника поставила перед ним какую-то новую задачу — совершенно неразрешимую? Уж Фаулер-то здесь точно был ни при чем. Работа, над которой по его заданию Норман трудился час назад, никак не могла довести его до такого состояния.
Но стал бы Норман подчиняться кому-либо кроме Фаулера? В прошлый раз он проигнорировал приказы Вероники. И не сбежал только потому, что Фаулер твердо велел ему вернуться… Хотя стоп! Она же его уговорила. Фаулер начал припоминать. Она не могла командовать, но могла уговорить безликого гостя послушаться ее. Это был действенный способ. И она об этом знала.
Что же за задание она дала Норману?
Фаулер бегом кинулся в гостиную. Вероника по-прежнему стояла в дверях. Она ждала.
— Что ты сделала?
Она улыбнулась и ничего не сказала.
— Что произошло?! — выкрикнул Фаулер. — Отвечай, Вероника! Что ты сделала?
— Я поговорила с Норманом. Я… попросила его сделать для меня кое-что. Вот и все. До свидания, Джон.
— Стой! Ты не можешь так просто уйти! Мне надо знать, что случилось. Я…
— Узнаешь. — Вероника снова растянула губы в тонкой улыбке и закрыла дверь.
Фаулер услышал, как ее каблучки пару раз стукнули по дорожке, и все. Вероника ушла, и он ничего не мог с этим поделать.
Он не знал, что она сделала. Фаулер был в ужасе. Она говорила с Норманом — а сегодня Норман был почти вменяем. Если она задала нужные вопросы, то могла узнать почти все. Все о магическом окне, об ультразвуке, об освещении… О самом Нормане. И даже… И даже о некоем оружии, которое Вероника сможет использовать против Фаулера. Норман его соорудит, если ему прикажут. Он всего лишь механизм. Он не может мыслить, только подчиняться.
Значит, у нее может быть оружие. Но какое? Фаулер никогда не знал, на что способен ум Вероники. И теперь он не мог себе представить, какой способ мести она предпочла бы, получив в свое распоряжение такую всемогущую силу, как изобретательский дар Нормана. Фаулера вообще никогда не интересовал ее ум. Он не догадывался, что за существо скрывается в ее черепной коробке, так же как и что за пленник живет в голове Нормана. Единственное, что он знал наверняка о создании, обитающем в Веронике, — что эта тварь способна гаденько ухмыляться. И эта мысль бесила Фаулера.
«Узнаешь», — сказала перед уходом Вероника. Но прошло несколько дней, прежде чем он понял, что она имела в виду. Впрочем, даже тогда он не был уверен, что во всем виновата она. Все эти неприятности могли быть и несчастливым совпадением. Найти Веронику в городе он не смог, сколько ни пытался. Однако ему все время чудилось, что она следит за ним, что, если очень быстро обернуться, он успеет увидеть ее.
«Вот так и работает колдовство вуду, — в ярости сказал он себе. — Человек, который знает об угрозе, может сам запугать себя до смерти…»
Нет, в его случае смерти можно было не бояться. Это уж точно не входило в планы Вероники: убить врага, тем самым дав ему уйти. Она знала, чем сразить Фаулера — выставив его на посмешище.
Возможно, все происходящее было всего лишь чередой совпадений. Однажды он споткнулся и шлепнулся, как клоун, до упаду рассмешив очередь за билетами на поезд. При одном воспоминании об этом у Фаулера начинали гореть уши. В другой раз, хлопоча о патенте, он три раза подряд по-дурацки оговорился, когда хотел произвести впечатление на одного конгрессмена и его надутую индюшку-жену. А на обеде у Билтморов он ронял все, к чему притрагивался, — тарелки, вилки, бокалы. В конце концов все в комнате уставились на Фаулера, а метрдотель явно вознамерился выставить его за дверь…
Это было похоже на бомбу замедленного действия. Фаулер никогда не знал, что, когда и где с ним произойдет в следующий раз. И убеждал себя, что чистый, тонкий издевательский смех Вероники, который он слышит каждый раз, когда собственное тело подводит его и выставляет дураком, — это лишь игра воображения.
Фаулер пытался выбить правду из Нормана.
— Что ты сделал? — кричал он в пустое, безмолвное лицо. — Что она велела тебе? Ты что-то намудрил с моими синапсами, да? Чтобы она могла перехватывать управление моим телом, когда ей вздумается? Что ты сделал, Норман?
Норман молчал.
На третий день Вероника позвонила. У Фаулера аж колени ослабли от облегчения, когда на экране видеофона проявились ее черты. Однако, не дав ему и рта раскрыть, она отчеканила:
— Так, Джон. У меня есть только минута на тебя. Я просто хотела сообщить, что со следующей недели я возьмусь за тебя всерьез. Все, Джон. Пока.
Больше лицо Вероники на видеофоне не появлялось, сколько бы Фаулер ни колотил по нему, как бы сильно ни нажимал на кнопки, набирая ее номер. Вскоре он в полном изнеможении упал на стул и уставился в стену. Ему стало по-настоящему страшно…
Уже давненько Фаулер не знал горя, которому не мог бы помочь Норман. А сейчас Норман действительно не мог помочь. Он был не способен или не хотел создавать защиту от неизвестной угрозы. Также не способен он был и намекнуть Фаулеру, что же за оружие он, Норман, вложил в прелестные ручки Вероники.
Это мог быть всего лишь блеф, однако Фаулер не мог рисковать. Он сильно изменился за эти годы, гораздо сильнее, чем сам предполагал до сих пор. Когда-то его мозг был достаточно гибок, чтобы встречать угрозу без паники и находить способ защититься. Но не сейчас. Фаулер слишком долго зависел от Нормана, решающего за него все проблемы. Он оказался беспомощным. Разве что…
Фаулер рассмотрел эту идею, однако тут же отбросил ее как несостоятельную. За последнюю неделю она часто приходила ему в голову, но осуществить ее было совершенно невозможно. Совершенно…
Он пошел в комнату без окон, где тихо сидел Норман, устремив взгляд в пустоту. Фаулер просунул голову в дверь и посмотрел на пленника. Там, в черепе этого человека, скрывался секрет более ценный, чем все его изобретения. Мозг, разум, исток. Загадочный каприз природы, заставивший курицу нести золотые яйца.
— Ты используешь какую-то часть мозга, не работающую у других, — задумчиво проговорил Фаулер.
Норман не шелохнулся.
— Возможно, ты выродок. Возможно, мутант. Но в твоей голове есть что-то вроде термостата. Включишь его, включается и твой мозг. Мы с тобой используем разные центры мозга. Ты как мотор на холостом ходу. Включается турбонаддув, и твой мозг начинает работать по непонятным мне законам логики. Я вижу результат, но не знаю, как ты его достиг. Если бы я знал…
Он замолчал, уставившись на макушку понурившегося Нормана так пристально, будто мог разглядеть, что у него там внутри.
— Если бы я только узнал твою тайну, Норман! Тебе она только во вред. А я, с твоим секретом и моим разумом, мог бы столько всего сделать…
Даже если Норман и слышал, он не подавал виду. Но Фаулера вдруг обуяла жажда деятельности.
— Я это сделаю! Надо попробовать. Все равно терять нечего! Я заперт в этом доме с тех самых пор, как это началось, а теперь и Норман помочь не может. По крайней мере стоит попробовать.
Он стал трясти молчащего пленника за плечо.
— Норман, проснись. Проснись же! Норман, ты слышишь меня? Проснись, Норман, нас ждет работа.
Очень медленно, как будто из далекого путешествия, пленник вернулся в свою тюрьму, съежился в костяной клетке черепа и уставился на Фаулера бессмысленным взглядом из глубоких глазниц.
И тут Фаулер с ужасом понял, что до нынешней минуты он в упор не замечал самого очевидного решения. Норман мог это сделать. Фаулер почти не сомневался. Мог и даже должен был. К такой развязке они шли с той самой минуты, когда несколько лет назад Норман позвонил в дверь. Чтобы это понять, понадобилась Вероника и вся эта передряга. Но сейчас настало время для последнего чуда.
Фаулер станет самодостаточен.
— Скоро ты славно отдохнешь, Норман, — мягко начал он. — Ты мне поможешь… научиться думать, как ты. Понимаешь, Норман? Ты знаешь, что заставляет твой мозг работать так, как он работает? Я хочу, чтобы ты меня научил, как это делается. А потом ты уйдешь на каникулы, Норман. Долгие, сказочные каникулы. Больше ты мне не будешь нужен, Норман.
Норман работал целые сутки без отдыха. Фаулер наблюдал за ним, сдерживая нарастающее волнение. Ему казалось, что его пленник не меньше его самого захвачен последним и, пожалуй, главным заданием. Он все время что-то бормотал над замысловатой проводкой для какого-то механизма. Эта штука чем-то напоминала незамкнутую многоугольную раму с подвижными сочленениями. Норман обращался с ней предельно осторожно. Время от времени он отрывался от своего занятия и, казалось, хотел что-то сказать, чему-то возразить. Но Фаулер безжалостно приказывал ему вернуться к работе.
В законченном виде конструкция смахивала на тюрбан, как раз впору какому-нибудь султану. На лбу даже сиял драгоценный камень размером с фонарь-налобник, причем он действительно испускал свет. К нему тянулись все провода, и камень, сидящий в сплетении проводов надо лбом, испускал мягкое голубоватое сияние. Что его питало — непонятно. Фаулер подумал, что камень похож на медленно моргающий глаз. Глаз глубокомысленно смотрел на него из рук Нормана.
В последний момент Норман едва не передумал. Его лицо посерело от усталости, но он склонился, не давая Фаулеру тюрбан. Почувствовав себя Карлом Великим, Фаулер нетерпеливо выхватил механизм и водрузил себе на голову. Норман с неохотой нагнулся, чтобы поправить.
Чудесная минута предвкушения…
Тюрбан оказался легким как перышко, но там, где он прикасался к коже головы, она чуть-чуть болела, как будто кто-то тянул за волосы. Боль все росла. Тут Фаулер осознал, что дело не только в волосах…
Не только в волосах, но и в мозге…
Не только…
Сквозь туман, расползшийся по комнате, проступило приближающееся встревоженное лицо Нормана. Он почувствовал, как кто-то поднял электрический венец. Ослепленный дикой болью, Фаулер смущенно смотрел на Нормана. Тот морщился.
— Нет. Нет… неправильно… ты… неправильно.
— Я не прав?
Фаулер качнул головой, и боль отступила. Осталось только сладостное предвкушение и нетерпеливое разочарование от отсрочки. В любой момент что-то могло помешать им: например, Вероника отколет какой-нибудь новый фокус, и все будет потеряно…
— Что неправильно? — Фаулер пытался обуздать свое нетерпение. — Я? В чем я не прав, Норман? Что-нибудь случилось?
— Нет. Неправильно… ты.
— Подожди-ка. — Фаулеру уже приходилось решать такие загадки. — Так, я не прав? В чем? — Он огляделся по сторонам. — Неправильная комната? — наугад выпалил он. — Неправильный стул? Неправильное подключение? Я должен чем-то помочь? — Последний вопрос вроде бы вызвал какой-то отклик. — Как помочь? С проводами? Я должен делать что-то, когда надену шлем?
— Думать! — выпалил Норман.
— Я должен думать?
— Нет, неправильно. Думать неправильно.
— Я неправильно думаю?
Норман в отчаянии отмахнулся и двинулся в комнату, захватив с собой тюрбан.
Фаулер потер лоб, где надавили провода, и задумался о случившемся. Думать неправильно. Чушь какая-то! Он посмотрел на свое отражение в экране видеофона, отлично замещающем зеркало, потрогал красный след от проводов и тихо сказал себе: «Мышление. Что-то зависит от мышления. Что же?» Очевидно, тюрбан изменял ход его мыслей, приоткрывал дверцу, за которой таились иные законы, управляющие разумом Нормана.
Фаулер подумал, что, возможно, это как-то связано с тем, что сначала шлем стал как будто тянуть волосы, потом череп, а потом и мысли — словно кто-то гладил против шерсти. Но разгадать эту загадку Фаулер не мог. Он так устал. Все эмоциональное напряжение последних дней, угроза, по-прежнему висящая над ним, трепет перед недалеким будущим… Нет, сейчас он не в силах ни в чем разобраться. Оставим это Норману. Норман и решит эту задачу — им обоим во благо.
Так и произошло. Через несколько минут Норман вышел из своей каморки с новым, более высоким и круглым тюрбаном, светящаяся точка на нем стала более насыщенно-синей. Твердой походкой он направился к Фаулеру.
— Ты… думаешь неправильно, — с поразительной четкостью произнес он. — Очень… очень стар. Не измениться. Думаешь неправильно!
Он тревожно посмотрел на Фаулера, и тот в ответ уставился на Нормана, ища в его глубоко посаженных глазах ключ к смыслу, скрытому в запертых камерах черепа.
— Думаю неправильно, — откликнулся Фаулер. — Очень… стар? Не понимаю. Или понимаю? Ты хочешь сказать, что мой разум утратил гибкость? — Он вспомнил мучительный момент, когда все процессы в мозгу будто пытались повернуть вспять. — Но тогда же он вообще не будет работать!
— Ага, — уверенно заявил Норман.
— Но если я слишком стар…
К возрасту это не имело никакого отношения. Не так уж стар был Фаулер. Просто все его мысли остановились, когда появился Норман. Он глубоко увяз в потворстве своим прихотям, и сейчас его мозг отказался принимать ответ, предлагаемый тюрбаном.
— Я не могу измениться, — в отчаянии выкрикнул он Норману. — Если бы я додумался до этого, когда ты только пришел, до того, как закостенел мой мозг…
Норман протянул тюрбан светящейся точкой к себе, и синеватый блик затанцевал на его лице.
— Этот будет работать, — сообщил он уверенно.
С запоздалой осторожностью Фаулер отодвинулся.
— Подожди-ка. Мне надо сначала узнать побольше… Как он действует? Ты не можешь сделать меня моложе, а я не хочу, чтобы над моим мозгом ставили эксперименты. Я…
Норман не слушал. Быстрым, уверенным движением он натянул электронный венец на Фаулера.
И вновь ощущение, будто какая-то сила рвет волосы, разрывает кожу, череп и мозг… А потом — на полу мгновенно сгустились тени, на секунду в восточных окнах блеснуло солнце — и мир погрузился во тьму. Тьма подмигнула, стала лиловой, багрово-красной, обернулась светом…
Фаулер не мог шевельнуться. Он отчаянно пытался сбросить тюрбан, но что бы ни приказывал мозг, это не вызывало ни малейшего отклика в скованном теле. Он все так же стоял перед зеркалом, и синий свет все так же многозначительно подмигивал ему. Но все двигалось так быстро, что он не успевал понять, свет это или тень, ни расплывчатых движений, отражающихся в зеркале, ни того, что с ним происходит.
Это было вчера, и неделю назад, и год назад — Фаулер точно не знал. «Ты не можешь меня сделать моложе». Он смутно помнил, как когда-то сказал эти слова Норману. Мысли лениво ворочались где-то в глубине разума, верхние слои которого что-то срезало один за другим, час за часом, день за днем. Норман мог сделать Фаулера моложе. Мог сделать и делал. Норман тянул его назад в то время, когда мозг Фаулера был достаточно гибким, чтобы магический тюрбан открыл ему дорогу к гениальности.
Расплывшиеся пятна в зеркале — это люди, двигающиеся с нормальной скоростью — он сам, Норман, Вероника — вперед во времени. А Фаулер возвращался в прошлое, никем не замеченный. Однако дважды он видел, как по комнате проходил Норман, нормальным шагом. Похоже, что-то искал. На глазах у Фаулера Норман залез рукой за подушку на стуле и вытянул помятую папку для бумаг — ту самую, за которой Фаулер когда-то послал своего пленника, и тот исчез из запертой комнаты.
Значит, Норман и раньше путешествовал во времени. То есть его способности еще более велики и невероятны, чем думал Фаулер раньше. И теперь он, Фаулер, станет таким же могущественным, когда в голове у него снова прояснится и прекратится это слепящее мерцание.
Ночь и день мелькали, словно взмахи черного крыла. В точности как описывал Уэллс. Взмахи, которые гипнотизировали крыла. Взмахи, которые оставляли Фаулера ослепленным и оглушенным…
Норман с папкой в руках поднял голову, и на мгновение Фаулер встретился взглядом с его отражением в зеркале. Потом Норман отвернулся и ушел в другое время, к новой встрече, которая затем приведет к этой же, и так раз за разом по сужающейся спирали, суть которой не понять никому…
Это не имело значения. Важно было только одно. На мгновение ясность мысли почти вернулась к Фаулеру, и он уставился на свое отражение в зеркале. Его лицо было так похоже на лицо Нормана…
Ночь и день взмахами крыла проносились мимо, а Фаулер стоял в этом безвременье беспомощный, неподвижный. С ужасом глядя на свое отражение в серой дымке утекающего времени, он знал, кто такой Норман.
Но потом его одолел милосердный сон, и больше Фаулер ничего не знал.
В мозге есть центры, которые для человека, каков он сейчас, бесполезны. Только в далеком будущем мы возмужаем настолько, чтобы совладать с этим могуществом. Человек из нашего времени может разгадать, как включить эти центры. И если он достаточно глуп, он повернет ключ и откроет дверцу к ним.
Но затем он уже ничего не сможет сделать.
Ведь современный человек недостаточно силен, чтобы справиться с необъятной энергией, необходимой для включения этих центров. Перегруженные цепи головного мозга и психика не продержатся и секунды. А потом энергия захлестнет активированные центры мозга, которые не должны использоваться еще лет тысячу, пока не появится новое человечество. И как только распахнутся врата мозга, эта энергия разрушит каналы, сожжет соединения, разорвет связи между нейронами.
Тюрбан на голове Фаулера накалился добела и исчез. То, что когда-то случилось с Норманом, происходило и с ним. Ослепительное открытие, осушение, истощение…
Он распознал лицо Нормана, отразившееся в зеркале рядом с его — оба бледные от истощения, оба оглушенные и опустошенные. Фаулер знал, кто такой Норман, что им двигало, по какой жестокой иронии он имел полное право эксплуатировать Нормана. Но теперь было уже слишком поздно менять будущее и прошлое.
Время все медленнее взмахивало крылами. И минувшее возвращалось — круг вот-вот замкнется. Воспоминания мерцали в голове Фаулера все более размыто, как день и ночь, как туманный, бесформенный мир, что только и оставался для него.
Ему было так холодно и плохо — неясно, невыносимо, не по-человечески плохо. Слабость проникала в кровь и кости, отдавалась в голове и сердце. Очертания окружающих предметов расплывались, будто в тумане. Зато он видел нечто… совсем иное и видел это с головокружительной ясностью, объяснения которой не было. Теперь он различал причины и следствия так же четко, как раньше видел траву и деревья. Но все это словно бы принадлежало иному миру, далекому, равнодушному.
Ему нужна помощь. Ему необходимо что-то вспомнить. Что-то очень важное. Он должен найти помощь, сконцентрироваться на том, что может его излечить. Излечиться можно, он знал это, чувствовал сердцем. Но ему нужна была помощь.
Перед ним выплыли очертания двери. Без единой мысли он полез в карман. Но у него не было кармана. На нем был новый костюм из блестящей ткани и без карманов. Нужно постучать, позвонить. Он вспомнил…
Лицо в зеркале. Его лицо? Но и тогда оно менялось, так облако, заслоняя солнце, отнимает жизнь, цвет и душу пейзажа. Как амнезия стерла его разум, так и физическая усталость сковала его тело — травматический шок от путешествия во времени, сквозь взмахи черных крыльев, стер черты его лица, оставив только матрицу, основу, лишенную всякой индивидуальности. Это было не его лицо. У него вообще не было лица, как и не было памяти. Он знал только, что за знакомой дверью, перед которой он стоит, ему помогут. Он должен спасти себя из замкнувшейся вечности.
На этом последние обрывки памяти и сил оставили его.
Снова звонок отозвался короткой трелью… Снова круг замкнулся.
Снова безликий человек ждал, когда Джон Фаулер откроет дверь.

Мокрая магия

Это случилось в Уэльсе. Где же еще обитать Фее Моргане? Хотя Артур Вудли, конечно, оказался там вовсе не в поисках сказочной волшебницы. У него была совершенно другая цель. Спасти свою шкуру.
Скалистые вершины гор окутывал густой желтоватый туман, но две «штуки», преследовавшие Вудли, упорно висели на хвосте его самолета-разведчика. Пытаясь от них оторваться, он уже перепробовал все известные ему маневры. От напряжения его красивое мужественное лицо прочертили морщины. «Так нечестно, — думал он. — Этот драндулет не создан для воздушного боя. Как и его пилот, если уж на то пошло. Очень неспортивно со стороны немцев нападать на самолеты, сконструированные для перевозки пассажиров».
Ж-ж-ж!
Очередь трассирующих пуль прошла на волосок от шлема Вудли. Почему эти «штуки» не хотят оставить его в покое? Он на встречу не напрашивался. Если бы он знал, что в небе Уэльса рыщут вражеские самолеты, то полетел бы в противоположном направлении, причем очень быстро. Ж-ж-ж! — еще очередь. «Штуки» не отставали, хоть тресни. Вудли бросил самолет в опасное пике, надеясь скрыться в тумане.
Черт возьми, в Голливуде все было гораздо проще. Вудли невесело усмехнулся. Когда он участвовал в воздушных боях на съемках фильма «Боевые эскадрильи» компании «Парадокс», у него хотя бы был подходящий самолет. Например, «Спитфайр» или Р-38. И он мог…
Тра-та-та!
Черт и еще раз черт! Так он долго не продержится. Пилоты «штук» легко разгадывали все трюки Вудли. Донг! Каждое попадание пули в бронеплиту пилотского кресла отзывалось гулким звоном, напоминая о том неприятном факте, что здесь не Голливуд и немцы стреляют отнюдь не холостыми.
Тра-та-та-донг!
Будь «Юнкерс» один, Вудли еще мог бы с ним потягаться. Но немцев было двое, а это означало, что в честном бою у него практически не будет шансов. А вот густой туман обещал неплохое укрытие…
Двигатель закашлял и заглох — вероятно, одна из пуль перебила топливопровод. При этой мысли Вудли испытал едва ли не облегчение. Заложив вираж, он направил самолет в особенно плотное облако тумана, но, обернувшись, увидел, что «штуки» и не думают отставать. Интересно, до земли далеко?
В любом случае, придется рискнуть. Выбросившись из кабины с парашютом, Вудли услышал свист пуль, но ни одна из них, к счастью, его не задела. У земли туман был еще плотнее, он надежно скрыл купол парашюта, и огонь прекратился.
Где-то вдалеке самолет врезался в скалы и взорвался. Шум двигателей стал стихать — нацисты с чувством выполненного долга повернули на восток. Болтаясь на шелковых стропах, Вудли вглядывался вниз в попытке рассмотреть, куда он падает.
Оказалось, падал он на дерево. Вудли наскочил на мощную ветку — сильный удар едва не вышиб из него дух, дерево затрещало, и пилот повис на стропах, медленно вращаясь вокруг своей оси. Безмолвие тумана вновь сомкнулось вокруг него. Не было слышно ни звука, кроме тихого журчания ручейка или речушки, невидимой за серой пеленой.
Вудли выпутался из строп, спустился на землю, сделал глоток бренди из фляги и только потом огляделся по сторонам.
Смотреть оказалось особенно не на что. Туман был таким густым, что сквозь него проступали лишь призрачные силуэты деревьев. «Значит, я в лесу», — понял Вудли. Почти под самыми его ногами склон круто уходил вниз, туда, где журчал невидимый поток.
После бренди Вудли захотелось пить. Он двинулся вниз по склону и вскоре едва не свалился в воду. Утолив жажду, он осмотрелся более внимательно. Было холодно, и он зябко поежился.
Поблизости рос гигантский дуб, корявый и древний, с толстым, как у калифорнийской секвойи, стволом. Между его обнаженных эрозией корней Вудли увидел подходящую на вид нору, скорее даже пещеру, в которой можно было, по крайней мере, укрыться от пронизывающего ветра. Вудли осторожно подошел и убедился в том, что в логове никого нет. Хоть здесь повезло!
Встав на четвереньки, он стал заползать в пещерку задом. Но далеко заползти не удалось. Что-то сильно ударило его ниже поясницы, и Вудли, описав в воздухе дугу, приземлился головой в ручей. Крича и отплевываясь, он вскочил на ноги и быстро заморгал, пытаясь избавиться от попавшей в глаза ледяной воды. Медведь?.. Но никакого медведя не было. Вудли помнил, что внимательно осмотрел пещеру и убедился и том, что там никто не прячется, разве что маленькая мышка. А мышки редко пинаются так сильно… если вообще пинаются.
Любопытство заставило Вудли вновь подойти к норе, ставшей причиной его унизительного полета. Он осторожно заглянул в пещерку. Пусто. Никого и ничего. «Наверное, это какой-нибудь пружинистый корень распрямился и ударил меня», — решил он. Вряд ли такое повторится. Да и ветер становится все холоднее…
На этот раз Вудли попытался заползти в пещеру головой вперед — и получил в лоб.
Первое, что пришло ему на ум, когда он выскочил из ледяного ручья, — это безумная мысль о невидимых кенгуру. Вудли долго стоял столбом и таращился в абсолютно пустую пещеру. Потом решил выпить еще немного бренди.
На помощь пришла логика. Только что он пережил весьма неприятное нервное потрясение. Неудивительно, что ему мерещится всякая чушь. Тем не менее третьей попытки укрыться в логове Вудли предпринимать не стал. Вместо этого он быстро зашагал вниз по ручью. Ручей должен привести его куда-нибудь.
После жесткой посадки все тело ныло, и вскоре Вудли присел передохнуть. Из-за серых клубов тумана у него слегка кружилась голова. Темные стволы деревьев тихонько раскачивались, словно жили собственной, почти одушевленной жизнью. Вудли лег на спину и закрыл глаза. Ему не нравился Уэльс. Ему совсем не нравилась передряга, и которую он попал. Ему…
Кто-то поцеловал его в губы.
Вудли машинально ответил на поцелуй, прежде чем понял, что происходит. Открыв глаза, он увидел поднимающуюся с колен прелестную девушку. Он не слышал, как она подошла.
— Эй… — неуверенно произнес он. — Привет!
Девушка была немыслимо хороша собой. Ее темные волосы на лбу были прихвачены золотой лентой, длинное платье доходило до лодыжек, но даже этот балахон не мог скрыть достоинств ее фигуры.
— Ты пахнешь, как Мерлин, — сказала она.
— Я… что?.. Правда? — пробормотал Вудли, заподозрив, что ему только что сказали что-то обидное.
Он встал и внимательно оглядел девушку. Да, странные костюмы носят в этой местности. А может… ура! Может, он совсем не в Англии?
Вудли спросил об этом девушку, но та покачала головой.
— Мы в Уэльсе. — Она удивленно нахмурила черные брови. — Кто ты? Ты мне кого-то напоминаешь…
— Артур Вудли. Пилот Союзных экспедиционных войск, летаю на самолетах. Ты, наверное, видела меня в кино, да?
— Мерлин тоже умел летать, — загадочно произнесла она.
Совершенно сбитый с толку, Вудли смутно припомнил, что мерлин — это какая-то птица, сокол, что ли. Это все объясняло.
— Я не слышал, как ты подошла. Ты здесь живешь?
Девушка мелодично рассмеялась.
— О, обычно я невидима. Никто не может видеть меня или прикоснуться ко мне, если я сама того не пожелаю. А зовут меня Вивианой.
— Какое красивое имя, — по привычке брякнул Вудли. Он всегда говорил это девушкам. — Очень тебе идет.
— Много лет я не желала мужчину, — сказала Вивиана. — Не оттого ли меня потянуло к тебе, что ты напомнил мне Мерлина? Кажется, я люблю тебя, Артур.
Вудли проглотил комок в горле. Ничего себе нравы в этом Уэльсе! Однако лучше поосторожнее подбирать слова, чтобы ненароком не обидеть девушку, — в конце концов, он ведь не знает, где находится, а она может помочь ему выбраться отсюда.
Но ему не потребовалось ничего говорить, потому что Вивиана заговорила сама.
— Я живу рядом. В озере. Мой дом, как и я сама, принадлежит тебе. Если, конечно, ты пройдешь испытание. Но раз ты умеешь летать, никакое испытание Морганы тебе не страшно, верно?
— Конечно… — Вудли замялся и окинул взглядом окружавший их холодный туман. — Конечно, я хотел бы пойти с тобой, Вивиана, — торопливо продолжил он, — Полагаю… ты живешь с родителями?
— Они давно обратились в прах. Ты пойдешь со мной по доброй воле?
— С удовольствием.
— Скажи, что идешь по доброй воле, — настойчиво повторила Вивиана, и странный огонек мелькнул в глубине ее темных глаз.
Озадаченный Вудли подчинился, решив ей не перечить. Ведь ничего с ним не случится только оттого, что он произнесет эти слова. Девушка ангельски улыбнулась.
— Теперь ты мой, — заявила она. — Вернее, станешь моим, когда пройдешь испытание Морганы. Идем же. Здесь недалеко. Или, может быть, полетим?
— Почему бы и нет? — усмехнулся Вудли. — Полетели.
Вивиана так и сделала. Она раскинула руки, поднялась на цыпочки и взлетела, медленно покачиваясь на ветерке. Вудли тупо уставился туда, где она только что стояла.
Спохватившись, он торопливо огляделся по сторонам и лишь потом крайне неохотно посмотрел вверх.
Девушка летела, держась над ущельем. Оглянувшись через плечо, она звонким, как серебряный колокольчик, голосом окликнула:
— Сюда!
Вудли повернулся и зашагал прочь. Глаза у него слегка остекленели. На ходу он уныло размышлял о галлюцинациях.
— Любовь моя… — донесся голос сверху.
Свист за спиной живо напомнил Вудли о «штуках». Он крутанулся на месте, пытаясь увернуться, и рухнул головой в ручей. Ударившись виском о речной голыш, он с облегчением провалился в беспамятство.

Очнулся он, лежа на шелковых простынях. Лоб приятно холодил пузырь со льдом. Вудли решил, что он снова дома, в Беллэре. Пузырь со льдом очень облегчал его страдания, почти избавлял от тупой пульсирующей боли. Похмелье…
Тут Вудли вспомнил. Никакого похмелья не было. Он упал и ударился головой. Но что произошло перед этим? Вивиана… Ох! Он вспомнил ее слова, и ему стало дурно: сейчас они приобрели новый, шокирующий смысл.
Но так же не бывает!
Вудли быстро поднял веки. Он действительно лежал в постели. Вот только это была не его постель. А над ним склонилась… склонилось… нечто.
На первый взгляд это была девушка, великолепную фигуру которой не прикрывала никакая одежда. Однако тело девушки состояло словно бы из зеленого желе. Распущенные, похожие на тончайшие водоросли волосы облаком окружали ее голову. Испугавшись резкого движения Вудли, она отпрянула и отдернула руку, которая холодила его лоб вместо пузыря со льдом.
— Мой господин, — произнесла девушка и низко поклонилась.
— Сон, — пробормотал Вудли, — Не иначе. Скоро проснусь. Зеленое желе… цветное кино…
Прищурившись, он огляделся. Он лежал на простынях из тончайшего мягкого шелка и был укрыт такими же простынями. В комнате не было окон, ее озарял холодный, лишенный красок свет, льющийся непонятно откуда. Воздух был прозрачным, но казался каким-то густым. Резко сев на постели, Вудли смог заметить в нем маленькие завихрения. Простыня соскользнула с его голого торса.
— С-сон, — повторил Вудли, не веря своим глазам.
— Мой господин, — сказала зеленая девушка и снова поклонилась. Ее голос был мелодичным и журчащим, — Я — Нурмала, наяда, я буду прислуживать вам.
Вудли ущипнул себя. Больно. Наклонившись, он схватил Нурмалу за руку — и едва не закричал от ужаса: наяда была не просто похожа на желе, она состояла из желе! В его руке оказался будто бы мешочек с холодной кашей. Холодной и омерзительной.
— Леди Вивиана велела мне заботиться о вас, — сказала Нурмала как ни в чем не бывало, видимо не почувствовав никакой боли.
Ее рука вновь приобрела нормальную форму. Вудли заметил, что очертания девушки едва заметно колышутся при каждом движении.
— До захода солнца вы должны пройти испытание, которому подвергнет вас Фея Моргана. Для этого вам потребуются все ваши силы и храбрость.
— Что? — спросил Вудли, совершенно не понимая, о чем речь.
— Вы должны будете сразить то, что ждет в логове за Качающейся скалой, — объяснила Нурмала, — Моргана создала его нарочно ради вас сегодня утром и поместила в логово. Я сплавала туда и посмотрела… — Девушка вдруг оборвала себя, быстро окинула взглядом комнату и прошептала: — Но чем я могу вам служить, господин?
Вудли протер глаза.
— Я… я сплю? Мне нужна одежда. И вообще, где я?
Нурмала удалилась — она скорее скользила, чем шла, — и скоро возвратилась со свертком одежды. Развернув сверток, Вудли обнаружил парчовый, синий с золотом камзол до колен, белые льняные панталоны, длинные бежевые чулки с кожаными подошвами и пояс с кинжалом в ножнах. На груди камзола была вышита эмблема в виде свернувшейся кольцами змеи с угрожающе поднятой головой, над которой сияла золотая звезда.
— Не изволите ли облачиться, мой господин? Вы не спите, вовсе нет.
Но Вудли уже и так понял это. Теперь он был уверен, что не спит, и ничуть не меньше уверен, что место, где он очутился, весьма… диковинное. Вывод мог быть только один.
Тем не менее в штанах он чувствовал бы себя гораздо лучше.
— Конечно, облачусь, — сказал он и стал ждать.
Нурмала тоже ждала и, склонив голову набок, смотрела на него с нескрываемым интересом. Наконец Вудли сдался и с грехом пополам, извиваясь под простыней, умудрился втиснуться в панталоны. Нурмалу этот его маневр явно разочаровал, но она ничего не сказала.
Выходит, Вивиана имела в виду в точности то, что говорила! Ну и дела! И все же… Вудли, застегивая камзол, задумчиво прищурился, Лучше будет принять исходную посылку за данность, какой бы невероятной она ни казалась. Магия… Гм. В сказках и легендах люди обычно терпят поражение в схватках с эльфами, феями и прочим волшебным народцем. Нетрудно догадаться почему. В Голливуде продюсерам ни чего не стоит заморочить голову актеру. Актер чувствует — его заставляют почувствовать! — собственные ограничения. А сверхъестественные существа имеют привычку полагаться на свое фантастическое происхождение. Тонкий психологический расчет: заставь противника нервничать, и победа, считай, у тебя в кармане.
С другой стороны, если противник не поддается на блеф, твердо стоит на ногах, работает головой, все может закончиться совсем иначе. Во всяком случае, Вудли на это надеялся. Что там говорила Вивиана, а потом и эта наяда Нурмала об испытании? Что-то зловещее…
Вудли вытянул вперед руку. Никакой дрожи. Теперь, в одежде, он чувствовал себя более уверенно.
— Где зеркало? — спросил он.
Сосредоточенность на таких вполне обыденных вещах позволит его психическому состоянию…
— Наша королева не жалует их, — прожурчала наяда. — В озере нет ни одного зеркала. Но вы выглядите великолепно, мой господин.
— Озеро? Королева? Ты имеешь в виду Вивиану?
— О нет! — воскликнула Нурмала. Предположение Вудли, похоже, потрясло ее до глубины души. — Наша королева — Фея Моргана. — Наяда коснулась вышивки на груди Вудли полупрозрачным пальцем. — Царица воздуха и тьмы. Она правит, а мы, конечно, служим ей… даже леди Вивиана, которая пользуется большим расположением ее величества.
Фея Моргана. Вудли начал кое-что припоминать. Перед его внутренним взором замелькали, как в калейдоскопе, образы: рыцари в доспехах, заточенные в башни страдающие девицы, Круглый Стол, Ланселот, Артур и… Вивиана! Девушка, в которую влюбился колдун Мерлин!
А Фея Моргана в романах артуровского цикла была злым гением, чародейкой, ненавидевшей своего царственного брата Артура так сильно, что…
— Послушай, — сказал Вудли. — Насколько…
— Я наречен Богартом!
Слова были совершенной бессмыслицей, но тот, кому они принадлежали, по крайней мере на вид казался человеком. Мужчина с ощетинившимися от ярости рыжими усами стоял у портьеры, все еще развевающейся от его стремительного вторжения в комнату. Поверх почти такого же, как у Вудли, камзола на нем был надет блестящий металлический панцирь, а в руках незваный гость держал обнаженный меч.
Нурмала с журчанием отступила.
— Милорд Богарт…
— Молчи, наяда, — громовым голосом изрек рыцарь, пытаясь испепелить Вудли взглядом. — А тебя я называю мошенником, лакеем, льстецом и предателем! Да, тебя!
Вудли беспомощно посмотрел на Нурмалу.
— Это сэр Богарт, — с несчастным видом произнесла та. — Леди Вивиана будет в ярости.
Но сейчас Вудли куда больше беспокоила ярость сэра Богарта и, конечно, его обоюдоострый меч. Если он…
— Защищайся! — взревел рыцарь.
— Но у него нет меча, — возразила дрожащим голосом Нурмала. — Это не по правилам…
Сэр Богарт пробурчал что-то в усы и отбросил меч в сторону. Из ножен на поясе он выхватил кинжал — копию кинжала Вудли.
— Теперь мы на равных, — заявил он с плотоядной усмешкой. — Итак?
— Скажите, что вы сдаетесь, — прошептала Нурмала, обращаясь к Вудли. — Быстрее!
— Сдаюсь, — послушно произнес Вудли.
Рыцарю это явно не понравилось.
— Плут! Сдаешься без боя. Ха! Ты рыцарь?
— Нет, — не задумываясь, ляпнул Вудли.
Нурмала ахнула от ужаса.
— Мой господин! Вы не рыцарь? Но теперь сэр Богарт может зарезать вас, не уронив своего достоинства!
Богарт двинулся в наступление, на его иссеченном шрамами лицо играла самодовольная усмешка, кинжал угрожающе сверкал.
— Она говорит правду. Сейчас я перережу тебе глотку.
Звучало не слишком обнадеживающе. Вудли торопливо обогнул кровать, чтобы она находилась между ним и рыцарем.
— Погодите минуту, — сказал он, — Я даже не знаю, кто вы такой. Почему мы должны драться?
Сэр Богарт и не думал останавливаться.
— Трусливый пес! Ты отнял у меня леди Вивиану, а теперь пытаешься меня задобрить? Ну уж нет!
Они кружили возле кровати. Наяда, испуганно вскрикнув, выбежала из комнаты. Лишившись последней моральной поддержки, Вудли почувствовал, что у него подгибаются колени.
— Я вовсе не отнимал у вас Вивиану, — выпалил он. — Мы с ней совсем недавно познакомились.
— Много веков я прожил здесь, в озере, — процедил сквозь зубы сэр Богарт, — с тех самых пор, как Артур пал на равнине Солсбери. Тогда леди Вивиана любила меня, но через сотню лет я ей прискучил. Ее увлекла черная магия. Но я хранил ей верность, веруя, что со временем я вновь завоюю ее сердце. Я не сомневался в этом, ибо соперников у меня не было. А теперь ты соблазнил ее, трусливый пес! А-а!
Кинжал распорол рукав туники Вудли, но пилот ловко уклонился, схватил с низкого столика металлическую вазу и швырнул ее в голову Богарта. Ваза отскочила, не коснувшись рыцаря.
Без сомнения, снова магия.
— Может быть, я все-таки сплю, — простонал Вудли, отпрыгнув назад.
— Поначалу мне тоже так казалось, — хладнокровно произнес Богарт, вскакивая на кровать и размахивая кинжалом. — Но потом я понял, что это не сон. Ты будешь защищаться или нет?
Вудли обнажил свой кинжал. Увернувшись от прямого удара сэра Богарта, он рубанул рыцаря по руке, но с таким же успехом мог бы ударить по стеклу. Острие скользнуло, не нанеся противнику ни малейшего вреда, зато кинжал рыцаря в ответном выпаде едва не пронзил Вудли насквозь.
Как, черт возьми, можно сражаться с магией?
— Послушайте! — воззвал он. — Не нужна мне эта ваша Вивиана!
— Как ты смеешь оскорблять мою госпожу! — взревел рыцарь и бросился вперед с побагровевшим от ярости лицом. — Клянусь шипами на хвосте Сатаны, я…
— Сэр Богарт! — услышали они бархатистый, но не терпящий возражений голос Вивианы. Она стояла у портьеры, а из-за ее плеча выглядывала дрожащая Нурмала. — Остановись!
— О нет, — пропыхтел Богарт. — Этот плут не заслуживает даже того, чтобы его скормили черным тараканам. Не волнуйтесь за меня, я зарежу его без особого труда.
— А я клянусь, что зарежу тебя,  если ты причинишь ему вред! И тебя не спасет даже твой волшебный доспех! — воскликнула Вивиана. — Оставь его в покое, я сказала! Иначе…
Сэр Богарт остановился и настороженно посмотрел на девушку. Потом бросил взгляд на съежившегося от страха Вудли и глухо зарычал.
— Мне позвать Моргану? — поинтересовалась Вивиана.
Лицо рыцаря стало серым, как выветренный камень. Он быстро повернулся к девушке, его взгляд не выражал ничего, кроме панического страха.
— Миледи…
— До сего дня я защищала тебя, в память о былых временах. Знаешь, королеве часто нужен был партнер для игры в шахматы, и она просила отдать ей тебя. Положа руку на сердце, мне будет жаль расстаться с тобой, Богарт, в озере и так мало людей. Но Моргана уже давно не играла в шахматы.
Рыцарь медленно убрал кинжал в ножны и облизнул вдруг пересохшие губы. Потом молча шагнул к портьере, отодвинул ее и ушел.
— Может быть, сказать Блэзу, чтобы сделал ему кровопускание? — предложила Нурмала. — Сэр Богарт в последнее время стал таким раздражительным…
Гнев Вивианы вмиг улетучился. Она насмешливо посмотрела на зеленую девушку.
— Чтобы ты могла попить крови, да? Ох уж эти наяды! Ради капли человеческой крови готовы отдать последнюю рубашку… если бы, конечно, вы носили рубашки. — И она распорядилась уже другим тоном: — А теперь ступай. Мое платье должно быть готово к вечеру, потому что после испытания мы ужинаем с Морганой.
Когда Нурмала ушла, Вивиана шагнула к Вудли и обвила его шею руками.
— Простите меня, монсеньор. Сэр Богарт не будет вам больше докучать. Он страшно ревнует, но я никогда не любила его. Когда-то давно, много веков назад, он скрашивал мои дни, не более. Я люблю только тебя, мой Артур. Тебя одного.
— Послушай, — начал Вудли, — я хотел бы кое-что уточнить. Например, где я нахожусь?
— Разве ты не знаешь? — Вивиана выглядела крайне удивленной. — Когда ты сказал, что умеешь летать, я подумала, что ты волшебник, а то и кто-то еще, куда могущественнее. А когда я перенесла тебя сюда, оказалось, что ты не умеешь дышать под водой, и мне пришлось попросить Моргану изменить тебя.
— Изменить меня? — Рука Вудли против воли коснулась горла.
Девушка тихо рассмеялась.
— Не бойся, жабры у тебя не появились. Магия Морганы действует более тонко. Ты был… преобразован так, чтобы мог жить под водой. Вода стала для тебя такой же средой обитания, какой раньше был воздух. Подобным заклинанием Моргана погрузила этот замок в озеро, когда Камелот пал и долгая ночь опустилась на Британию. Это очень старое заклинание, однажды она наложила его на землю Лионесс, да так и оставила.
— А я думал, все это просто сказки, — пробормотал Вудли.
— Как мало вы, смертные, знаете! Тем не менее это правда, хотя разобраться, как такое может быть, достаточно нелегко. Моргана объясняла мне, но я не поняла. Ладно, сегодня ты сам сможешь спросить ее за ужином после испытания.
— Ах да, испытание. Мне не слишком нравится эта затея. Кстати, в чем оно заключается?
Вивиана снова удивленно посмотрела на него.
— Это древний рыцарский обычай. Прежде чем здесь поселиться, человек должен доказать свое право на это, совершив доблестный поступок. Сэру Богарту, например, выпало сразить Червя, ну, то есть дракона. Ему в этом помог волшебный панцирь. Сэр Богарт почти неуязвим, когда на нем эта штука.
— А что должен сделать я?
— У каждого рыцаря свое испытание. Моргана при помощи колдовства создает какое-нибудь существо и прячет его за Качающейся скалой. До заката ты должен будешь отправиться туда и убить это существо, кем бы или чем бы оно ни оказалось. К сожалению, мне не известно, что Моргана приготовила на сей раз, да она и не позволила бы мне рассказать это тебе, даже если бы я знала.
Вудли прищурился.
— А предположим, я откажусь сражаться…
— Ты должен, иначе Моргана убьет тебя. Но ты же не боишься, мой господин?
— Конечно, нет, — торопливо успокоил он Вивиану. — Прошу, расскажи мне еще что-нибудь. Мы действительно живем под водой?
Вивиана вздохнула, усадила Вудли на кровать и удобно расположилась у него на коленях.
— Поцелуй меня, — сказал она. — Вот так! Хорошо. Когда Грааль был потерян, а Круглый Стол разрушен, магия покинула Британию. В ней не осталось места для волшебного народца. Одни умерли, другие сбежали, а кто-то попрятался в разных укромных местах. Под холмами Британии скрывается много тайн, мой Артур. Моргана благодаря своим способностям стала невидимой и неосязаемой, она погрузила свой замок сюда, на дно озера среди диких гор Уэльса. Ее слуги, конечно, не были людьми. Однажды я оказала Моргане услугу, и она отблагодарила меня. Увидев, что страной начинает править жестокость, я попросила ее унести меня туда, где нам ничто не будет угрожать. Я взяла с собой Богарта, а Моргана — друида Блэза, престарелого учителя Мерлина. С тех пор ничего не изменилось. Люди не видят и не слышат нас, не чувствуют наших прикосновений. А теперь, когда ты заколдован, это относится и к тебе тоже.
— Мерлин? — Вудли стал вспоминать легенду. — Разве ты не заточила его в дубе? — Он осекся, сообразив, что допустил faux pas.
Он никак не мог привыкнуть к тому, что сказка оказалась былью!
Безмятежное выражение исчезло с лица Вивианы.
— Я любила его, — сказала она, поджав губы. — Не хочу говорить об этом.
Вудли попытался все обдумать. Итак, похоже, он действительно дышит водой, не испытывая при этом никаких затруднений. Атмосфера вокруг обладала сверхъестественной… густотой и казалась какой-то стеклянистой. Более того, углы преломления были непривычными. Судя по всему, рассказ Вивианы — правда.
— Выходит, я угодил в сказку…
Она улыбнулась.
— Все это было на самом деле, в некотором роде. И все сохранилось в моей памяти. Какие скандалы разыгрывались в Камелоте! Помню, как-то раз Ланселот спас девицу по имени Элейна. По ее собственным словам, Элейна долгие годы провела в заточении, в башне, да еще и в ванне с кипящей водой. Лишь потом я узнала правду. Об этом судачил весь двор. Муж Элейны был старый — ну очень старый! — рыцарь, и эта дама, прознав, что Ланселот в городе, решила завлечь его. Для этого она послала к Ланселоту своего пажа, и паж наплел ему с три короба о проклятии и что ее муж — не муж вовсе, а злобный колдун. А сама Элейна тем временем заперлась и приготовила кипящую ванну. Когда Ланселот вышиб дверь и ворвался в башню, она прыгнула в ванну — в голом виде, естественно, — и принялась визжать, аки Зверь Рыкающий. Конечно, ей пришлось вытерпеть ужасную боль, но на что только не пойдешь ради осуществления своей затеи! Стоило мужу прибежать на крики, Элейна указала на него пальцем и завопила: «Колдун!» Ланселот, конечно, обнажил меч и сделал Элейну вдовой. Правда, добиться своего ей так и не удалось — Ланселота ждала в Камелоте Гвиневера. Лично я Гвиневеру не осуждаю. Как бесчестно Артур поступил с Моргаузой! Конечно, тогда он еще не был женат, но…
Вот ты говоришь, легенды, — продолжала щебетать Вивиана. — Знаю я эти легенды! Полагаю, сейчас ими приукрашивают правду. Я могла бы тебе такое порассказать… Бьюсь об заклад, вы даже из этого старого распутника Лота наверняка сделали героя. А ведь он заслуживал того, что получил. Еще как заслуживал! Я всегда знала, что его дурная кровь проявит себя. А этот король Ангвисанс, у которого был охотничий домик в лесу, где он охотился на единорогов? Ага, на единорогов, как бы не так! Я знаю, что приманить единорога можно только девственницей, но должна сказать тебе, что король Ирландии Ангвисанс не слишком-то много рогов привозил домой! А его дочь Изольда? Вся в папашу! Спуталась с менестрелем Тристаном! Все знают, что за люди эти менестрели. На самом деле мужем Изольды был никакой не Галахад. И не Марк! Кстати, позволь рассказать тебе о Галахаде. Погибельным в его судьбе было не только злополучное Сиденье. Говорят, одним жарким летом в Бедгрейнском лесу…
Ее рассказ прервал журчащий голос Нурмалы. Наяда стояла у завешенной портьерой двери.
— Госпожа, я сделала с платьем все, что могла, но теперь его нужно примерить.
— Увы, — сказала Вивиана, вставая с колен Вудли. — Я потом расскажу тебе о короле Утере и этой вдове. Десять детей, ничего себе! Послушай, к Качающейся скале тебе идти только после обеда, почему бы тебе пока не осмотреть замок?
— Подожди! — с тревогой окликнул ее Вудли. — Вивиана, это испытание…
— Все просто. Берешь меч, идешь к Качающейся скале — кто-нибудь проводит тебя — и убиваешь тварь, которую спрятала там Моргана. Потом возвращаешься на ужин.
— Только и всего? — с легкой иронией спросил Вудли. — А откуда мне знать, может, эту тварь нельзя убить мечом? А если она окажется драконом?
Нурмала едва слышно хихикнула. Вудли взглянул на наяду, припоминая, о чем она вскользь упомянула чуть раньше. Кажется, она говорила, что сплавала куда-то и увидела…
Тварь за Качающейся скалой? Вудли посмотрел на служанку с интересом. Эта наяда могла ему пригодиться!
Не сейчас, конечно. Времени у него достаточно. Будет полезно познакомиться поближе с водной жизнью замка…
— Позвать Блэза, чтобы он показал тебе замок? — спросила Вивиана.
Блэза? Колдуна-друида? Неплохая мысль. Может, удастся вытянуть из него какую-нибудь полезную информацию, да и вообще… Интересно, можно ли использовать магию для борьбы с магией?
Впрочем, Вудли не собирался идти к какой-то Качающейся скале. Он собирался смыться при первой же возможности. Плавать он умел. Если Блэз покажет ему выход из замка, то в следующее мгновение увидит лишь пару чистых пяток, быстро удаляющихся прочь.
— Отлично, — сказал Вудли. — Пошли.
Вивиана порхнула к двери.
— Нурмала проводит тебя к Блэзу. Не задерживайся, наяда, платье должно быть готово.
Вивиана ушла. Вудли подождал, пока стихнет звук ее шагов. Нурмала с любопытством смотрела на него.
— Мой господин…
Он остановил ее, вытянув руку, а другой рукой закрыл дверь.
— Подожди. Я хочу с тобой поговорить.
Зеленое желейное лицо наяды приобрело синеватый оттенок. Вудли понял, что она покраснела, и судорожно сглотнул.
— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что находится за Качающейся скалой, — быстро произнес он.
Нурмала отвернулась.
— Откуда я знаю? Это ведомо только Моргане.
— Ты плавала туда сегодня утром, верно? Мне так кажется. Послушай, я не хочу винить тебя в чрезмерном любопытстве, потому что мне нужна информация. Давай выкладывай. Что там? Дракон?
Очертания наяды задрожали.
— Нет, мой господин. Я не смею… Если Моргана узнает…
— Не узнает.
— Я не могу вам сказать!
Вудли выхватил кинжал и коснулся острием своей руки. Нурмала следила за ним голодными глазами.
— Вивиана говорила, что наяды всегда жаждут человеческой крови. Как вампиры, да? Даже если крови будет всего несколько капель…
— Нет! Нет! Я не смею…
Вудли уколол кинжалом палец.
— Ладно, — сказала наяда через некоторое время. — Будь что будет. Фея Моргана создала ундину и спрятала ее за Качающейся скалой.
— Что такое ундина?
— Она футов пятнадцать длиной и похожа на… волосы, — объяснила, облизывая губы, наяда.
— Похожа на волосы?
— Ее тело невозможно рассмотреть — оно слишком маленькое и покрыто длинными волосками, которые, если их коснуться, жгут как огонь.
— Понятно, — сказал Вудли и мрачно кивнул. — Инфузория-переросток. Электрическая медуза. Самое то, чтобы идти на нее с мечом!
— Тварь мерзкая, но вы с легкостью ее победите.
— Да, конечно. Может быть, подскажешь как?
— Боюсь, что нет. Но я могу сказать, как ее найти. Возьмите корень мандрагоры, выдавите из него сок. Ундина непременно появится.
— Кошачья мята… — пробормотал Вудли, хотя наяда, разумеется, не поняла его. — Ладно, по крайней мере, теперь я знаю, что меня ждет.
— Вы же не станете говорить Моргане, что я вам все рассказала? Вы обещали.
— Не стану… Гм. Интересно, а если я все же…
Нурмала так и подпрыгнула.
— Я заставляю леди Вивиану ждать! Пойдемте, мой господин. Быстрее!
Вудли с задумчивым видом прошел вслед за наядой по увешанному гобеленами залу к резной двери, которую Нурмала резко распахнула.
— Блэз! — крикнула она.
— Ик!
— Опять напился, выродок друидский, — досадливо сказала наяда. — Для тебя есть работа.
— Снова погасло пламя дракона? — раздался немного печальный скрипучий голос. — Клянусь Мидиром, надежней было бы использовать саламандру. Полагаю, вода постоянно заливает пламя. Сколько раз можно говорить этому дракону, что нельзя вдыхать слишком глубоко. Ик!
— Это монсеньор Артур Вудли. Покажи ему замок, — велела наяда и, подумав, добавила: — Имей в виду, он возлюбленный леди Вивианы.
Вудли густо покраснел.
В комнате Блэза было очень темно. Затянутая сетями водяных пауков, она здорово смахивала на древнюю лабораторию алхимика, каковой, впрочем, и являлась. Под слоем паутины скрывались: горы толстенных книг, пара тиглей, несколько перегонных кубов, чучело крокодила и сам Блэз.
Сам друид оказался сморщенным старикашкой, таким щуплым, что казалось странным, отчего его не сдувает сквозняком. Его грязная седая борода колыхалась в воде перед красно-коричневым, испещренным морщинами лицом, словно вуаль. Облаченный в длинный серовато-коричневый плащ с остроконечным капюшоном, Блэз сидел по-турецки и держал в руках огромный глиняный кувшин.
— Монсеньор Артур Вудли… — проскрипел Блэз. — Приветствую… Ик! — Он отхлебнул из кувшина, — Ик!
— У вас… гм… очень уютная комната, — сказал Вудли для затравки разговора.
Чтобы заручиться помощью друида, решил он, надо сначала завязать с ним дружеское знакомство.
Блэз небрежно махнул рукой на перегонные кубы и реторты.
— А, это… Использовал, когда занимался всякой магией. Ну, там, философский камень, понимашь? Сейчас — нет. Сейчас делаю только выпивку. Ик!
— Выпивку?
— Всех сортов. Медовуху, вино… только при помощи магии, понимашь? Настоящая выпивка не хранится долго под водой, понимашь? Ик! Ни разу не напивался с тех пор, как оказался здесь с Морганой. Магический эль не бьет в голову так, как настоящий. Увы!
— Блэз, — нетерпеливо пробормотала Нурмала.
— О да, да, да. — Колдун близоруко уставился на них сквозь бороду. — Вивиана хочет, чтобы я показал тебе замок. Не стоит. Скучное место этот замок. Может, лучше посидишь со мной, выпьешь?
Вудли предложение показалось соблазнительным, но тут вмешалась наяда.
— Я обо всем расскажу леди Вивиане, Блэз, — заявила она.
— Ох, ну ладно. — Друид неохотно встал и нетвердым шагом направился к ним. — Тогда пошли, монсеньор Артур… Артур? — Он, прищурившись, вгляделся в лицо Вудли. — На мгновение мне показалось… нет, ты не Пендрагон. Существовало поверье, что он вернется, понимаешь? Нурмала, ступай прочь, а то превращу тебя в головастика и раздавлю.
— Ты покажешь монсеньору Артуру замок?
— Покажу, покажу, — раздраженно отмахнулся Блэз.
Когда Нурмала отошла, вернее, отплыла достаточно далеко, он сердито пробурчал в бороду:
— Все меня обижают. Даже проклятые наяды. И правильно делают. — Он отхлебнул из кувшина. — Кто я такой? Конченый старый друид. А ведь это я научил Мерлина всему. Они ненавидят меня, потому что я отказываюсь для них колдовать. А с какой стати я должен это делать? Я предпочитаю заниматься вот чем. На, выпей… Нет! — тут же спохватился он, поспешно отдернув кувшин. — Не дам. Я сам делаю выпивку, и она моя. Хотя мне все равно не напиться! Магический эль, прах его побери! Иногда я жалею, что не умер. Ик!
Он направился к двери, Вудли пошел за ним.
— Что хочешь увидеть сначала?
— Не знаю. У меня будет масса времени на осмотр замка после испытания. Ты знаешь о нем, верно?
Блэз кивнул.
— Да, конечно. Но я не знаю, что за тварь на этот раз Моргана спрятала за Качающейся скалой. — Он посмотрел на Вудли снизу вверх пронзительным взглядом. — Прежде чем ты продолжишь, предупреждаю сразу: я не в силах тебе помочь. Я не могу вооружить тебя магией, потому что королева мне не позволит, и у меня нет ценных сведений, которые могли бы тебе пригодиться. Я могу дать тебе только меч, который я храню для… для того, кто придет потом. — Его голос странно изменился. — Ты должен встретить испытание с истинной отвагой, она и станет твоим щитом.
— Спасибо, — сказал Вудли, скривив губы.
Никаких сведений… Блэз должен знать, как выбраться из замка. Вот только как бы выведать это у него?.. Нельзя задавать вопрос в лоб…
— Итак, — сказал друид, шагая по коридору впереди Вудли, — здание построено в виде полого куба, в центре — внутренний двор. Ни одного окна. Эти рыбы — хуже комаров. Выхватывают пищу прямо из рук. Во внутреннем дворе мы держим дракона. В качестве мусорщика. Он разбирается со всем тем, что мы выбрасываем. Ик!
Вудли вдруг смутно вспомнил, что он видел в музеях…
— Я что-то не заметил нигде рыцарских доспехов.
— Думаешь, тебе понадобятся доспехи? — Блэз гнусно захихикал. — Они лежат в арсенале, — сказал он на ходу, с какой-то мрачной целенаправленностью семеня по коридору на нетвердых ногах. — Это не замок Веселой Стражи и не замок Пылающего Сердца. Среда другая. В наших башнях нет котлов для расплавленного свинца. Нас нельзя взять в осаду. По этой причине традиционная конструкция замка на дне озера бесполезна.
— А почему здесь ничего не намокает?
— По той же самой причине, по которой вода похожа на воздух. Мокрая магия. Этот вид колдовства до совершенства был отточен в Атлантиде, мне он не подвластен, потому что я — друид. Мы в основном работаем с огнем. Дуб, огонь, терновник… — Блэз углубился в воспоминания. — Когда я был маленьким мальчиком в Стоунхендже… впрочем, ладно. Sic transit и так далее, понимашь? Ик! Мидир побери этот эль, он похож на тухлую воду. Все бы отдал за каплю спиртного, сделанного на суше! Но теперь я не могу жить вне воды. На что ты смотришь? А, на это? Узнаешь? — Друид снова противно захихикал.
Вудли рассматривал огромный гобелен. Древний и потертый, но тем не менее очень красочный. Вытканные на нем сцены что-то смутно напоминали. Мужчина и женщина… дерево… змей… А на заднем фоне — еще одна женщина, столь прекрасная, что ее красота ослепляла даже под водой.
— Лилит, — пояснил Блэз. — В этом замке полно гобеленов. На них вытканы всякие там легенды, битвы, осады, понимашь? — продолжал он, глядя на Вудли сквозь вуаль плавающей бороды. — Ars longa… а то, что там дальше, к нам не совсем подходит, верно? Ик! Ну, идем! — И он за рукав потащил гостя дальше.
Экскурсию никак нельзя было назвать неспешной. Нетерпеливый Блэз соглашался притормозить, только когда ему приспичивало выпить. Вудли волей-неволей вынужден был таскаться за ним, не успевая ничего рассмотреть толком. Но с грехом пополам ему все же удалось составить некоторое представление о замке.
Это было трехэтажное строение с внутренним двором. Самая высокая башня — донжон — возвышалась на одном из углов замка. Напротив нее, через двор, находились две огромные навесные башни, барбаканы. Между барбаканами в замковой стене были прорублены ворота, защищенные опускной решеткой, через которую лениво проплывали рыбы, и бесполезным подъемным мостом, оставшимся на память о крепостном рве. Вудли увидел все это с площадки наверху донжона — это был первый раз, когда он покинул стены замка. До земли было отвратительно далеко.
Вернее, до дна. А он-то рассчитывал удрать! Чтобы выбраться отсюда, нужна дверь…
Вудли помнил, что вода для него теперь — все равно что воздух. И потому, спрыгнув с донжона, он бы, по всей видимости, добился только того, что свернул бы себе шею.
— Пошли скорее, — нетерпеливо сказал Блэз. — Пора вниз.
В замке были огромные пустые залы, соединенные галереями, кладовые и кухни, казармы и опочивальни. Небольших комнат было мало. Проходя мимо темного, облюбованного водяными пауками помещения, Вудли смог рассмотреть заваленные непонятными предметами полки, почти полностью скрытые вуалью паутины. Блэз пояснил, что Фея Моргана когда-то развлекалась приготовлением зелий и ядов, но потом отказалась от использования столь примитивных средств.
В голове Вудли зародилась идея. Он стал задавать вопросы. Друид отвечал.
— Это? Перегонный куб. Это? Олений рог с гуммиарабиком. Используется обычно при родах. В этой склянке хранятся сушеные постельные клопы. Смола, кирказон змеевидный, фенхель, мандрагора, мускус, кора дерева мушмула…
Мандрагора. Вспомнив, что говорила Нурмала, Вудли подошел ближе.
— А вот это что такое?
— Это — ведьмина люлька. Используется для…
Вудли ловко присвоил мандрагору и сунул за пазуху. Пока все в порядке. Осталось только разработать способ эффективного применения корня. Жаль, что мандрагора приманивает, а не отпугивает ундин! В крайнем случае можно отвлечь внимание чудовища корнем и попытаться сбежать…
— Пошли дальше. Ик!
Потом они очутились на небольшом балконе, откуда был виден двор замка.
— Это дракон, — сказал Блэз. — Дрэдан. Имя англосаксонское. В наши дни все англосаксонское было непопулярно, включая драконов. Видишь весь этот мусор?
У стены громоздились какие-то заросшие илом руины, в центре двора виднелись развалины побольше.
— Когда-то это были конюшни, соколиные клетки, скотный двор, часовня. Правда, в ней никогда никто не молился. Эта Моргана, понимашь… Воздух и тьма. Ик! — Блэз задумчиво уставился в кувшин. — Пошли дальше.
— Подожди, — взбунтовался Вудли. — Хочу посмотреть на дракона.
На самом деле он хотел найти выход, а с балкона открывался неплохой обзор.
— А, на Дрэдана. На этого червяка… Ну, как знаешь… — Друид, прислонившись к стене, опустился на корточки и закрыл глаза. — Ик!
Но пока Вудли высматривал лазейку, его взгляд невольно раз за разом возвращался к дракону, потому что зрелище было поистине грандиозным. Дракон немного напоминал стегозавра — такой же зубчатый костяной гребень на горбатой спине и длинный шипастый хвост с шишкой на конце. Голова, однако, не была крошечной, как у травоядных динозавров. Она была похожа на голову крокодила и тираннозавра одновременно, с тремя рогами на носу и пастью, куда поместилась бы станция подземки, с два вагона длиной, а высотой — вдвое больше. Желтые глаза мерцали огнем. Когда Дрэдан дышал, из ужасной пасти вырывались языки пламени.
В данный момент жуткий монстр поедал мусор, причем делал это довольно разборчиво.
Интересно, почему драконово пламя не гаснет под водой, задумался Вудли. Потом он вспомнил про магию Морганы. Вот бы соорудить что-нибудь вроде огнемета… Против огнемета ундина не устоит, только вот как его сделать… Вудли заметил, что каждый раз, когда из пасти дракона вырывается пламя, к поверхности поднимается множество пузырьков. Тучи маленьких рыбок норовили лишить Дрэдана обеда. Неуклюже переступая на толстых, как колонны, ногах, дракон с силой фыркал огнем на маленьких воришек, и те проворно бросались в стороны.
— Несладко ему живется, — проговорил Блэз, очнувшись от дремы. — Дракон любит только сырую пищу, но когда он наконец прогонит рыб, весь мусор окажется поджаренным. Я мог бы лишить его огненного дыхания, но для пищеварения этой твари нужен огонь в желудке. Это как-то связано с метаболизмом. Я вот никак не могу залить пламя у себя в желудке… — добавил он, после чего приложился к кувшину, задумчиво поикал и снова заснул.
Облокотившись на перила балкона, Вудли смотрел на дракона с любопытством и ужасом одновременно. Вялые движения ящера — ведь все драконы ящеры — лишь усиливали кошмарное впечатление. Дракон казался творением голливудских техников, довольно небрежным и абсолютно неубедительным…
И тут кто-то схватил Вудли за ноги чуть ниже колен, рванул вверх и перекинул через перила балкона.
Толстый слой грязи смягчил падение. Взметнув тучу ила, Вудли поспешно вскочил на ноги. Буквально в ярде от его носа неподвижно зависла, лениво перебирая плавниками в воздухе (вернее, в воде), озерная форель. Вудли, у которого сердце ушло в пятки, почудилось, что рыбина задумчиво его разглядывает. Другие рыбы, привлеченные движением, тоже подплыли к нему.
Когда облако ила осело, Вудли увидел Дрэдана. Дракон смотрел прямо на него.
Потом Дрэдан огнедышаще зевнул, поднял одну похожую на ствол дерева ногу и тяжело сдвинулся с места.
— Блэз! — взревел Вудли. — Блэз! На помощь!
Ответа не было, друид даже не икнул.
— Блэз! Проснись!
Заметив неподалеку дверь в стене, Вудли со всех ног бросился туда. Дрэдан был уже очень близко, но, к счастью, ящер двигался медленно и неуклюже.
— Блэз!
Дверь была очень надежно заперта изнутри. Вудли застонал и метнулся в сторону от неудержимо, как танк, надвигавшегося Дрэдана.
— Блэз!
На противоположной стороне двора Вудли увидел еще одну дверь и побежал к ней. За его спиной раздавалась тяжелая поступь дракона.
Но и эта дверь оказалась заперта.
Прижавшись к ней спиной, Вудли, прищурившись, оглядел двор, прикидывая пути к спасению. Там, где он пробежал, клубился взбаламученный ил. Сквозь эти тучи, сверкая желтыми глазами, словно противотуманными фарами, на него шел Дрэдан. Из драконовой пасти вырывались языки пламени.
— Блэз! Проснись!
По-прежнему никакого ответа. Отскочив в сторону, Вудли споткнулся о камень и упал, подняв тучу ила. Когда он вскочил на ноги, у него в голове мелькнула идея.
Дымовая завеса…
Вудли побежал, шаркая ногами и поднимая клубы ила. Легкая, как у бегемота, походочка Дрэдана тоже помогала. Изредка призывая Блэза на помощь, Вудли обежал двор и повернул назад по собственному следу, скрываясь за туманной завесой. Буквально через несколько минут вода стала мутной, как гороховый суп.
Но Дрэдан и не думал сдаваться. Оглушительно топоча, он упрямо следовал за Вудли, и сверкающие диски его глаз появлялись из клубов ила пугающе часто. Вудли так запыхался, что уже не мог кричать. Но если он не остановится, а будет бегать, Дрэдан в конце концов потеряет его из виду…
Вот только у дракона нашелся свой план. Полумрак вдруг прорезал длинный язык пламени. Почти мгновенно за ним последовал второй. Вудли кинулся наутек.
Дрэдан тяжело дышал, клубы ила то и дело пронзали струи пламени. Очевидно, дракон сообразил, что существует не один способ содрать шкуру с кошки — в смысле, заполучить свой обед. Вудли понимал, что стоит только одному из этих огненных языков коснуться его — и он превратится в пепел. «До чего нелепо — сгореть дотла под водой», — горько усмехнулся он про себя, продолжая лихорадочно метаться по двору.
В горло набился ил, Вудли закашлялся, налетел на опускную решетку и остановился, чтобы перевести дыхание. Проржавевшее железо рассыпалось под его рукой, и в решетке образовалась брешь.
Прожекторы глаз Дрэдана нашли его в полумраке. Вудли в отчаянии вцепился в прутья решетки. Они тоже были изъедены ржавчиной и легко подались. Когда дракон бросился на него, Вудли нырнул в проделанное отверстие в решетке. Пламя лишь подпалило его панталоны.
Тем не менее он по-прежнему был в ловушке: впереди путь перекрывал подъемный мост, который нависал над пилотом, будто покосившаяся стена. Однако эта преграда оказалась чисто символической — Вудли легко протиснулся в широкую щель между краем моста и стеной. Замок остался позади, а никакого рва, который мог бы помешать бегству, не было.
Вудли стоял на дне озера. За его спиной, словно скала, возвышались стены замка Феи Морганы, который еще недавно был его тюрьмой…
Вудли прислушался. Дрэдан, очевидно, прекратил погоню. А Блэз, наверное, по-прежнему спит. Самое главное — путь на свободу был открыт. Тот, кто сбросил его с балкона, оказал Вудли большую услугу, хотя сам об этом, возможно, и не помышлял.
«Ладно, я не в обиде!» Вудли облегченно вздохнул. Теперь ему не придется проходить это неприятное испытание и встречаться с ундиной. Он поспешно зашагал прочь от замка.
Камни впивались в ступни сквозь тонкие кожаные подошвы. Дно круто уходило вверх. Озеро, как понял Вудли, напоминало очень глубокую чашу. Замок располагался в самой глубокой его части.
Интересно, где находится Качающаяся скала? Не то чтобы ему хотелось пойти и посмотреть…
Вдруг Вудли понял, что ему жаль расставаться с Вивианой. Она и в самом деле очень миленькая. Перед его внутренним взором тут же появилось ее лицо, но Вудли не сбавил шага, торопливо поднимаясь по склону. Он без особого труда пересек лес водорослей, потом на него налетела стайка любопытных пескарей. Сверху струился холодный голубой свет.
Вудли поднимался все выше и выше. Высоко над головой серебрилась плоская пленка, сквозь которую просвечивало небо — поверхность. Вот уже до нее осталось всего несколько шагов. Он видел каменистый берег, деревья, причудливо искаженные фантастической перспективой. Водяной клоп нырнул, чтобы посмотреть на путника, но поспешил удалиться.
Когда голова Вудли оказалась над водой, он стал задыхаться.
Воздух хлынул в ноздри, рот, легкие, и вместе с ним пришла невыносимая боль. Вудли закашлялся, потерял равновесие и упал, погрузившись в воду с головой. Ему тут же полегчало. Он сел на дно, чтобы перевести дыхание, и стал наблюдать, как пузырьки воздуха из ноздрей и рта поднимаются к поверхности. Скоро они исчезли, и он почувствовал себя гораздо лучше.
Конечно. Этого и следовало ожидать. Но…
О господи!
Моргана изменила его так, что вода сделалась его стихией, средой обитания! Воздух стал для него смертельным, как для рыбы!
Это было совершенно нелепо, но до ужаса логично. Вудли закрыл глаза и задумался. В прошлой жизни он делал вдох на поверхности, а выдох в воде. Он изменил порядок на обратный и, набрав полные легкие воды, встал на ноги, выпуская воду изо рта тонкой струйкой.
Он находился рядом с крутым каменистым берегом озера, окруженного высокими горами. Невдалеке по ущелью журчал ручеек. Скалы, не считая этого ущелья, выглядели отвесными и неприступными.
Вудли, забывшись, вдохнул воздуху и вынужден был опуститься под воду. Знакомый голос заставил его отвлечься от грустных мыслей.
— А, вот ты где, — сказал Блэз. — Долго же я тебя искал… Почему ты меня не разбудил, когда свалился с балкона?
Вудли с упреком посмотрел на друида, но ничего не ответил. Его план побега явно провалился. Вудли не мог покинуть озеро. И не сможет, пока с него не будет снято заклятие мокрой магии.
А снять его может только Моргана. Но вероятно, не снимет. Вивиана этого сделать точно не захочет, даже если она и умеет. Но ведь Блэз тоже волшебник. Если попробовать уговорить его снять заклятие…
— Пошли, — сказал друид. — Я оставил кувшин в замке, и меня уже мучает жажда. Ик!
Вудли поплелся за Блэзом, лихорадочно пытаясь придумать новый план. Придется вернуться в замок Морганы, а что потом? Испытание у Качающейся скалы? Вспомнив об ундине, Вудли прикусил губу. Не слишком-то обнадеживающая перспектива…
— Дрэдан не может покинуть двор, понимашь? — бубнил Блэз. — Что на тебя нашло? Зачем ты упал с балкона? Что за глупая идея?
— Я не падал, — огрызнулся Вудли. — Меня столкнули. Вероятно, сэр Богарт.
— Да ну? — Блэз фыркнул в седую бороду. — И вообще, — добавил он, нафыркавшись вдоволь, — ты можешь дышать только под водой. Даже не пытайся высунуться на поверхность.
— Когда я встретился с Вивианой, — задумчиво проговорил Вудли, — она благополучно дышала воздухом.
— Моргана научила ее этому фокусу, — пробурчал друид. — Мне это не под силу. Так и не смог научиться. Если захочется погулять по суше, обратись к Вивиане. — Он как-то мерзко усмехнулся. — Или к Моргане. Лично я думаю, что Вивиана — дочь Морганы. Это многое объясняет. Ну ладно, вот и замок. Войдем здесь. — Он остановился у двери, повозился с засовом и отошел в сторону. — Входи быстрее, — поторопил он Вудли. — А то рыбы набьется.
Он пошел по коридору, Вудли не отставал. Вскоре они оказались в комнате Блэза, и друид выбрал себе новый кувшин из обширного запаса.
— «Камелот Х-Х-Х», — пробормотал он. — Девяносто градусов. Конечно, это совсем не то пойло, но старые этикетки напоминают мне о былых временах. — Он выпил и разразился залпом архаичных ругательств. — Самообман, не более того. Девяносто градусов, ха! Магией не создать хорошую выпивку, тут и говорить нечего. Ик! — Он сердито уставился на гостя.
Вудли задумался. Итак, Блэз не знает, как снять заклятие мокрой магии. Остаются Вивиана и Моргана. Вудли понятия не имел, как выведать у них этот секрет. Впрочем, сделать это необходимо, причем быстро. Когда должно начаться испытание? Он спросил у Блэза.
— Сейчас, — ответил друид и с трудом поднялся на ноги, — Солнце почти зашло. Пошли! — Он уставился на Вудли мутным взглядом. — Вивиана приготовила для тебя меч. Не Экскалибур, конечно, но сойдет.
Они вошли в зал, где их ждали Вивиана и сэр Богарт. У рыцаря при виде Вудли отвисла челюсть, но он взял себя в руки и надменно проронил:
— Вы опоздали, монсеньор.
— Лучше поздно, чем никогда, — ответил Вудли и с удовольствием отметил, что Богарт отвел глаза.
Вивиана вышла вперед с огромным мечом в руках.
— Мой господин! Прими же оружие сие из моих рук! Я буду ждать твоего возвращения от Качающейся скалы. — Ее взгляд обещал так много, что сэр Богарт принялся злобно жевать свои рыжие усы.
Вудли ощупал корень мандрагоры за пазухой. Тут его посетила одна весьма удачная мысль, и пилот злорадно улыбнулся…
— По рукам, — сказал он. — Я готов.
Вивиана хлопнула в ладоши.
— Благодарю, мой доблестный рыцарь! Я вызову Нурмалу, которая проводит тебя…
— Не стоит беспокоиться, — перебил ее Вудли. — Я предпочел бы, чтобы дорогу мне показал сэр Богарт.
Рыцарь едва не поперхнулся.
— Я не лакей!
— Фи, — презрительно произнесла Вивиана, — отказывать в такой ничтожной просьбе…
— Ничего, — Вудли пожал плечами. — Если сэр Богарт боится… Я могу понять его чувства. Даже волшебный панцирь не может защитить от несчастного случая. Нет, оставайтесь здесь, у камина, сэр Богарт. Здесь вам ничего не грозит.
Богарт побагровел. Разумеется, он мог дать только один ответ. И десять минут спустя Вудли уже шагал рядом с рыжеусым рыцарем по илистому дну озера к теряющейся в зеленой дымке каменной вершине.
Сэр Богарт хранил молчание, хотя внутренне клокотал от ярости. Он даже разок загремел мечом в ножнах, но Вудли сделал вид, что не услышал.
— Интересно, — заметил он, — что ждет меня у Качающейся скалы? Есть идеи?
— Моргана не посвящает меня в свои секреты.
— Угу. Скорее всего, что-то очень опасное, да?
Богарт улыбнулся, злобно оскалив зубы.
— Надеюсь.
Вудли пожал плечами.
— Вероятно, придется воспользоваться магией. Меча может оказаться недостаточно.
Рыцарь повернулся и уставился на него.
— Черной магией?
— Конечно, я же волшебник. А ты не знал?
— Вивиана говорила… Но я не думал…
Во взгляде Богарта появилось больше уважения и еще больше страха. Вудли беззаботно хмыкнул, хотя чувствовал себя отнюдь не беззаботно.
— Я знаю несколько фокусов. Например, как стать невидимым.
— При помощи спор папоротника? Я слышал об этом.
— Лично я использую сок корня мандрагоры, — объяснил Вудли. — Если подумать, сейчас этот трюк может пригодиться. Принимая во внимание то, что может оказаться за Качающейся скалой. — И он принялся совершать в воздухе замысловатые пассы, приговаривая: — Саскачеван, Виннипег, Мауч-Чанк, Филадельфия, Каламазу…
При этом Вудли незаметно доставал из-за пазухи мандрагору. Богарту, глядевшему на его манипуляции с открытым ртом, показалось, что уродливый корень возник из пустоты.
— Клянусь Аттисом! — воскликнул пораженный рыцарь. — Такого я еще не видел!
Вудли поднес к корень к глазам и притворился, будто задумался.
— Подожди. Может быть, лучше и тебя сделать…
— Тоже невидимым? — Богарт нервно поглядел на Качающуюся скалу и с радостью согласился: — Да, думаю, это хорошая мысль.
— О’кей, давай свой шлем. Гм… Может быть, ты даже поможешь мне победить это чудовище… Хотя вряд ли мне понадобится помощь.
Рыжие усы Богарта не могли скрыть злорадную усмешку.
— Посмотрим. Мой меч остер.
Но лесть, даже столь грубая, усыпила бдительность рыцаря. Он передал свой головной убор Вудли и стал смотреть, как тот, перевернув шлем, рукояткой кинжала толчет в нем, как пестиком в ступке, корень мандрагоры.
— Вот и все. Надень шлем так, чтобы ничего не высыпалось, и станешь невидимым.
Сэр Богарт повиновался и опустил взгляд на собственные ноги.
— Ничего не получилось.
Вудли принялся тупо озираться.
— Ты где? Я… Сэр Богарт!
Рыцарь опешил.
— Я здесь! Но я вижу себя не хуже, чем всегда.
— Конечно, — пустился в объяснения Вудли, стараясь не смотреть на рыцаря, — ты видишь, а больше никто не видит. Так действует заклинание мандрагоры.
— О! Ну ладно. Теперь сделай невидимым себя.
— Возиться лень, — небрежно отмахнулся Вудли. — Да и неспортивно как-то… Какой тогда интерес драться с чудовищем? Если станет туго, я что-нибудь наколдую, но, думаю, обойдусь и мечом. Ага, я смотрю, вот и Качающаяся скала.
Высоко над ними волны озера раскачивали огромный камень на вершине утеса. Вудли заметил в нескольких ярдах от него небольшую пещеру и остановился.
Встал и сэр Богарт, который явно занервничал.
— Я дальше не пойду.
— О’кей, — сказал Вудли пересохшими губами. — Подожди меня здесь. Вернусь через минуту. Кстати, ты не одолжишь мне свой панцирь?
— Нет.
— Я так и думал. Ладно… adios.
Вудли еще с минуту постоял, глядя на темный зев пещеры, но пути назад не было. Оставалось надеяться, что уловка сработает. Нурмала уверяла, что сок корня мандрагоры притягивает ундин…
Он оставил опирающегося на свой меч сэра Богарта и смело вошел в тень Качающейся скалы. Дальше дно под ногами резко уходило вниз, и он стал двигаться более осторожно. Смотреть здесь, общем-то, было не на что. Под скалой было слишком темно.
Затем Вудли заметил какое-то движение в зеленоватом сумраке. Огромный волосяной шар, проплывавший мимо, замер на мгновение, потом с поразительной точностью двинулся прямо на Вудли. Это была ундина.
Длиной футов пятнадцать, похожая на раздутую подводную лодку, она плыла в облаке тончайших волосков — ближе к кончикам они сужались настолько, что становились почти невидимыми. Из-за этого невозможно было различить, где кончаются щупальца, и очертания твари казались расплывчатыми. Плыла она, шевеля волосками, как ресничная инфузория, причем двигалась гораздо быстрее, чем ожидал Вудли. Не успел он и оглянуться, как ундина подплыла к нему почти вплотную. Один волосок коснулся его щеки и обжег, как оголенный провод, по которому пропущен сверхсильный электрический ток.
Вудли машинально выхватил меч, но здравомыслие не позволило пустить его в дело. Сталь не могла нанести этой твари ни малейшего вреда. Кроме того, у Вудли был более безопасный план. Если еще не слишком поздно…
Он повернулся и со всех ног бросился бежать вокруг Качающейся скалы. Сэр Богарт по-прежнему стоял там, где они расстались, но, увидев Вудли, тоже повернулся и побежал, напрочь забыв о своей «невидимости».
Зев пещеры был широким, как улыбка добряка, и Вудли нырнул в него головой вперед. Очутившись в пещере, он несколько раз перевернулся и выронил меч. Когда ему все-таки удалось остановиться, он торопливо обернулся и посмотрел, что происходит. Погонится ли ундина за ним? Или почует сок мандрагоры, которым благоухает сэр Богарт?
Облако извивающихся волосков шло по следу. Ундина летела за рыцарем, словно самонаводящаяся торпеда.
Вудли глубоко вздохнул. Подобрав меч, он вернулся к устью пещеры и стал ждать развязки. Ундина уже догнала сэра Богарта. Ее смертоносные волоски, конечно, не могли причинить вреда защищенному волшебным доспехом рыцарю. Но оказаться в объятиях ундины наверняка было неприятно…
Сверкнул меч — сэр Богарт вынужден был вступить в схватку. Вудли усмехнулся. Он надеялся, что ундина не продержится долго, а то он уже проголодался, но на ужин можно будет отправиться лишь тогда, когда… он пройдет испытание Феи Морганы.
Из задумчивости его вывели крики Богарта:
— Ты обманул меня! Мошенник и плут! Я разрублю тебя от макушки до задницы! Ты сделал меня своим орудием…
— Эй, погоди! — попытался остановить его Вудли, ловко уклоняясь от ударов.
Он по-прежнему держал в руке меч, и, когда Богарт снова атаковал, Вудли машинально парировал удар. Ундина, как он успел заметить, валялась мертвая футах в двадцати ниже по склону. К ней уже подплывали стайки мелких рыб.
— Трусливый пес!
— Да подожди ты! Что скажет Вивиана, если мой труп найдут с отрубленной головой? Что скажет Моргана?
Его слова отрезвили сэра Богарта. Рыцарь замер как был, с занесенным для удара мечом, и только его рыжие усы шевелились от ярости. Его лицо стало свекольно-красным. Однако нападать он перестал.
Вудли опустил свой меч и быстро заговорил:
— Не забудь, я слышал, как Вивиана говорила, что натравит на тебя Моргану. Я помню, как ты испугался. Вивиана хочет, чтобы я остался в живых, и если она узнает, что ты убил меня, — а она обязательно узнает…
— Ты колдун, — прорычал сэр Богарт. — Чертов колдун!
Но на его щеках уже появились предательские бледные пятна.
Вудли убрал свой меч в ножны.
— Да что ты так разволновался? Ты ведь не пострадал, верно? У тебя же есть волшебный панцирь. А теперь посмотри на меня! — Он пропел указательным пальцем по багровому рубцу, который шел от виска к подбородку. — Ундина отметила меня, а на тебе — ни царапины.
— Ты обманул меня, сделал своим орудием, — угрюмо повторил Богарт.
Вудли взял рыцаря под руку.
— Забудь об этом. Мы можем пригодиться друг другу, если ты подыграешь мне, а я — тебе. Если ты не станешь… Видишь ли, Вивиана ко мне прислушивается. Хочешь, чтобы я кое-что шепнул ей на ушко?
— Ты сущий дьявол, — проворчал рыцарь, но он был побежден и прекрасно понимал это. — Я оставлю тебя в живых. Но за это ты защитишь меня от Морганы. — Он оживился. — Да! Скажи Вивиане, что я друг тебе. Тогда…
Вудли усмехнулся.
— А если я скажу ей, что ты столкнул меня во двор к Дрэдану?
— Но, монсеньор! — Богарт схватил его за плечи. — Нет! Я этого не делал! Ты не сможешь доказать, что это был я…
— Хотя это был ты, верно? Вивиана поверит мне, а не тебе. Но успокойся. Я ничего не скажу. Если ты, в свою очередь, кое о чем не забудешь.
Богарт облизал губы.
— О чем именно?
— О том, что ундину убил я.
— Три тысячи чертей! Впрочем, у меня нет выбора. Если я не соглашусь, ты используешь свое влияние на Вивиану. Она весьма своенравна, а Моргана часто просила ее… — Рыцарь проглотил комок в горле и начал снова: — Моргана хочет меня уничтожить. До сих пор Вивиана спасала меня. Давай договоримся. Ты скажешь, что убил ундину, то есть что прошел испытание, а взамен настоишь на том, чтобы Моргана оставила меня в покое, если возникнет опасность.
— Согласен.
— Но если Моргана узнает, как мы ее обманули, мы оба умрем страшной смертью. Она не умеет прощать.
— Она не узнает.
— Если узнает, даже Вивиана не сможет нас спасти.
Вудли нахмурился. Риск никогда не привлекал его. Но сейчас придется рисковать. Кроме того, Моргана ведь никогда не узнает…
— Договорились, — сказал сэр Богарт. — Но помни, вздумаешь когда-нибудь предать меня, сам погибнешь. Теперь наши жизни связаны. Если я начну тонуть, то потащу тебя за собой, потому что заговорю. И Вивиане придется оплакивать если не меня, то тебя уж точно.
Вудли поежился, но поспешно выбросил из головы мысли о грозящей ему страшной участи.
— Забудь об этом, — сказал он. — Нас ждет ужин. А нам еще нужно дотащить до замка ундину.
Сделать это оказалось совсем не трудно, потому что дохлое чудовище не волочилось по дну, а плыло. Шагая по дну озера к замку, Вудли приободрился. Он коснулся рукой эфеса меча. Когда он размахивал мечом, защищаясь от Богарта, его охватило удивительно приятное чувство. А если бы он не заставил Богарта обманом помочь ему? Если бы он сам сразился с ундиной? Вудли на секунду пожалел, что не попытался совершить этот подвиг.
Хотя это было бы слишком опасно. Слишком. Кроме того, не было никакой необходимости рисковать собственной шкурой, и он доказал это на практике. Самое главное — хладнокровие и рассудительность. Рано или поздно они помогут ему покинуть замок, освободиться от гибельного заклятия Морганы и вернуться на сушу.
Он прошел испытание, и пока ему нечего опасаться. А сейчас надо выведать заклинание мокрой магии, которое возвращает способность дышать воздухом.
Вудли дернул зажатый в кулаке пучок волосков ундины. За озерным чудовищем, словно хвост кометы, тянулись стайки рыбешек. Впереди показался замок…
— Помни! — уже в который раз предупредил его сэр Богарт. — Теперь наши жизни едины. Блэз идет. Прикуси язык, в замке говорить небезопасно.
Дно озера окутывали ночные тени. Видимо, солнце уже зашло. Сэр Богарт отпрянул в сторону и исчез. У подножия башни, рядом с дверью, виднелся силуэт Блэза в коричневом плаще.
— Вот мой трофей, — крикнул Вудли. — Забери его!
Друид подошел к нему, поднимая тучи ила. Его глаза сверкали сквозь белую вуаль бороды.
— Ундина. Ты сразил ее…
Вудли взглянул чародею в глаза и вдруг устыдился своего обмана. Но это же нелепо! Почему он должен смущаться того, что не пошел на верную смерть? Проклятье!
— Я говорил тебе, что храбрость станет твоим мечом и щитом, — медленно произнес Блэз. — Магия не может устоять перед ним. А теперь и… — Он замолчал и сделал рукой какое-то странное вялое движение, — Груз прожитых лет тяготит меня. Когда я увидел, как ты идешь к замку с добычей, мне показалось, что я стою у стен Камелота и смотрю на Артура Пендрагона… — Его слабый голос становился все тише. — Он был и пребудет вечно.
Из оцепенения Вудли вывел голос Нурмалы. Наяда выплыла из замковых ворот с зажженным фонарем в руке.
— О! Монсеньор Артур Вудли сразил чудовище! Мой господин! — Она низко поклонилась. — Сегодня будет великий пир. Стол уже накрыт.
Блэз, похоже, очнулся от воспоминаний и снова превратился в брюзжащего пьяницу.
— Понятно, — рявкнул он.
Наяда поспешила скрыться в башне. Вудли заметил, что свет фонаря пронизывал жидкий изумруд ее тела. Это выглядело довольно красиво, но жутковато.
— Эти наяды — хуже пироманьяков, — заметил Блэз, доставая откуда-то кувшин и делая глоток. — Никак не могут оставить огонь в покое. В замке фонари ни к чему, он освещается магией. Наяды могут думать только об огне и крови. Мерзкие мокрые жидкие твари, — закончил он в приступе старческой ярости. — Всех ненавижу. Всех до единой. Пошли! Ундину можешь бросить здесь — никуда она не денется.
Вудли поймал взгляд старого друида — удивительно острый, проницательный взгляд. Полно, да так ли уж пьян этот Блэз? Вероятно, да, потому что каждый его шаг по коридору сопровождался ругательствами, стонами и икотой. Блэз отвел Вудли в его комнату, где тот торопливо привел себя в порядок, насколько это было возможно — когда вода как воздух, не умоешься, — и поспешил следом за провожатым в главный зал замка. Здесь Вудли бывать еще не доводилось.
Зал был поистине огромным, вдоль одной из его стен поверху тянулась галерея. Стены были увешаны гобеленами, пол застелен циновками, которые, очевидно, были прижаты грузами, чтобы не всплывали, а у дальней стены находилось возвышение. Там, за не слишком большим столом, восседала Вивиана. Она выглядела поразительно красивой в светло-зеленом, расшитом жемчугом атласном платье. В ее косы тоже были вплетены нити жемчуга, а талия перетянута украшенным драгоценными камнями поясом. Она была само воплощение волшебства.
— Милорд! — воскликнула она, подбегая к Вудли. — Мне сообщили, что ты вернулся с победой. Но твоя бедная щека… о! Ужасная ундина…
— Ничего особенного. Уже не болит.
— Ничего особенного! Победить ундину… Впрочем, я знала, что ты доблестный рыцарь. Садись рядом со мной, любовь моя, чтобы мы могли беседовать за ужином.
Вивиана так пожирала Вудли взглядом, что тот почувствовал себя неловко.
Что-то раздраженно бормоча, Блэз занял свое место и принялся рассматривать застеленный скатертью стол.
— Не хочу рыбы, — сказал он. — Меня тошнит от нее.
— Будет жареный поросенок, — бросив взгляд на друида, сказала Вивиана. — Детеныш морской свинки, естественно. Дичь и пирог с мясом… Ах, милорд! Теперь, когда ты прошел испытание Морганы, ты и я будем жить здесь вечно.
Вудли не успел ответить, потому что в этот момент грянула музыка. Певучая мелодия доносилась с галереи, но никаких музыкантов не было видно. Вивиана заметила, куда смотрит Вудли.
— Что, милый? Ах да, Моргана сделала музыкантов невидимыми. Это элементали, они такие уродливые, что могут испортить аппетит. Королева присоединится к нам через некоторое время. Она никогда не ест.
Занавес за возвышением раздвинулся, и появились наяды. На взгляд Вудли, все они как две капли воды походили на Нурмалу. Служанки, не проронив ни слова, внесли блюда и подносы. Большая часть еды была знакомой, но у некоторых блюд был весьма странный вкус. Компот, например, оказался просто отвратительным. А еще Вудли не понравилась присутствующая буквально во всех блюдах миндальная приправа.
Тем не менее ел он с аппетитом, потому что страшно проголодался. Кроме того, ему нужны были силы, чтобы осуществить свой план — выведать заклинание мокрой магии у Вивианы или, может быть, у Морганы.
Блэз непрерывно пил, Вивиана ела нехотя и бросала томные взгляды на своего избранника. Она настояла на том, чтобы Вудли соблюдал за столом этикет, принятый во времена короля Артура.
— Нам надлежит есть из одной тарелки, монсеньор, — сказала она, с притворной робостью потупив взор. — Ты должен выбирать самые вкусные кусочки и предлагать их мне на острие ножа. Я… о боже! Сэр Богарт явился.
Действительно, рыцарь шагал прямо к столу. В устремленном на Вудли взгляде Богарта читалось предостережение.
— Прошу прощения за опоздание, миледи, — сказал он. — Я не думал, что монсеньор Артур так быстро расправится с чудовищем и вернется в замок.
Вивиана с холодцой предложила рыцарю присоединиться к ним, и вскоре Богарт уже обгладывал баранью ногу, изредка бросая косые взгляды на Вудли. Ужин продолжался в тишине, которую нарушали лишь невидимые музыканты. Наконец подали десерт, состоявший из орехов, фруктов с пряностями и вина, которое Вудли нашел слишком легким и безвкусным. Тем не менее после такого количества пряностей даже купорос показался бы молоком, и Вудли с удовольствием потягивал вино. Ему казалось, что у него в животе бушует пламя, почти как у Дрэдана.
Наяды убрали скатерть, под которой оказалась полированная столешница с инкрустированной шахматной доской. Вудли, утолив голод, откинулся на спинку стула. Он заслужил отдых. Можно было бы заняться решением насущной проблемы, то есть попытаться выведать у Вивианы секрет, но пока ему было лень. Лучше добиться расположения девушки, подыграть ей, так нежно положившей милую головку ему на плечо…
— Да, я начала рассказывать тебе об Утере, — прощебетала она. — И о вдове. Десять детей, как я сказала. Этот Утер был таким негодяем. Мне кажется…
И она исчезла в облаке сплетен и скандалов. Блэз пил. Сэр Богарт все время ерзал, словно что-то не давало ему покоя. Вудли задремал. Вивиана открывала ему секреты далекого прошлого, музыканты играли…
Вдруг Вудли понял, что Вивиана замолчала. Он вздрогнул и резко выпрямился, ощутив необъяснимый ужас. Затем на мгновение у него закружилась голова и возникло ощущение, будто плоть сползает с костей.
За стол напротив него садилась женщина.
Она была одета в очень простое белое платье с длинными и просторными рукавами и цветами из драгоценных камней вокруг тонкой талии. Мерцающие, как звезды, цветы украшали и ее волнистые черные волосы с редкими бронзовыми прядями. Ее лицо было молодым и прекрасным. Вудли вдруг заметил, что ему никак не удается рассмотреть ее анфас, только в профиль. Почему?
Он… он не мог увидеть ее глаза.
Он просто не мог посмотреть в них. Было совершенно невозможно встретиться с ней взглядом. Вудли не находил этому никаких объяснений. Когда ему удавалось повернуть голову так, чтобы заглянуть в глаза Феи Морганы, то собственные глаза не слушались его. Бунтовали на самой грани повиновения. Похоже, тело Вудли не подчинялось командам, отдаваемым мозгом.
Тем не менее он достаточно хорошо рассмотрел ее лицо, пусть не анфас, а только в профиль, и оно показалось ему странно знакомым. Где он видел его раньше?
Конечно! Гобелен с деревом и змеем. У Морганы было лицо Лилит…
Вудли встал и несколько неуклюже поклонился.
— Ваше величество…
— Нет, — рассеянно сказала Моргана тихим голосом. — Не нужно вставать. Я — Моргана, называй меня так. А я буду звать тебя… Артуром, — Она чуть помедлила, прежде чем произнести имя, словно оно было ей неприятно.
Вудли сел. За столом повисло неловкое молчание. Он снова попытался посмотреть в глаза Морганы и снова потерпел неудачу.
— Ты победил ундину? — спросила она. — Если ты не прошел мое испытание честно, тебя ничто не спасет. Тем более что тебя зовут Артур. Мне не нравится это имя…
Вудли поймал умоляющий взгляд сэра Богарта и проглотил комок во внезапно пересохшем горле.
— Я убил ундину, — сказал он. — И разумеется, честно.
— Очень хорошо, — промолвила царица воздуха и тьмы. — Забудем об этом. Давно я не видела никого с поверхности. Насколько я помню, последним был сэр Галаходин.
Богарт нервно закашлялся. Моргана улыбнулась ему и забарабанила тонкими пальцами по столу.
— Он играл со мной в шахматы, — сказала она с почти неприкрытой угрозой. — Понимаешь… Артур… когда я только поселилась здесь, первые лет сто или около того, я время от времени приглашала к себе гостей. Чтобы поиграть с ними в шахматы. Потом мне это наскучило, но недавно я вновь ощутила… тягу к игре. Впрочем, это ничего не значит. Я не собираюсь покидать озеро по такой ничтожной прихоти. Здесь есть сэр Богарт… кстати, Вивиана, он еще не надоел тебе?
— Надоел, причем давно, — честно ответила девушка. — Но я привыкла к сэру Богарту и его манерам.
— У тебя теперь новый любовник, — проворковала Моргана. — Почему бы тебе не лишить своего покровительства старого?
Сэр Богарт совсем сник.
— Вивиана, — торопливо произнес Артур. — Я надеюсь… я хочу сказать, Богарт обещал многое показать мне, объяснить, как биться на рыцарском поединке, и все такое прочее. Ты же не…
— Со временем тебе надоест и новый любовник, — тихим и ласковым голосом сказала Вивиане Моргана. — И ты не будешь плакать, если я приглашу его поиграть со мной в шахматы.
Вудли едва не поперхнулся.
— Я всегда буду любить монсеньора Артура, — решительно заявила Вивиана. — Когда я впервые увидела его, он напомнил мне Мерлина. И если компания сэра Богарта устраивает моего господина…
Моргана рассмеялась.
— Мерлина! Горе мне! Хорошо, я не буду трогать сэра Богарта без твоего разрешения, но… — Она пожала плечами. — Лично я предпочла бы Артура. Может быть, оттого, что его имя навевает воспоминания…
— Э… — начал Вудли.
Моргана посмотрела на него.
— Тебе ничто не грозит. Пока Вивиана здесь, а она никуда не собирается уходить, у нее должны быть свои игрушки. Но она — человек, к тому же женщина, и, значит, капризная. Настанет время, и ты тоже наскучишь ей, Артур, и мы сыграем с тобой в шахматы.
— Я… я не очень-то хороший игрок, — промямлил Вудли, но его оборвал оглушительный хохот Блэза.
Друид, правда, тут же умолк и приложился к бокалу.
— Тот, кто играет в шахматы с Морганой, всегда проигрывает, чем бы ни закончилась партия, — пояснил он.
Вудли снова вспомнил гобелен с изображением Эдема. Да, заклинание мокрой магии можно выпытать только у Вивианы. На Моргану рассчитывать не приходится. Слишком уж она… зловещая.
— Пока я здесь, монсеньор Артур не будет играть в шахматы, — твердо сказала Вивиана.
Моргана снова улыбнулась.
— Все когда-нибудь кончается, — загадочно изрекла она. — Давайте сменим тему. Артур, мир забыл обо мне?
— О нет. Вы остались в произведениях Теннисона, Мэлори, однажды про вас даже сняли кино.
— Кино?
Вудли объяснил. Моргана покачала головой.
— Надо же, меня считают сказочной героиней.
— Моргана, что ты говорила мне об истории и преданиях? — спросила Вивиана. — Я хотела объяснить монсеньору Артуру, но сама не слишком-то в этом разбираюсь. Он не понимает, как легенда может быть правдой, и я тоже.
— Блэз, расскажи, — велела королева.
Друид выпил еще вина и неспешно начал:
— О, все довольно просто. Это связано с изменчивостью времени. Исторического Пендрагона звали Арториусом, и был он вождем небольшого племени, сражавшегося с римлянами в пятисотых годах. Тогда не было никаких рыцарей, никаких замков вроде этого. То, что есть сейчас, идет от Плантагенета.
Вудли непонимающе уставился на друида. Недоумение его было совершенно искренним.
— Но я думал…
— Легенды способны влиять на прошлое. Тебе доводилось что-нибудь сочинять?
— Я как-то раз-другой пробовал написать сценарий.
— Так вот, ты непременно возвращался назад, чтобы внести изменения или сделать вставки. Предположим, ты пишешь историю мира. Занимаешься Арториусом и его временем, а несколько тысяч слов спустя тебе в голову приходит удачная мысль. Ты решаешь сделать Арториуса великим королем, сочинить героическую сагу о рыцарстве и Круглом Столе, о Блэзе и Гвиневере, о Мерлине и так далее. Ты возвращаешься назад и делаешь вставки в текст. Как-нибудь потом один из твоих персонажей, скажем Мэлори, делает ряд ссылок на артуровский цикл. Закон корректировки и пересмотра, — непонятно добавил он.
— Но ведь речь не о вымысле, — не сдавался Вудли. — Мы говорим о реальных событиях. Жизнь — не чье-то сочинение.
Воцарилась тишина, которую нарушила Вивиана, начав рассказывать о давно забытом скандале, касающемся Изольды и Грустного Рыцаря. Вудли, как всегда, задремал. Последним, что он запомнил, было прекрасное, загадочное и ужасное лицо Морганы.
Проснулся он в постели и сразу же заметил выглядывающую из-за портьеры Нурмалу.
— Мы рано завтракаем, мой господин, — забулькала наяда. — Не желаете встать?
— Уже утро?
— Над озером светит солнце.
Вудли хмыкнул и повторил процедуру надевания панталон под простыней.
Это почему-то расстроило Нурмалу, и она поспешила покинуть комнату. При взгляде на ее зеленую желейную спину у Вудли проснулся голод.
В главном зале он нашел только Вивиану. У него немного болела голова, и, ответив на просьбу девушки поцеловать ее, он накинулся на эль, мясной рулет и соленую рыбу. Вместо эля он предпочел бы томатный сок. Невидимого оркестра на галерее не было.
— Уютная комнатка, — заметил Вудли, немного поеживаясь. — Никогда не завтракал на Центральном вокзале.
Вивиана поняла, что он имеет в виду.
— Во всех замках есть главный зал. Потом, если хочешь, мы будем завтракать в личных покоях. В старые времена здесь часто пировали. Вместо столов были доски, положенные на козлы. Даже сейчас мы иногда устраиваем банкеты.
— Что? Здесь бывают гости? — недоверчиво спросил Вудли.
— Моргана воскрешает мертвых, — объяснила Вивиана. — Ей это кажется забавным.
— А мне нет, — с ужасом признался Вудли. — А где сейчас Моргана?
— Она… занята. Блэз? Пытается напиться, я думаю. Совсем сбрендил на старости лет.
— Ладно, а где сэр Богарт? — поинтересовался Вудли.
Вивиана как-то странно посмотрела на него.
— Вчера, когда ты уснул, а Богарт ушел в свою комнату, Блэз рассказал мне, что этот подлый рыцарь сбросил тебя с балкона во двор к дракону. Поэтому я лишила его своего покровительства. Сейчас он играет в шахматы с Морганой.
Вудли поперхнулся элем.
— О мой бог… Вивиана, где он?
— Играет в шахматы с Морганой. Ты его больше не увидишь.
Вудли положил рог на стол. Под ложечкой у него образовался мерзкий холодный комок. Значит, произошло самое худшее. Блэз вспомнил и заговорил. Теперь…
— Вивиана! Я думал, ты хотела сохранить Богарту жизнь. Ты должна спасти его!
— После того, как он пытался убить тебя? Ни за что! Кроме того, поздно что-либо менять. Игра… закончится только на закате, но сэра Богарта уже не спасти.
Девушка нахмурила темные брови.
— Да, чуть не забыла! Моргана хочет видеть тебя.
— П-правда?
— Она сказала, чтобы ты пришел к ней вечером. Не знаю зачем. Сказала, что сэр Богарт рассказал ей о чем-то. Какой-то пустяк…
— Неужели… — пробормотал Вудли, допивая эль.
Выпивка не принесла утешения. Он слишком ясно представлял, что его ждет. Богарт перед смертью открыл Моргане правду об ундине. А что сказала Моргана вчера за ужином? «Если ты не прошел мое испытание честно, тебя ничто не спасет».
Значит, решающий час пробьет сегодня вечером. У Вудли оставалось время только до заката или, может быть, чуть больше.
Один день, чтобы выведать у Вивианы заклинание мокрой магии!
Вудли вдруг бросился действовать очертя голову. Нападение — лучшая оборона.
— Вивиана, — сказал он. — Я хочу вернуться.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице.
— Ты останешься со мной навсегда.
— А если Моргана что-нибудь сделает со мной?
— Не сделает. И… — Глаза Вивианы потемнели. — И… лучше это, чем отпустить тебя на поверхность, где тобой будут обладать другие женщины. Артур, теперь ты не можешь дышать над водой. Изменить это подвластно только Моргане и мне. На суше ты умрешь. Ни я, ни Моргана не поможем тебе покинуть озеро. А если ты попытаешься сделать это, я верну тебя, монсеньор. Слушай меня. — Она наклонилась над столом, поставив локти на шахматную доску. — Для людей ты невидим и неосязаем. Ты — один из нас. Твой голос могут услышать только волшебные существа.
— Но ты могла бы все изменить, Вивиана!
— Чтобы отдать тебя другим женщинам? Я лучше увижу тебя мертвым. Никогда больше не говори об этом, монсеньор, иначе я скажу Моргане, что она может поиграть с тобой в шахматы!
— Не волнуйся, — процедил сквозь зубы Вудли. — Моргана и так своего не упустит.
Но он понимал, что зашел слишком далеко, повел себя с Вивианой неправильно. Он попытался успокоить девушку, и она на удивление благосклонно восприняла это. Наконец, положив голову ему на плечо, она стала рассказывать о сэре Пеллиноре и Звере Рыкающем.
— Зверя звали Глатиссант, — сказала она, и ее голосок снова стал нежным. — Старому Пеллинору надоела жена, и он сказал, что должен отправиться на поиски зверя. Так, дескать, требует долг. И ушел бродить по Британии. Никто не видел зверя, кроме Пеллинора, но многие юные девицы, на свою беду, слушали рассказы Пеллинора. И в самом деле! Через девять месяцев путь Пеллинора стало нетрудно проследить. Я всегда говорила…
Вудли не слушал ее. Он пытался срочно придумать план побега. Теперь он со всей определенностью знал, что должен выбраться из озера до наступления темноты. Моргана… в ней нет ни капли человеческого. А эта игра в шахматы! Что за кошмар скрывался под этим эвфемизмом, Вудли не знал. Но точно знал, что не хочет играть в шахматы с царицей воздуха и тьмы, как играл сейчас бедняга Богарт. Вудли снова вспомнил гобелен с изображением Эдема…
Как же сбежать?
Он был невидим, неосязаем и нем для людей. Никто не мог увидеть или услышать его, равно как и почувствовать его прикосновение. За исключением всяких волшебных созданий. Более того, он задохнется, стоит ему только покинуть озеро.
Стоп! Вудли ухватился за последнюю мысль. Люди могут дышать под водой в водолазных костюмах. Вероятно, Вудли сможет жить на поверхности, если будет постоянно дышать водой.
О водолазном костюме нечего и думать. Но ведь достаточно же постоянно носить с собой миску с водой! При этой мысли Вудли едва не улыбнулся, но вовремя спохватился.
В здешней гористой местности мало ручьев, вернее, всего один, который впадает в озеро. Но… Вудли не собирался всю оставшуюся жизнь дышать водой, это попросту неудобно.
И Вивиана будет преследовать его. Она умеет летать…
Вудли напряг память. Неужели в легенде об Артуре не было ничего, что могло бы ему помочь? У него родилась смутная догадка… Мерлин!
Впав в детство, Мерлин влюбился в Вивиану и преследовал ее по всей Британии. В конце концов девушка, устав от дряхлого любовника, выведала у него заклинание и с его помощью заточила волшебника в стволе дуба. Если бы найти Мерлина…
— О боже! — воскликнул Вудли и резко выпрямился. — У… о… ничего, любимая. Меня кто-то укусил.
— Бедненький, — сказала Вивиана, крепче прижимаясь к нему. — После схватки с этой противной ундиной… Так вот, как я уже сказала, рыцарь спустился с башни и спрятался в крепостном рву…
Вудли стал вспоминать, что с ним произошло перед встречей с Вивианой — пещеру в корнях дуба, где кто-то дал ему пинка под зад. А вскоре после этого Вивиана сказала, что он пахнет как Мерлин.
Конечно! Мерлин заточен в том дереве!
И без сомнения, он очень зол на Вивиану. Вудли вспомнил, что у Мэлори Мерлин и Фея Моргана были злейшими врагами. Побеждал обычно Мерлин.
Если Вудли удастся освободить волшебника, тот из благодарности наверняка поможет ему. Мерлину определенно по силам снять с Вудли заклятие, сделать так, чтобы он снова мог дышать воздухом, и защитить его от Морганы и Вивианы. Конечно, проторчать в дубе несколько веков… ха!
Все было логично. Оставалось только узнать заклинание, которое освободит Мерлина.
В этом может помочь Блэз.
— Дорогая, — вдруг сказал Вудли, — а что стало с одеждой, в которой я был, когда попал сюда?
— Зачем она тебе? — Вивиана посмотрела на него с подозрением.
— Мне нужны сигареты.
Вудли объяснил ей, что такое табак. Девушка кивнула.
— Конечно, Моргана может сделать его при помощи магии, но на поиски нужного заклинания потребуется время. Твою одежду сейчас принесут. Нурмала!
Полупрозрачная девушка возникла из-за портьеры, выслушала поручение Вивианы, ушла и скоро вернулась с военной формой Вудли. Он порылся в карманах и нашел сигареты, которые волшебным образом оказались сухими. Конечно, курить под водой невозможно, но… Вудли выпустил дым кольцами.
— Дорогая, не хочешь попробовать? — коварно предложил Вудли.
Под его руководством девушка познакомилась с табаком поближе.
Через десять минут ее лицо прибрело синеватый оттенок, и она, прервав рассказ о Гвиневере и Борре, выбежала из зала. Назад она не вернулась.
Дрожа от возбуждения, Вудли нашел в кармане кителя флягу. Она была полна почти наполовину!
Он направился к комнате Блэза. По пути он прихватил глазурованную глиняную миску и оставил ее рядом с дверью в комнату друида.
— Можно войти?
— Ик!
Вудли решил считать ответ положительным. Войдя, он увидел, что Блэз склонился над ретортой и снимает пробу с очередного кувшина.
— Сточная вода! — заверещал Блэз. — Помои! Кашка для сосунков! Я столько времени потратил на заклинание, что не сомневался — в этом пойле будет градусов двадцать. Да раздробит Сатана все мои кости! Нет! — добавил он торопливо. — Беру свои слова назад!
— Попробуй это, — предложил Вудли, протягивая ему флягу. — Вылетело из головы, что она у меня сохранилась.
Глаза Блэза, полускрытые вуалью плавучей бороды, сверкнули, его костлявая рука метнулась к фляге.
— Выпивка с суши? Монсеньор Артур, я тебя обожаю! Вино? Эль?
— Бренди. Попробуй.
Блэз сделал глоток. Потом опустил флягу, запрокинул голову и зачмокал губами. Из его горла вырвался блаженный мурлыкающий стон.
— Бренди, — с наслаждением произнес друид. Открыв глаза, он алчно уставился на флягу. — Я напьюсь! Напьюсь впервые за много веков!
— Нет, — сказал Вудли, отбирая у него бренди, — извини. Больше не получишь.
— Но… — У Блэза отвисла челюсть. — Монсеньор Вудли! Ты, верно, шутишь!
— Отнюдь нет, — мрачно произнес Вудли.
— Подожди, — торопливо произнес Блэз, глотая слюнки. — Я сделаю тебе вино! Медовуху. Эль. Сколько угодно! Я дам тебе все, что хочешь!
Вудли ждал. Наконец он решил, что Блэз дошел до нужной кондиции.
— О’кей, — сказал он. — Я оставлю тебе бренди. Но хочу получить кое-что взамен. Ты должен сказать мне одно заклинание.
— Заклинание, которое позволит подводному жителю дышать воздухом? — хитро прищурился Блэз. — Хорошо.
— Нет, — резко оборвал его Вудли, убирая флягу. — Ты говорил, что не знаешь этого заклинания. Прекрати увиливать.
— Ладно, — хмуро произнес Блэз. — Что тебе нужно?
— Мерлин знает… знал заклинание мокрой магии?
— Да, знал. Мерлин был моим учеником, но он намного превзошел своего учителя. А что?
Вудли облегченно вздохнул.
— Ничего. Ты знаешь заклинание, способное освободить человека, заточенного в ствол дуба?
Блэз долго молчал. Потом подскочил к столу, схватил стоявший на нем кувшин и жадно сделал несколько глотков. Грязно выругавшись, он расколотил посудину об пол.
— Помои! — закричал он. — Я не могу пить эту гадость вечно! Заклинание дуба? Дуб — дерево друидов. Конечно, знаю.
— Тогда скажи мне его, — предложил Вудли. — Взамен получишь бренди.
Жадность восторжествовала. Блэз открыл ему заклинание.
— Оно правильное?
— Конечно. Ик! Давай сюда бренди!
— Поклянись… Мидиром.
— Клянусь Мидиром, — сердито произнес Блэз. — Ты дурак, монсеньор Артур. Впрочем, поступай как знаешь. Если Моргана убьет меня, по крайней мере, помру пьяным.
Он глотнул бренди. Вудли повернулся, чтобы уйти.
Его остановил голос друида:
— Подожди. У меня возникла одна мысль.
Блэз тряс косматой бородой и часто мигал водянистыми глазами.
— Это бренди прочистило мой разум. Странно. Я столько времени провел в полупьяном состоянии… Минуту.
Он снова выпил.
Вудли не хотел ждать, памятуя о том, что скоро ему придется предстать перед Морганой, но друид вцепился в него костлявой рукой и посмотрел прямо в глаза уже затуманивающимся взором.
— Артур… мне следовало подумать об этом раньше. Когда увидел тебя вчера с ундиной… Да, похоже, с годами я совсем потерял разум. Но теперь я все вспомнил. — Он еще крепче сжал руку Вудли. — Ты должен выслушать меня. Это очень важно. Может быть, потому, что ты не понравился Моргане, а еще потому, что тебя зовут Артур. Выслушай меня! Помнишь, я говорил тебе о том, что историю можно переписать, что время изменчиво?
— Да. Ну и что?
— Сильные персонажи направляют перо автора и изменяют само повествование. Арториус Британский сделал это. Он был всего лишь вождем маленького племени, но он был сильным и храбрым. Таким сильным, что взял на себя более значительную роль, чем та, что была уготована ему изначально. Так он изменил историю. Этот мелкий вождь взял в руки Экскалибур и создал легенду. Став Артуром Пендрагоном, он спас Англию от сил тьмы.
Вудли нетерпеливо посмотрел на дверь — время поджимало.
— Ну и что?
— На гробнице Артура начертаны слова: «Король былого и грядущего». Существует легенда, что Артур вернется, когда Англия будет в опасности, вернется, чтобы снова спасти ее. Неужели этот день настал?
— Тогда… — Вудли облизал губы и уставился на Блэза.
— Выслушай меня! — Костлявые пальцы друида впились в руку Вудли, словно хищные когти. — Любой человек может стать Артуром, если он достаточно силен, чтобы направлять перо автора. Любой человек может стать Артуром, если посмеет взять в руку Экскалибур. А тебя зовут… Твоя жизнь, может быть, не отличалась величием до этого момента. Это не имеет значения. Арториус не был великим, пока не взял в руки Экскалибур. Ты знаешь, почему я здесь? Почему Моргана держит меня в заточении?
— Почему?
— Я — хранитель Экскалибура, — сказал Блэз. — Когда Мерлин исчез, его обязанности перешли ко мне. Артур покоится на острове Авалон. Но предсказание гласит, что, когда для Англии настанет час испытаний, он вернется и я должен буду передать ему Экскалибур. Я пытался найти Пендрагона, — тихим голосом продолжил друид. — Я забыл, что когда-то Пендрагон был простым Арториусом. Теперь этот час наступил. Ты не случайно оказался под озером. Экскалибур лежит здесь, достаточно только взять его. С ним ты можешь стать Артуром.
У Вудли загорелись глаза.
— Блэз… — начал он, но умолк и прикусил губу. — А Моргана?
— С Экскалибуром в руках ты сможешь победить ее, и не только ее. Человек, у которого в руке Разрубающий Сталь, спасет Англию!
— Почему же ты сам не воспользовался им, чтобы победить Моргану? — спросил Вудли.
— Я его хранитель, единственный человек на земле, который не может к нему прикоснуться.
Голос Блэза был проникнут глубокой печалью. Друид и сам понимал, как нелепо он выглядит в своем замызганном плаще, заявляя о том, что он такая значительная фигура…
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал друид. — О бегстве и безопасности. Но это неверный путь. Экскалибур ждет, чтобы ты взял его. Я видел знамения и полагаю, час наступил. Помни, любой человек может стать Артуром. Если у него достанет отваги взять в руки меч и взмахнуть им. Артур обладал такой отвагой, а вот сын Моргаузы Гавейн — нет. Разрубающий Сталь был предложен ему первому, но он испугался. А теперь…
— Я… возможно, я мог бы стать Артуром, — очень тихо сказал Вудли.
— Тебе под силу изменить прошлое, настоящее и будущее. Тот, у кого достанет силы и отваги, может переписать историю. И не важно, какой была твоя жизнь раньше. Если ты возьмешь Экскалибур, твое прошлое будет… пересмотрено.
Вудли долго молчал. Он вспомнил, как лежал в его ладони эфес меча, как странное восхитительное чувство охватило его, когда они скрестили клинки с Богартом. Держать в руке Экскалибур…
Быть Артуром!
— Ты можешь стать этим человеком, — гнул свое Блэз. — Ты победил ундину. Я должен был сразу догадаться, что ты тот, кого я так долго ждал.
Но Вудли не сражался с ундиной. Под ложечкой у него опять заворочался ледяной червяк.
— А если я возьму… Экскалибур, что я должен сделать?
Тщедушное тело Блэза тряслось от возбуждения.
— Ты поймешь. Сначала убей Моргану. Потом твоя звезда укажет тебе путь.
Убить Моргану?
Почему-то меч, пусть даже сам Экскалибур, казался Вудли жалким оружием против ужаса, который таился во взгляде чародейки. Возможно, как раз в эту минуты она разделывается с Богартом и предвкушает встречу с новой жертвой…
А если Вудли возьмет Экскалибур, но не сможет победить Моргану? А если сражаться волшебным мечом окажется ему не по плечу? В конце концов, ундину ведь убил не он. Он положился на хитрость, которая порой оказывается вернее, чем отвага.
Если бы у Вудли не было иного пути, он сразился бы с Морганой и сделал все, чтобы ее победить. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Но другой путь был, причем гораздо менее рискованный.
А еще — он не был Артуром!
Впрочем, трусом он тоже не был. Но предложение Блэза было чистой воды авантюрой. И почему он, Вудли, должен в ней участвовать? Зачем ставить на карту свою жизнь? Заточенный в дубе Мерлин сохранил свою магическую силу и наверняка может померяться ею с Феей Морганой. Вот он — логичный, менее опасный и куда менее рискованный путь.
И все же предложение Блэза было весьма соблазнительным. Экскалибур! Взять в руки легендарный меч! При одной мысли об этом у Вудли на миг закружилась голова. С волшебным мечом не страшна даже царица воздуха и тьмы!
Но вот незадача — все это только при условии, что он сможет взять в руки Разрубающий Сталь. А вдруг он окажется не тем человеком? Сам он определенно не чувствовал себя Артуром Пендрагоном. Попав не в те руки, Экскалибур окажется бессильным или даже хуже… Что, если неподходящий человек не сможет даже поднять его? У Вудли побежали мурашки по спине, когда он представил, как будет стоять перед Морганой с бесполезной железкой в руках.
Нет, риск был слишком велик. Предложение заманчивое, но Вудли понимал: если он его примет, пути к бегству будут отрезаны. А уверенности, что меч сможет защитить его, у него не было. Не стоит ставить на кон так много. Зато план с освобождением Мерлина сулил хорошие шансы на спасение.
Друид наклонился к Вудли, сверкая глазами.
— Экскалибур спрятан в таком месте, куда посмеет войти только Артур. Позволь мне проводить тебя к нему.
Вудли сделал глубокий вдох.
— Блэз, — сказал он. Голос его предательски дрогнул. — Думаю, у меня есть идея получше. По крайней мере, я хочу рискнуть. Если не получится, вернусь, чтобы сразиться с Морганой.
Друид сник, отчего, казалось, стал еще меньше. Он выпустил руку Вудли и отошел на шаг.
— Гавейн, — сказал он, — Экскалибур не предлагают дважды.
— Но я сражусь с Морганой, если придется. Только…
Ответом ему была гробовая тишина. Вудли почувствовал себя так, словно провалил какой-то важный экзамен. Он повернулся и направился к двери, оставив Блэза допивать бренди.
Минуту назад старик имел на удивление величественный вид — как ни странно, но от бренди он протрезвел или, по крайней мере, сделался менее пьяным, чем обычно. Впрочем, теперь друид снова превратился в грязного старикашку, плечи его безвольно поникли.
— Прощай, дурак, — сказал Блэз. — Ик!
Вудли кивнул, вышел за портьеру и, подобрав с пола глиняную миску, отправился на поиски двери, через которую они с Блэзом вчера вошли в замок. Предложение старого друида никак не шло у него из головы. Он почти жалел о принятом решении.
Но сейчас важнее было не попасться на глаза никому из обитателей замка. А если он столкнется с Вивианой? Или даже с самой Морганой? Однако ему повезло: он не встретил даже наяды и через десять минут уже шел по дну озера.
Мимо проплывали рыбы. Вудли упорно шагал вперед, и скоро его голова показалась на поверхности.
Что ж, он принял решение, и теперь оставалось лишь надеяться, что оно окажется правильным. Проверить можно было только одним способом…
Вудли наполнил миску водой и, когда захотел сделать вдох, погрузил в нее лицо. Получилось.
Повторив процедуру раз пять, он удостоверился, что не задохнется, и направился к берегу. В нескольких сотнях шагов виднелось ущелье, по которому тек ручей. Приблизившись, Вудли обнаружил, что берега здесь, конечно, крутые, но вполне преодолимые.
Он оглянулся. За его спиной сверкала серебром под полуденным солнцем гладь озера. Что это? У него бешено заколотилось сердце. Что-то поднималось из глубин… Неужели?..
Слава богу, это оказалась всего лишь рыба. Но пережитый страх напомнил Вудли о том, что следует поторопиться. Он машинально вдохнул воздух и долго кашлял и отплевывался, опустив лицо в воду. Отдышавшись, он направился к ущелью.
Поднимался он быстро. Идти пришлось недолго, с полмили или даже меньше, пока он не дошел до места, где впервые встретился с Вивианой. До дуба оставалось всего несколько сотен ярдов.
Что-то заставило его поднять взгляд. Высоко над головой, в стороне озера, в небе парила птица. Нет, не птица — Вивиана!
— О боже! — охнул Вудли и спрятался под выступом скалы.
Когда он осмелился высунуться, Вивианы не было видно. Если ему повезло, она не заметила свою жертву.
В любом случае Моргана, видимо, еще ни о чем не знает. Уже неплохо. Вудли поспешил дальше по ущелью. Дышать становилось все труднее. Вскоре вода в миске уже не насыщала легкие, и ему пришлось набрать новой из ручья. Наконец он увидел дуб.
Таким он и запомнил это старое дерево с небольшой пещерой между корнями. Вот где заточен Мерлин!
Теперь за дело. Вудли еще раз наполнил миску свежей водой, поднялся по склону и осторожно подошел к дубу. Вивианы пока нигде не было видно.
Кожа за время пути высохла и стала горячей. Вудли хотелось погрузиться в воду, но ручей был слишком мелок, да и время поджимало. Пора было использовать заклинание, которое выдал Блэз…
Вудли сорвал семь дубовых листьев и положил их в ряд перед дубом. Потом опустил лицо в миску, сделал глубокий вдох и поднял голову. Итак…
Вся кожа горела огнем. Вудли понимал, что должен вернуться в воду, иначе он сморщится, как выброшенная на берег медуза.
Заклинание было довольно коротким. Он прочитал его, отчетливо произнося каждое слово.
Прогремел гром, ударила молния, и ствол дуба с оглушительным треском раскололся.
Вудли на мгновение испугался, что шум может привлечь внимание Вивианы. Ствол дуба оказался полым, из него вышел человек.
Это был Мерлин Амброзий собственной персоной — высокий осанистый мужчина с орлиным носом и длинной седой бородой. Он здорово смахивал на профессора истории, впечатление портил только коричневый плащ с капюшоном.
— Мерлин! — облегченно воскликнул Вудли и сразу же опустил лицо в миску.
Теперь он не боялся Вивианы! Мерлин был свободен!
— Ну и ну, — проворчал волшебник. — Ты ведь не Артур? Конечно нет, сам вижу. Почему люди постоянно суют нос не в свои дела? Тебе что, больше нечем заняться?
— Я… я освободил тебя из дуба, в который тебя заточила Вивиана, — обескураженно попытался объясниться Вудли.
Мерлин воздел руки.
— Откуда, скажи на милость, у тебя возникла такая дурацкая идея? Наслушался рассказов Вивианы? Разумеется, она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал правду. Клянусь Мидиром! Уже много веков она пытается найти этот дуб, пытается отыскать меня, с тех пор как я от нее спрятался.
— Так вы… спрятались сами?
— Полагаю, ты уже познакомился с Вивианой, — сказал Мерлин. Видно было, что он кипит от злости, но пока сдерживается. — Прелестная девушка. Просто очаровательная. Только трещит как сорока. Сплетни, сплетни, сплетни, утром, днем и вечером, даже по воскресеньям! Она преследовала меня по всей Британии, я никак не мог от нее отделаться. Как она любила меня! И как она болтала! Я потерял способность здраво мыслить. Каждый раз, когда я пытался придумать заклинание, она начинала болтать о какой-нибудь интрижке между герцогом Таким-то и госпожой Сякой-то. О нет! — воскликнул Мерлин. — Вивиана не заточала меня в этот дуб, я сам в нем спрятался и с тех пор чудесно провожу время, за исключением тех случаев, когда поблизости появляется эта девица. Я сплю, когда хочу, а в остальное время занимаюсь столь любезной моему сердцу магией. И лишь одно меня тревожило — страх, что когда-нибудь эта прекрасная безмозглая болтливая сорока найдет меня и снова превратит мою жизнь в ад.
Но нет, — твердо заявил Мерлин. — Я придумал новое заклинание, которое невозможно обратить вспять. «Somnus eternatis» — вот как оно начинается, и я воспользуюсь им, чтобы снова спрятаться в дубе. И тогда сам дьявол не сможет вытащить меня отсюда. Давно нужно было так поступить, но я думал, что несколько веков не имеют большого значения.
— Но как же!.. — воскликнул Вудли, который то опускал лицо в миску, то смотрел на Мерлина. — Неужели вы мне не поможете?
— Я помогу тебе, — проворчал волшебник. — Это совсем просто. Я сниму с тебя заклятие мокрой магии и защищу от Вивианы и Морганы — тебе ведь это нужно? Мне не потребуется много времени. А потом я удалюсь в свое любимое дерево и запрусь снаружи и изнутри. Я никогда не смогу выйти, и никто никогда не сможет ко мне войти. Артуру, когда он появится, я все равно не понадоблюсь. У него есть Экскалибур.
Что-то засвистело в воздухе за спиной Вудли. Он обернулся и увидел летящую к нему Вивиану, чьи волосы развевались на ветру, — значит, раскат грома все-таки привлек ее!
— Монсеньор Артур! — кричала она. — Вот вы где!
Мерлин уныло застонал и шагнул обратно в дуб. Затем быстро и громко заговорил:
— Somnus eternatis…
— Мерлин! — пронзительно взвизгнула Вивиана, заметив его. — О, возлюбленный мой Мерлин! Наконец-то!
Она пролетела мимо Вудли, выбив миску у него из рук. Мерлин отчаянно пытался закончить заклинание. Но Вивиана уже подлетела к нему, обвила руками шею отчаянно отбивавшегося волшебника и принялась покрывать страстными поцелуями его небритые щеки.
Сверкнула молния, прогремел гром, и ствол дуба захлопнулся, как двухстворчатая дверь. Вудли уставился на дерево, уже привычно задержав дыхание. Мерлин и Вивиана исчезли.
Миска, к счастью, при падении не разбилась. Подобрав ее, он бросился к ручью набрать воды. Все тело горело, и он принялся обливаться. Затем, наполнив миску водой, поднялся к дубу и сорвал семь листьев.
Он повторил заклинание Блэза, но ничего не произошло. Он повторял его снова и снова, шесть раз подряд. Никакого эффекта. Мерлин и Вивиана оказались заточены внутри дуба.
Вудли вернулся к ручью и сел в неглубокий омут, иногда опуская голову в воду, чтобы набрать в легкие воды. Мучительно болели все участки тела, оставшиеся на поверхности. Ему хотелось погрузиться в ручей с головой, но омут был слишком мелким, и Вудли мог только поливать себя водой из миски. Это не слишком помогало.
Если бы Мерлин успел снять с него заклятие мокрой магии, если бы Вивиана прилетела чуть позже…
Вудли кусал губы. Если бы кто-нибудь мог помочь ему…
Если бы он согласился с Блэзом и взял Экскалибур…
Помощи ждать было неоткуда. Вудли знал, что должен все время находиться рядом с водой, чтобы наполнять миску. Можно было бы насыщать воду в миске кислородом при помощи тростинки, но он все равно не мог долго оставаться на суше. Воздух и солнце были для него губительны, как для медузы.
Вот бы найти глубокий омут…
Но таких омутов здесь не было. Мелкий ручей стремительно несся по ущелью. Вудли мог выжить только в озере.
«Нет, — подумал он, — я останусь здесь. Смерть будет менее мучительной. Богарт…»
Но плоть слаба. С каждой минутой боль становилась все сильнее. Наконец она стала нестерпимой.
Выхода не было. Он должен вернуться в озеро. К Фее Моргане.
Вудли начал спускаться по ущелью. В конце концов, он может и не возвращаться в замок. Может спрятаться где-нибудь под водой, где Моргана его не найдет…
Он дошел до конца ущелья и стал погружаться в воду.
И тут перед его глазами возникло видение. Ему показалось, что из глади озера появилась рука в рукаве из тяжелого шелка. Рука сжимала меч, его клинок ослепительно сверкал на солнце…
Потом она исчезла. Вудли пошел дальше. Всего лишь галлюцинация.
Больше ничего необычного он не видел. В прохладной воде кожа перестала гореть. Вудли лег на дно, с наслаждением чувствуя, как проходит мучительная боль в горле и легких. Он долго лежал без движения, отрешившись от всего вокруг. Ему необходимо было просто расслабиться. Становилось темнее. Солнце скрылось за вершинами гор. Любопытная форель пощипала Вудли за волосы, но метнулась прочь, стоило ему пошевелиться.
Мерлин… Блэз… Не следовало рассчитывать на их помощь. Нужно найти укрытие. Может быть, пещера в Качающейся скале? Возможно, Моргана не найдет его там…
Кожа совсем перестала гореть. Вудли медленно встал и направился вниз по дну озера. Его окружал зеленоватый полумрак. И вдруг он заметил под ногами какое-то движение. Что-то шевелилось на дне…
От потрясения Вудли не сразу поверил своим глазам. Ему стало дурно. Тошнотворен был не сам вид этой… твари, а то, что она, несомненно, еще недавно была сэром Богартом.
И тварь была живой. До некоторой степени.
Шахматная партия Морганы завершилась.
Вудли плотно зажмурил глаза и попытался утихомирить желудок, взбунтовавшийся при виде того, что сделала с Богартом колдунья. Так, стоя с закрытыми глазами, он услышал:
— Сейчас она играет в шахматы с Блэзом.
Вудли попытался что-то сказать, но не смог. Тварь, которая вроде не могла иметь голоса, меж тем гнусаво говорила:
— Она не смела убить его прежде, потому что он хранил Экскалибур для Артура. Но теперь час возвращения Артура миновал, и бояться ей больше нечего — так она сказала, прежде чем убить меня.
Больше существо не проронило ни слова, потому что рассыпалось в прах.
Вудли открыл глаза. Зеленый полумрак сгустился, уже почти ничего не возможно было разглядеть, кроме далекого темного силуэта — замка Морганы. Справа виднелось другое темное пятно — вероятно, Качающаяся скала.
Там можно спрятаться…
Нет. Моргана найдет его. Вудли едва не пошел назад по собственным следам, но вспомнил, какие муки испытал на суше, и остановился. Во второй раз ему этого не выдержать.
И все же лучше муки, чем партия в шахматы с Морганой. Теперь-то Вудли понял, что скрывалось за этим эвфемизмом. Бедняга Блэз!
Вудли попытался выкинуть подобные мысли и воспоминания о Богарте из головы. Он знал, как должен поступить. Был только один выход. Решение всех проблем — удар острой сталью в сердце. Это станет точкой в длинной череде его ошибок.
Вудли опустил руку к поясу, но меча не нашел. Ну конечно, он же оставил клинок в своей комнате после поединка с ундиной!.. Ладно, значит, кинжал.
Кинжала тоже не было. Вудли был безоружен.
Снова накатила мучительная тошнота. Если он не убьет себя, то разделит участь Богарта. Нет, только не это. Уже в который раз Вудли оглянулся назад, туда, где остался берег.
Но покинуть озеро означало умереть в муках. Вудли твердо решил, что найдет другой способ покончить с собой, даже если придется вернуться в замок…
В итоге он так и сделал. Иного выхода не было. Здесь, в озере, оружие можно найти только в цитадели Морганы. Как попасть в замок, Вудли знал — Блэз показал ему. Вудли утешал себя мыслью, что случайная встреча с Морганой ему вряд ли грозит — чародейка сейчас слишком занята.
Тем не менее он старался держаться в тени, когда крадучись пробирался по коридору к своей комнате. Казалось, странная тьма опустилась на замок. Слабый, льющийся из ниоткуда свет стал совсем тусклым. В замке царила полная тишина.
По пути Вудли не встретил никого, даже Нурмалы. Но оружия в комнате не оказалось. Его куда-то унесли.
Арсенал?
Вудли шел по замку, и с каждым шагом страх все сильнее сжимал его сердце. Что-то таилось в темноте, постоянно наблюдало за ним. И не давала покоя мысль о том, что где-то рядом Моргана играет в шахматы с Блэзом.
Блэз… Богарт… Моргана!
В конце коридора Вудли увидел приоткрытую дверь, за которой поблескивала сталь. Арсенал! Вудли бросился туда, но на полпути замер как вкопанный, разглядев вышивку на белой портьере, которая закрывала проход в одну из соседних комнат: свернувшаяся змея с угрожающе поднятой головой и золотой звездой над ней. Там, за портьерой, были покои Морганы.
Не помня себя от страха, Вудли на цыпочках прокрался мимо, прошмыгнул в арсенал и наугад схватил меч. Самый обычный клинок, но достаточно острый. Не Экскалибур, конечно, подумал Вудли с горькой усмешкой.
Смерть будет быстрой и чистой. Может быть, лучше использовать кинжал. Вудли взял и его.
Но пальцы не хотели выпускать меч. Вудли почти забыл, какое это удовольствие — держать в руках клинок. Оружие словно стало продолжением его руки, и это чувство наполняло его энергией и решимостью, придавало сил. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.
Взглянув на кинжал, Вудли сунул его за пояс, потом взвесил на руке меч, внимательно осмотрел его.
Жаль, это не Экскалибур. Никогда ему не держать в руке Рубящий Сталь. Никогда не победить Моргану, даже не вызвать ее на бой…
Выражение лица Вудли изменилось, рука крепче сжала меч. Он вспомнил, как совсем недавно сказал Блэзу: «Думаю, у меня есть идея получше. По крайней мере, я хочу рискнуть. Если не получится, вернусь, чтобы сразиться с Морганой».
Сразиться с ней? Без Экскалибура? Даже мысль об этом казалось нелепой. Тем не менее в сердце Вудли медленно набирала силу незнакомая, не испытанная еще ярость.
С самого начала Моргана делала что хотела. Все боялись ее. Под защитой своей черной магии она творила все, что заблагорассудится, безжалостно растаптывая тех, кто оказывался на ее пути. Возможно, она немного опасалась, что Артур может вернуться и уничтожить ее. Но сейчас эта угроза исчезла, и Моргана почувствовала себя увереннее — и ее можно понять.
Никто не смел противостоять ей. Мысль о торжестве Морганы вдруг стала для Вудли невыносимой. Моргана даже не удосужилась найти и умертвить его. Знала, что он приползет назад или убьет себя и ей не придется тратить силы даже на то, чтобы уничтожить его… раздавить, как муху.
Блэз… Богарт… То, во что превратился Богарт…
Почему дверь в арсенал была открыта? Неужели Моргана догадалась о намерениях Вудли?
От гнева кровь бросилась ему в лицо. Будь она проклята! Да, он не выдержал испытания. Хорошо. Пусть. Он должен умереть, спасения нет. Но по крайней мере, он сделает так, чтобы Моргана потрудилась убить его сама!
Пылая гневом, Вудли развернулся и зашагал по коридору обратно. У задернутой белой портьерой двери он мгновение помедлил, потом отбросил ткань в сторону и шагнул через порог.
За дверью оказалась пустая комната. Дальняя ее стена была не совсем стеной. Вудли показалось, что она представляла собой сплошной, от потолка до пола, занавес из черной паутины. Или этот занавес был соткан из неосязаемой, переменчивой тьмы, из мрачных чар Морганы?
Будь она проклята!
Вудли решительно двинулся вперед. Из-за занавеса вышли два рыцаря в доспехах, их лица были скрыты забралами. В зловещей тишине рыцари подняли мечи.
Вудли усмехнулся. Ему пришлось скрестить меч с сэром Богартом, и он не собирался дать заколоть себя, как свинью. Моргане придется потрудиться, чтобы убить его.
Он не стал ждать атаки, а сам побежал вперед, легко, как кошка, и сделал обманный выпад в сторону одного из рыцарей. Ничем не обоснованная уверенность наполняла его благодаря ощущению меча в руке. Должно быть, давным-давно так чувствовал себя Артур, когда брал в руки Рубящий Сталь. Рыцарь попытался обрушить на него свой клинок, но Вудли, которому не мешали доспехи, отскочил в сторону и нанес удар. Острие его меча скользнуло в прорези забрала рыцаря и застряло, наткнувшись на кость.
Второй рыцарь взмахнул клинком… Времени вытаскивать свой меч у Вудли не было, а оружие поверженного рыцаря, упав на пол, рассыпалось в пыль. Вудли почувствовал резкую боль в руке. Он метнулся вперед, прижался к холодной твердой стали доспехов и нашарил рукоять кинжала за поясом. Его нога словно по собственной воле сделала подсечку, и оба противника рухнули на пол. Оглушительно загремели рыцарские латы.
Кинжал Вудли заскрежетал по стали и нащупал самое уязвимое место панциря — под мышкой. Панцирь подвел своего хозяина. Острое лезвие вонзилось в плоть, и еще раз, и еще…
Выхватив меч из руки умирающего рыцаря, Вудли вскочил на ноги. Из-за темного занавеса паутины появилась, сворачиваясь блестящими кольцами, змея. Сверкающая точка танцевала над ее головой. Эмблема Морганы и ее ближайший друг.
Вудли не стал ждать, пока огромные кольца задушат его — их вполне можно было разрубить мечом. Густая кровь ручьем полилась из раны в змеином боку, но тварь уже бросилась в атаку, ее гигантское тело обвилось вокруг Вудли. Он стал рубить вслепую.
Плиты пола были скользкими от крови, когда он встал на ноги и сбросил с себя потерявшие силу кольца змеи. Звезда над головой твари погасла.
На нетвердых ногах Вудли двинулся навстречу хохочущему кроваво-красному чудовищу, которое отдаленно напоминало человека. После поединка монстр стал еще более кровавым, но уже не смеялся.
Больше из-за занавеса никто не вышел.
За ним были видны лишь тусклый красный свет и какие-то неясные силуэты. Отбросив занавес, Вудли увидел в багровом сумраке Моргану — чародейка поднималась из-за стола. Напротив нее сидел Блэз. Увидев Вудли, он поднял голову и недоверчиво уставился на него. Друид был бледен, однако на первый взгляд невредим. И все же он не произнес ни слова.
Моргана обратила свой ужасный взгляд на непрошеного гостя. Взгляд Вудли, как всегда, скользнул в сторону. Он не мог посмотреть ей в глаза, но заметил, что прекрасное нездешней красотой лицо осталось совершенно бесстрашным. Она не была напугана. Ей нечего было бояться. Никто и ничто не могло причинить ей вреда…
Держа меч наготове, Вудли двинулся через полутемную комнату. Моргана взмахнула рукой, и его клинок рассыпался в пыль. Вудли тупо посмотрел на опустевшую ладонь, и снова ярость вытеснила боль и отчаяние из его души. Выхватив кинжал, он бросился вперед.
Моргана воздела руку, и кинжал обратился в прах.
Оставшись безоружным, Вудли смотрел на Моргану сквозь вихри багровых теней. Но уверенность, которую вселил в него меч, не покидала его. Страха не было. Отвага и сила Вудли не исчезли вместе с клинком.
Он сделал широкий шаг вперед. Моргана вспыхнула ослепительным белым светом, вся комната засияла вместе с ней. Вудли смотрел на бледный свет, мерцающий на ее горле, и пальцы его скрючились, словно когти. Он заставил себя сделать еще один шаг.
Он наткнулся коленом на что-то громоздкое и опустил взгляд. Это оказалась каменная наковальня, из камня торчал погруженный туда едва ли не по рукоять меч.
Оружие! Оружие против Морганы! Не задумываясь, Вудли схватился за меч, его пальцы любовно сомкнулись на украшенном драгоценными камнями эфесе. Помедлив мгновение, клинок плавно выскользнул из камня. Эфес подрагивал в ладони, словно живой.
И когда Вудли воздел меч над головой, ему показалось, что он поднял пылающий факел.
Новый хозяин Экскалибура замер, щурясь от испускаемого мечом ослепительного света и чувствуя, как сила, бежавшая когда-то по жилам Артура Пендрагона, наполняет его тело. Бледное сияние Рубящего Сталь обратило в бегство клубившиеся в комнате тени. Блэз сполз со стула, пал на колени и склонил голову перед священным огнем.
Тишина была полной.
И вдруг раздался голос Морганы:
— Мой заклятый враг, ты снова явился ко мне. Сейчас моя магия бессильна перед тобой. Озеро перестало быть твоей темницей. Твоя звезда взошла. Великий меч Экскалибур вновь обнажен во имя Англии, и никому не будет от него пощады. — Ее голос стал низким, наполнился жаждой отмщения. — Но тебе не удастся насладиться триумфом, Артур, враг мой! Прикосновение эфеса Экскалибура не менее смертельно, чем прикосновение его острия. В тот день, когда все победы будут одержаны, ты умрешь.
Меч пламенел живительным светом. Человек, сжимавший его в руке, ответил не сразу.
— Да, — сказал он очень тихо. — Но ты умрешь сейчас.
И сделал шаг вперед.

Андроид

Брэдли уставился на директора. К горлу подступил ком, закружилась голова. Он понял: чтобы не выдать себя, нужно справиться с волнением. Брэдли вынул из кармана пачку сигарет и горсть мелочи и как будто случайно уронил их на ковер.
— О-ох, — протянул он, тут же нагнувшись.
Брэдли знал, что при головокружении надо наклонить голову, что и сделал. Ему полегчало. Конечно, мгновение спустя ему придется встать и посмотреть директору в лицо, однако к тому времени он намеревался совладать со своими чувствами. Но какого черта голова директора снова на своем месте — после вчерашней-то ночи?
И тут Брэдли осенило: ведь вчера вечером он был в маске и директор никак не может его узнать! С другой стороны, после случившегося директор корпорации «Нью продактс» должен был расстаться с жизнью, а не то что о чем-либо помнить… Ведь Брэдли оставил тело этого человека в одном углу комнаты, а голову — в другом.
Впрочем, почему — человека? 
Неимоверным усилием воли Брэдли взял себя в руки. Подобрал последнюю монетку и выпрямился. Его лицо пылало.
— Простите. Я пришел, чтобы представить отчет о проекте по индуцированной мутации, а не разбрасываться содержимым своих карманов.
Брэдли бросил пристальный взгляд на директорскую шею и тут же отвел его. За высоким воротничком ничего не видно, никаких следов от бритвенно-острого клинка, который вчера с такой легкостью рассек плоть и кости. Может быть, директор скрывает их под воротником? Возможно, но осенью 2060 года неудобные вещи вышли из моды, и яркий, расшитый золотом балахон с высоким воротом, который носил директор, выглядел вполне обычным. У самого Брэдли был такой же. «О боже, — в отчаянии подумал Брэдли, — неужели этих… тварей невозможно убить?»
Артур Корт, директор, вежливо улыбнулся начальнику отдела:
— Похмелье? Пройдите химиотерапию. Врачи всегда рады пустить в ход свои новинки. Боюсь, наш персонал слишком здоров для них.
Он еще и разговаривал!
В голове Брэдли пронеслась безумная мысль: двойник? Действительно ли человек, сидящий за столом, — Корт? Нет, такое объяснение не проходит. Это Корт, тот самый Артур Корт, которого он убил несколько часов назад. Если это можно назвать убийством, ведь Корта нельзя считать живым… по крайней мере в человеческом понимании.
Брэдли заставил себя прекратить опасные рассуждения и снова стать опытным начальником организационного отдела:
— С похмельем не поспоришь. Вот последние данные…
— А что с тем переменным фактором? Как я понял, в расчетах неизбежна определенная погрешность?
— Так и есть, — ответил Брэдли. — Но это всего лишь теоретическая величина. Она абсолютно не скажется на практике, поскольку мы не пытаемся вызвать мутации у людей. И нет никаких отклонений от обычного процента бесплодных особей у дрозофил или клубники.
— Но у людей такие отклонения наблюдаются?
Корт быстро пролистал бумаги, которые принес Брэдли.
— Ну да. Мы можем с этим справиться, но это недешево и не принесет быстрых результатов. Вам решать, сэр.
— Однако когда речь идет не о людях, мы можем предсказать последствия с достаточной точностью, не так ли?
Брэдли кивнул.
— Два процента погрешности. Достаточно, чтобы создать картофель двадцати футов в длину со вкусом ростбифа, не опасаясь, что он вырастет в полдюйма размером и на вкус будет подобен цианиду.
— А у животных кривая патологий возрастает?
— Нет, только у людей. Мы можем выращивать цыплят, которые будут состоять из одного только белого мяса и иметь кубическую форму для удобства при их разделывании. На самом деле мы могли бы менять и людей, если бы это не было противозаконно, — но тогда, как я уже говорил, резко возрастает фактор неопределенности. Слишком многие становятся бесплодными, вместо того чтобы дать потомство, в котором сохранятся вызванные нами изменения.
— Хм, — промычал Корт и погрузился в размышления. — Значит, придется забыть о людях. В этом нет никакой выгоды. Продолжайте работу в остальных направлениях, идет?
— Хорошо, — согласился Брэдли.
Он ожидал, что тема разговора будет исчерпана именно на этом, однако после событий прошлой ночи никак не думал, что принимать решение будет Корт. Брэдли обнаружил, что до сих пор держит в руке незажженную сигарету. Он сунул ее в рот и пошел к двери. На пороге он обернулся:
— Это все?
Брэдли смотрел, как Корт поворачивает голову, и чувствовал нелепый страх, что она отвалится. Но этого не случилось.
— Да, пока все, — вежливо ответил Корт.
Брэдли вышел, пытаясь позабыть узкую красную полоску на шее директора. Ему показалось, что он видел ее, когда Корт повернул голову.
Итак, их не убить обезглавливанием. Но их можно уничтожить. Их можно растворить в кислоте, расплющить молотом, развинтить, сжечь…
Проблема в том, что их нельзя безошибочно вычислить. Подсказкой может служить наступление бесплодия после незначительного облучения, но ведь и люди могут стать бесплодными — правда, обычно для этого недостаточно столь малой дозы гамма-радиации. К тому же некоторые люди стерильны от природы.
Все, чем располагал Брэдли, — это общий метод экранирования. В остальном же, вычисляя нелюдей, ему приходилось опираться только на психологию. Он знал, что обычно они занимают ключевые посты, в том числе во властных структурах, и могут влиять на принятие важнейших решений. Как Артур Корт, например: будучи директором корпорации «Нью продактс», выпускающей принципиально новые товары, он обладал огромным влиянием на общество, ведь цивилизацию формируют технологии, которыми она пользуется.
Брэдли содрогнулся.
Вчера ночью он отрезал Артуру Корту голову.
Артур Корт — андроид.
— И что ты собираешься с этим делать? — спросил себя Брэдли, выйдя из кабинета директора.
С каким-то отстраненным научным интересом он взглянул на свою руку: она дрожала так, что документы в ней шелестели. Что он может с этим поделать? Он или кто-то другой?
Бороться с андроидами на равных невозможно. Скорее всего, их интеллект значительно превосходит человеческий, здесь шансов нет совсем: эти супермашины способны решать задачи, которые не под силу ограниченному человеческому разуму. Вчера ночью Брэдли был в маске, но если холодный металлический мозг Корта поставит перед собой задачу вычислить личность нападавшего, то рано или поздно придет к правильному ответу.
Или уже пришел?
Брэдли постарался взять себя в руки и не поддаваться паническому желанию бросить все и убежать. За дверью стояла мертвая тишина. Насколько он знал, их зрение способно проникать сквозь предметы, так что Корт в данный момент мог видеть Брэдли, как если бы тот стоял за стеклом, а также заглянуть ему в мозг и прочесть его мысли, даже те, которые еще до конца не оформились у него в голове.
«Они всего лишь андроиды, — напомнил он себе, усилием воли стараясь держаться с внешним спокойствием. — Если бы они были столь могущественны, я бы здесь не стоял».
Несмотря ни на что, его снедало желание узнать, что же случилось вчера ночью, после того, как он покинул квартиру Корта. Брэдли представил себе Корта, неподвижно лежащего рядом с тяжелым стальным лезвием. Оно было запачкано жидкостью, похожей на кровь, но это была отнюдь не человеческая кровь.
Может быть, когда Брэдли ушел, Корт сам себя починил? Именно починил — не вылечил. Вылечить можно только человека. Наверное, дело в том, где у андроидов расположен мозг. Ведь мозгу совсем необязательно располагаться в голове, там он слишком уязвим. В человеческом организме много несовершенств, которые следовало бы исправить. Может, андроиды так и поступили? Может, мозг Корта находится где-то в таинственных недрах его синтетического тела и бесстрастные, слаженные мысли продолжали рождаться все то время, пока Брэдли стоял, потрясенный, над телом своей… жертвы?
Кто здесь был жертвой, а кто охотником?
Несомненно, после того как робот был обезглавлен, все жизненные процессы в нем остановились. Ни дыхания, ни биения сердца. Однако, возможно, внутри металлический мозг продолжал свою планомерную работу, порождая мысли настолько холодные, что все искусственное тепло искусственной крови не смогло бы и на йоту приблизить их к нормальной человеческой температуре.
Либо тело Корта поднялось после ухода Брэдли и заново приварило себе голову, либо на помощь пришел кто-то еще… Возможно, каждый робот, пока функционирует нормально, постоянно посылает некий сигнал, например энергетический луч, и когда тот прекращается, к данному андроиду сразу высылают аварийную бригаду. Если это так, то хорошо, что Брэдли не задержался в комнате, где не произошло никакого убийства, пусть голова Корта и лежала вдалеке от его неподвижного тела.
«От таких мыслей крыша у меня скоро окончательно поедет», — язвительно сказал себе Брэдли. Конечно, ему предстоит тяжелое испытание — доказывать всем, что он не сошел с ума. А доказывать придется.
Ведь больше невозможно противостоять этому в одиночку. Он зашел слишком далеко, чтобы хранить секрет. Ведь когда он, как раз ради того, чтобы найти доказательства, отсек андроиду голову, то выдал себя. Рано или поздно они вычислят, кто же скрывался под маской. И прежде чем это произойдет, надо передать информацию кому-то еще.
Однако это тоже было рискованно. Андроиды, когда поймают Брэдли, не проявят ни малейшей жалости. Но чего он мог ожидать от своих соплеменников, поведав им такую неправдоподобную историю? «Я закончу в психушке, — подумал он. — А они будут множиться, пока…»
Пока что? Пока их число не превысит числа людей и они не захватят власть? Впрочем, вполне возможно, что это уже произошло. Может, после убийства, которое на поверку не было убийством, с Брэдли еще не расправились только потому, что он единственный человек, оставшийся во всем цивилизованном мире… И таким образом, совершенно безобиден для них. Может…
«Да заткнись же», — раздраженно одернул себя Брэдли.
— Ну, значит, вы хотя бы меня не считаете… андроидом? — строго спросил доктор Уоллинджер.
Он немного нервничал — а кто бы на его месте не занервничал, просидев минут десять под дулом пистолета, направленного в живот? Ситуация была абсолютно нелепой: таинственный незнакомец в маске и шитом золотом балахоне, почти полностью скрывающем его фигуру, расселся в библиотеке доктора и заставляет слушать свои безумные бредни.
— У вас есть дети, — глуховато донесся голос Брэдли из-под маски. — Так что я уверен в вас.
— Но послушайте… — возразил Уоллинджер. — Я физик-ядерщик. Думаю, психолог вам бы помог больше…
— Вы хотите сказать, психиатр?
— Нет, ну что вы! Конечно нет. Но…
— Все равно вы думаете, что я сошел с ума. Хорошо. Я ожидал этого. Думаю, я бы сам не доверял вам, если бы вы все приняли на веру. Ваша реакция вполне естественна. Но постарайтесь же меня понять! Взгляните на вещи беспристрастно. Разве то, о чем я говорю, невозможно?
Уоллинджер, не сводя глаз с пистолета, сомкнул кончики пальцев и сжал губы:
— Хм, возможно… Ну разумеется, определенного порога тут нет. Хотя доза в одну сотую рентгена в день считается безопасной, если только гамма-облучению не подвергались оба родителя. Вы спрашиваете о времени восстановления? Знаете, даже при очень высоких дозах облучения измененные гены менее подвержены делению и постепенно замещаются нормальными.
— Вы не говорите мне ничего нового. — Брэдли едва сдерживал нетерпение. — Я толкую о том, что гамма-излучение, вызывающее мутации у людей, не влияет на роботов, которые к тому же стерильны. Если бы одни лишь андроиды были стерильны, все было бы просто, но гамма-лучи ведут к бесплодию и у людей. У вас есть дети. С вами все хорошо. Но…
— Подождите. А разве не может быть детей-андроидов? Раз они собирают взрослых, почему бы им не собрать и искусственных детей?
— Нет. Я думал об этом. Дети слишком быстро растут. Им пришлось бы обновлять ребенка-андроида каждые две недели, менять все внутренние и внешние размеры, все переделывать. Думаю, это отняло бы слишком много времени и сил. Пока, если мои расчеты верны, они не могут себе этого позволить. Их не так много. А потом, когда смогут, это уже будет не нужно. Понимаете? К тому времени, когда они смогут справиться с задачей, им станет все равно, ведь андроиды окажутся в большинстве. И им больше не потребуется нас обманывать. Они…
Брэдли сделал паузу. Голос плохо слушался его. И все же он должен был оставаться хладнокровным и спокойным.
— Есть еще один аспект, — продолжил он. — Думаю, ребенок-андроид не обманет наших детей. Настоящих детей. Слишком по-разному они смотрят на мир. Мозг андроида настроен на разум взрослого. Они отлично с этим справились, но даже сейчас, если знать правду, их можно поймать на психологическом несоответствии. Они никогда никого не запугивают и не пытаются самоутвердиться за счет других. Зачем? Они идеально функционирующие эффективные механизмы. Им не надо ничего доказывать. Они слишком адекватны, чтобы быть настоящими людьми.
— А почему бы им не настроиться на разум ребенка?
— По той же причине, по которой они не могут создать ребенка, развивающегося физически. Ведь мозг детей слишком отличается от взрослого и, как и тело, быстро меняется. Тоже растет. В любом случае, зачем? Им это не нужно. Они обманывали нас до сих пор, и даже если кто-то один знает правду, что он может с этим поделать? Вот вы ведь не хотите меня слушать. Вы…
— Я слушаю, — мягко перебил Уоллинджер. — В любом случае, ваше предположение довольно любопытно. Скажите, а что вас изначально натолкнуло на такую идею?
Брэдли чуть было не сболтнул: «Это было моей работой. Я имел возможность сравнить много данных, и все сводилось к неизвестному фактору». Но он ничего не сказал. Он хотел сохранить инкогнито, пока не будет уверен в своей безопасности. Подобная информация запросто выведет на его след.
— Я… это просчитал… У меня есть друзья, работающие в разных областях, которые рассказывали о незначительных неувязках. Мне стало интересно. Все начало складываться в систему. Бывали случаи, когда пациенты должны были умереть, иногда даже умирали, а потом возвращались к жизни. Это объясняли уколами адреналина и тому подобным, но слишком уж часто такое происходило. И всегда с влиятельными людьми. Не знаю, как нелюди это делали, — может, настоящий человек умирал, а андроид-двойник занимал его место. Они обладают здоровьем машины, но и машина может сломаться. Порежь руку — и из нее польется кровь, но…
Брэдли остановился и подозрительно посмотрел на Уоллинджера, оценивая его реакцию.
— Хорошо, — внезапно заявил он. — Я вам расскажу, что произошло на самом деле. Пожалуйста, постарайтесь выслушать без предрассудков. Это было полгода назад. Я был один в… лаборатории… с моим другом.
Тем другом был директор Артур Корт. Именно тогда Брэдли впервые что-то заподозрил.
— Прибор, который он осматривал, захлопнулся и порезал ему руку до самой кости. Он не знал, что я это видел. А я видел, но не верил своим глазам: на раненой кисти выступила кровь, были видны мышцы, но под ними — провода и металл! Говорю вам, я их видел! Но это был не протез, а настоящая рука. Протезы не покрыты мышцами и кожей.
— И что он сделал?
— О, он себя выдал. Он спрятал руку в карман, пробормотал какое-то невнятное объяснение и ушел из комнаты. Он не хотел, чтобы я знал о ранении, потому что ему пришлось бы вызвать врача, а никого из них не было рядом. Он не мог позволить человеку даже перевязать свою руку. Да, они во многом уязвимы. И сейчас пришло время нанести им удар, пока они не справились со своей уязвимостью. Сейчас… — Брэдли снова замолчал, потому что его голос дрогнул.
— Так что же вы предлагаете? — спокойно спросил Уоллинджер.
Брэдли не мог понять, удалось ли ему хоть в чем-то убедить собеседника.
— Не знаю. — Брэдли ссутулился под расшитым балахоном. — Поэтому я к вам и пришел. Я подумал… Выслушайте меня. Есть одна возможность. Надо найти безошибочный способ их выявлять. Психология неплоха, но занимает слишком много времени. Мне надо побольше узнать про их жизнь и привычки. Они могут выдать себя строгой логичностью мышления, не свойственной людям. Однако…
— Но есть же и физические параметры, — неожиданно предложил Уоллинджер. — Об этом вы не думали? Возможно… — Уоллинджер запнулся. — Продолжайте.
Лицо Брэдли, скрытое под маской, расплылось в широкой улыбке. Это был первый шаг. Ему удалось поставить перед физиком гипотетическую проблему, и тот мгновенно заинтересовался. Пока все это было только теорией, но Уоллинджер задумался. Лишь это и было важно. Брэдли продолжил с возросшим энтузиазмом:
— Именно. Машиной ведь кто-то управляет. Где-то должен быть источник питания. Может, он встроен в них, а может, они получают энергию извне. Наверняка это можно выяснить. Что-нибудь типа тиратронного прибора в часто посещаемых ими местах, или счетчик Гейгера, или…
— Вы думаете, их можно поймать благодаря ионизирующей радиации?
— Даже не знаю. Может, все дело в я дерном делении. Это может быть что угодно. Поэтому мне и нужна помощь кого-то вроде вас. Кого-то, кто разбирается в этом лучше меня.
Уоллинджер уставился себе на руки.
— Понимаете, я не могу. Мне нужно гораздо больше информации, чем вы можете дать. Вы попросили меня непредвзято вас выслушать. А теперь послушайте меня. Будь вы на моем месте, неужели вы не потребовали бы более весомых доказательств, чем слова незнакомца? Мне понадобится уйма времени и бесчисленные эксперименты, чтобы построить гипотетический прибор для определения ваших гипотетических андроидов, особенно учитывая тот факт, что вы не можете точно сказать, как они устроены. Вы не думали о чем-то более практичном — например, как вам рентген? Человеческий организм невероятно сложен. Сомневаюсь, что его можно полностью воспроизвести.
Брэдли пожал плечами.
— Рентген показывает только свет и тень. Эти… существа устроены так, чтобы их рентгеновские снимки были нормальными. Единственный надежный способ — хирургия, но как это можно устроить? Они никогда не болеют. Если бы вы видели то же, что и я…
Брэдли запнулся. Не мог же он сказать: «Если бы вы отрубили Артуру Корту голову и увидели провода, пластиковые трубки и стальные позвонки…» Признайся Брэдли, как далеко он зашел в поисках неопровержимых доказательств, Уоллинджер окончательно счел бы его сумасшедшим.
— Частично они состоят из плоти и крови, а частично — из механизмов, — осторожно начал Брэдли. — Возможно, механизмы нужны, чтобы поддерживать работу живых тканей. Однако мы никогда не докажем этого без применения силы. Они все взрослые, все занимают высокие должности. Для операции понадобится их согласие, а они, разумеется, его не дадут. Разве что…
Брэдли помолчал. В его голове пронеслась мысль, на мгновение заставившая забыть об Уоллинджере. Возможно, способ все же есть…
— А теперь выслушайте меня, — терпеливо повторил Уоллинджер, по-прежнему пристально глядя на пистолет. — В моих слова тоже есть логика. У вас интересная идея, но пока недостаточно доказательств. Почему бы вам не вернуться на свою работу, какой бы она ни была, и не собрать дополнительную информацию? А потом, когда вы…
— Я боюсь идти на работу, — слабым голосом сказал Брэдли.
Уоллинджер не успел ответить, поскольку раздался осторожный стук в дверь. Раньше чем Брэдли обернулся, в комнату вбежал котенок. За ним последовали девочка и совсем маленький мальчик. Котенок принялся скакать по ковру на прямых лапах, держа хвост трубой, — с точки зрения кошки, эти ужимки всех смешат. Девочка, заметив Брэдли, остановилась, а мальчик был слишком занят питомцем, чтобы обращать внимание на что-то еще.
Голос Уоллинджера изменился до неузнаваемости.
— Дети, марш наверх! Живо!
Лицо его посерело. Он избегал смотреть на Брэдли.
В этот момент котенок плюхнулся на пол и стал боксировать мягкими лапками с ладонью мальчика. Повисшая было в комнате тишина сменилась довольным урчанием.
— Джерри, забери котенка и ступай наверх, — сказал Уоллинджер. — Ты меня слышишь? Сью, ты знаешь, что нельзя входить в кабинет без стука. Все наверх.
— А мы стучали.
Девочка смотрела на Брэдли, который спрятал пистолет под балахон.
Когда он увидел детей, его посетила какая-то смутная догадка, но он никак не мог ее сформулировать. Их каким-то образом можно использовать. Он поднялся и увидел, как Уоллинджер напрягся. Физик был в ужасе. Вдруг Брэдли понял почему.
Девочка круглыми пытливыми глазами взирала на незнакомца. Мальчик и кот одновременно заметили его и одновременно смутились. Котенок вскочил и приготовился дорого продать свою жизнь. Мальчик заозирался, прикидывая, куда бы спрятаться. Девочка, напротив, явно намеревалась покрасоваться. Ей было лет семь, прикинул Брэдли. Он обвел глазами семью Уоллинджеров и улыбнулся.
— Все в порядке. Мне уже пора идти, доктор. Я свяжусь с вами.
— Разумеется, — чересчур радушно ответил тот.
Сейчас Уоллинджера явно интересовало только одно: как избавить детей от опасного соседства с гостем. Он прошел за Брэдли в прихожую, втолкнул детей, увязавшихся за ними, обратно в библиотеку и запер за собой дверь.
— Я… — Он даже слегка заикался.
— Все в порядке. За кого вы меня принимаете? У вас чудесные дети.
Уоллинджер вздохнул.
— Как мне с вами связаться?
— Никак. Я вам принесу обещанное доказательство. Под кожей этих существ — механизмы, и я найду какой-нибудь способ заставить вас поверить. Думаю, сразу после моего ухода вы вызовете полицию. Ничего не поделаешь.
— Нет, что вы, — соврал Уоллинджер.
— Хорошо. Еще одно: я сказал, что боюсь идти на работу. Это правда. Я сделал… кое-что, что может меня выдать. Мне нужны были доказательства… А сейчас это как лотерея: кто успеет обнаружить цель первым, я или они. Доктор Уоллинджер, я запишу имена и факты — то, чего я не могу рассказать вам сейчас. Если вы их получите, то знайте, что андроиды нашли меня первыми. И это само по себе должно вас убедить. Если это случится, значит, меня не стало. И тогда все будет зависеть от вас.
— Не переживайте. Я уверен…
— Хорошо, хорошо, — оборвал Брэдли. — Поживем — увидим. Всего хорошего, доктор, я не прощаюсь.
На улице он несколько раз обернулся на дом Уоллинджера. Оттуда никто не вышел. Брэдли свернул за угол, зашел в аптеку и протолкался между рядами телефонных кабинок к окну. Оттуда было видно окно библиотеки Уоллинджера. В окне человек за письменным столом говорил по телефону, отчаянно жестикулируя.
Брэдли вздохнул. По крайней мере Уоллинджер не видел его лица и не знает его имени. Все, что доктор может предъявить полиции, — это собственные догадки, слишком невероятные, чтобы в них поверили, и косвенные улики. Брэдли же теперь оказался между двух огней, ведь опасность грозила ему с обеих сторон.
Брэдли глубоко вздохнул, расправил плечи и отправился обратно в офис, где его ждал Артур Корт.
У стола Корта спиной к двери стояли два человека. Брэдли насторожился и замер на пороге: что-то в них было не так. От этих двоих исходило такое мощное ощущение угрозы, что интуиция Брэдли немедленно забила тревогу.
Один из них точно не являлся человеком. Второго звали Джонсон, и он тоже вполне мог принадлежать к чужой расе.
Брэдли несколько раз порывался начать говорить, но в горле пересохло и голос не слушался:
— Вызывали, сэр?
Корт с улыбкой обернулся. Высокий воротничок скрывал след, оставшийся после того, как Брэдли отрубил ему голову, но ее прикрепили обратно. Улыбка Корта выглядела как обычная человеческая улыбка, но Брэдли казалось, что до него доносится тихое жужжание микроскопических механизмов, приводящих в движение челюсть андроида.
— Посмотрите, Брэдли. Вам знаком этот предмет?
Брэдли посмотрел. Внезапно кровь застыла у него в жилах, голова закружилась, перед глазами поплыла серая пелена. Но сейчас он не мог сделать вид, будто что-то уронил, или просто выждать и упокоиться. Двое пристально следили за ним. Невероятным усилием воли он подавил дрожь в голосе и с видимым спокойствием спросил:
— Какой предмет?
Но ответ был ему известен.
Корт поднял острый клинок, который трое суток назад отсек ему голову. Несомненно, это было то самое оружие, которое Брэдли купил в лавке старьевщика за два дня до нападения на директора. Он узнал его по резьбе на рукояти, по зазубрине на лезвии, появившейся, когда сталь наткнулась на какой-то сверхпрочный металл в шее Артура Корта. В последний раз Брэдли видел этот клинок, стоя рядом с телом андроида и глядя, как тот истекает поддельной кровью.
— Вам знаком этот предмет? — снова спросил Корт.
— Кажется, нет, — произнес Брэдли с напускным спокойствием. — По крайней мере не помню, чтобы я его где-нибудь видел. А что?
Собеседники многозначительно посмотрели на него, и по тому, что их взгляды были совершенно одинаковыми, Брэдли понял — они оба не люди. Что-то в этих взглядах показалось ему знакомым. Потом Брэдли вспомнил: так на него смотрел котенок Уоллинджера — пристально, не враждебно, но настороженно. Это был взгляд, которым один вид смотрит на другой, оценивая степень опасности. Внезапно Брэдли представил, каким он, должно быть, выглядел с точки зрения маленького зверька: огромная, возвышающаяся над тобой фигура… Наверное, таким же странным и чуждым казался он и андроидам. Интересно, цвета они воспринимают так же, как люди, или совсем иначе? И насколько же слабым и беззащитным существом из плоти и костей он должен казаться этим искусственным созданиям!
Андроиды выдержали долгую продуманную паузу, во время которой даже не шевелились. Потом они отвели свои холодные стеклянные глаза от его лица, причем так синхронно, словно ими управляли с помощью одного рычага. Это было ошибкой, решил Брэдли, ведь так они выдают себя. Но тут же подумал: а может, они не считают нужным притворяться… Они знают, что он знает.
Корт нарочито медленно повернулся и что-то записал в блокноте, лежавшем на столе.
— Хорошо, Брэдли, спасибо. Минуточку: вы будете у себя в течение получаса? Я хотел бы продолжить разговор.
Брэдли кивнул, сказать что-нибудь вслух он не решался из опасения, что голос опять его подведет. Вдруг он ощутил острое унижение оттого, что выполняет приказы машин. Говорить «сэр» штуковине, состоящей из рычагов и проводки, — это же ни в какие ворота не лезет…
Брэдли сидел за столом, уставившись себе на руки. Прошло десять минут. В запасе осталось только двадцать, необходимо действовать! Они знают. Не случайно они позвали его посмотреть на зазубренный клинок. Он не мог представить, как они вышли на него, но их холодный, расчетливый разум следовал логике, о которой Брэдли не имел никакого представления. Несомненно, они его без труда перехитрили. Несмотря на все предосторожности, запутывание следов — они знают. А если и не знают, то их подозрения настолько сильны, что это нельзя игнорировать. За несколько минут нужно что-то решить. Необходимо действовать. Но Брэдли был не в состоянии что-либо предпринять. Он с горечью сознавал, что уже проиграл. Как он может справиться с андроидами, если даже соплеменники-люди считают его ненормальным? И еще неизвестно, сможет ли человечество, если узнает правду и начнет действовать сообща, одолеть андроидов. Как далеко они зашли в своей подготовке? Сколько их? В любом случае слишком много для одного. Брэдли подумал об истории. Преодолев бессчетные тысячелетия седой древности, пять тысяч лет медленного накопления знаний, долгие века возмужания, человечество подошло к сегодняшнему дню. Дню, когда люди оказались в железных, обтянутых синтетической плотью руках андроидов. Что роботы сделают с бесценным наследием человечества? Используют ли они культуру, которую мы так долго и мучительно создавали, или она для них ничего не значит и они просто отбросят ее и построят собственную бездушную цивилизацию, ни на миг не оглядываясь на потраченные впустую века?
«Но как же все это началось? — спрашивал себя Брэдли. — И почему? Почему?» И логика человеческого разума подсказала ему ответ: «С того дня, когда человеку впервые удалось сконструировать андроида, человечество было обречено».
Потому что создать андроида — значит построить машину, неотличимую от человека, способную создавать себе подобных, самостоятельно мыслить и действовать. Какую цель преследовал первый робот, прародитель механического племени? Может, его создатель заложил в него какую-то команду, которая и привела — преднамеренно или случайно — к таким последствиям? Может, первому андроиду отдали такой приказ, что выполнить его можно было, лишь размножившись, и в результате в организм человечества все больше и больше внедряются металлические клетки андроидов?
Вполне возможно. Может быть, тот, первый робот до сих пор жив, а может, умер — развалился от старости, погиб в аварии или пал от рук им самим же созданных чудовищ Франкенштейна. А андроиды по-прежнему продолжают множиться, продвигаясь по разветвляющимся путям туда, где на бесконечности лежит их непостижимая для человеческого разума цель.
Они прикончат меня, обреченно сказал себе Брэдли. Даже если они меня еще не подозревают, то скоро начнут. И я никак не могу их остановить. Уоллинджер мне не поверил. И никто не поверит. Андроиды будут преследовать меня, пока не поймают, и не важно, как далеко я смогу уйти. А когда они со мной покончат, то усовершенствуются так, что их уже нельзя будет распознать, даже зная то, что знаю я. Они на это способны. Они могут проанализировать каждую ситуацию, вызвавшую у меня подозрения, и исправить все несоответствия своего поведения с человеческим. Они ведь машины, это часть их задания. Они справятся с задачей, если зададутся такой целью, — может, сейчас они именно этим и заняты… Возможно, к тому времени, как они со мной покончат…
Ну, нет!
Брэдли ударил кулаком по столу и поднялся.
У него оставалось пятнадцать минут.
На столе Артура Корта зазвонил телефон. Искусственная рука потянулась к трубке, и в механизме зазвучал механический голос. Брэдли говорил негромко, но отчетливо:
— Сэр, это Брэдли. Вы не заняты? Случилось нечто странное. Думаю, вы должны первым об этом узнать. Ума не приложу, что делать.
— Что случилось? О чем вы?
— Это не телефонный разговор.
— Вы где?
— Вы знаете гриль-бар «Зеленая дверь» через улицу?
— Я же вас просил подождать в кабинете, Брэдли.
— Когда вы услышите мою новость, — Брэдли сделал паузу, стараясь совладать с гневом, который вызывала у него холодная надменность робота, — то поймете. Вы можете прийти?
— Оставайтесь на месте. Я буду через пять минут.
Брэдли сидел в машине, пригнувшись к рулю и ощущая мерное урчание мотора. Его взгляд был устремлен на офисное здание через дорогу. Пальцы вцепились в шину, сердце бешено колотилось. Артур Корт вышел из вращающихся дверей. Оглянулся по сторонам. Повернул налево и направился к переулку, где располагалась «Зеленая дверь». Брэдли, глядя на Корта и на поток машин, ждал своего часа.
Все складывалось как нельзя лучше. В переулке оказались только три пешехода. Все трое шли в одном направлении. Огромные грузовики, припаркованные вдоль узкой улочки, заслоняли обзор. Артур Корт петлял между грузовиками, не подозревая, что встреча с Брэдли состоится вдали от посторонних глаз в одном из закутков между этими машинами.
Автомобиль Брэдли ворвался в узкий переулок, рыча как тигр. Корт переходил дорогу. Надо все точно рассчитать, напомнил себе Брэдли. Необходимо дождаться, когда Корт дойдет до угла. Тогда он не сможет убежать, несмотря на свою мгновенную реакцию, несмотря на огромную скорость, с какой импульсы передаются по стальным проводам в его теле. Тогда Корт окажется в ловушке.
Машина чуть присела на задние колеса и рванула вперед. Рев мотора ворвался в тишину переулка, и Корт обернулся. Холодные стеклянные глаза встретились с человеческими, и Брэдли еще раз убедился, что перед ним робот. Брэдли слился с автомобилем в единое целое, машина стала послушным орудием в его руках, как некогда клинок, снесший Корту голову. Только на этот раз он не допустит ошибки.
Брэдли постарался получше прицелиться, чтобы Корт оказался как раз по центру капота. Позади Корта был борт грузовика. Человек и созданная человеком машина стали одним мощным орудием, влетели в машину, созданную машиной, и расплющили ее по стальной стенке…
Он видел, как лицо Корта потеряло осмысленное выражение. Механическое тело медленно поползло вниз. Брэдли немного подождал, готовый при необходимости вновь завести мотор…
— Все хорошо, — успокоительно сказал Брэдли.
Корт дергался и что-то бормотал на соседнем сиденье.
— Нет, Корт, все в порядке. Успокойтесь. Вы попали в аварию, но не волнуйтесь. Я везу вас не к врачу…
Корт пробормотал: «Нет…» Брэдли вздохнул и свернул на обочину. Он надеялся, что ему не придется делать укол, но сейчас это было необходимо. Конечно, риск был велик. Организм андроида мог и не поддаться снотворному, предназначенному для человека. Но Брэдли рассчитывал, что оно подействует хоть ненадолго. Ведь андроиды постарались как можно тщательнее подогнать себя под людей, и их рефлексы были скопированы с людских реакций. Порежь палец — потечет кровь. Отрежь голову — остановятся дыхание и кровообращение. Так что надежда, что, если ввести сильное успокоительное, андроид заснет…
Корт заснул.
Только робот мог, несмотря на лошадиную дозу снотворного, пытаться перебирать ногами, пока Брэдли тащил его к крыльцу Уоллинджера. На этот раз Брэдли явился к нему без маски. Теперь все поставлено на карту. Если он проиграет сейчас, скрывать свое лицо все равно не будет смысла.
Дверь открыла девочка.
— Папа у соседей, — заявила она, с интересом, но без тревоги глядя на сонного, спотыкающегося Корта. — Он скоро будет. Проходите, — пригласила малышка, старательно демонстрируя хорошие манеры.
Но было заметно, что впустить незнакомца ее заставило только любопытство, а не заученная вежливость. К тому же девочка совсем не испугалась — видимо, ей еще не приходилось сталкиваться с опасностями этого мира.
Брэдли протащил свою ношу через прихожую в библиотеку. На кушетке у стены развалился котенок. Ласково стряхнув котенка на пол, Брэдли опустил андроида на подушки. Несмотря на серьезность ситуации, ему пришло в голову, что на взгляд машины кот, наверное, неотличим от подушки и только человек не сможет грубо обойтись с этим маленьким существом. Котенок зевнул, проснулся, обнаружил, что лежит на полу, а над ним — двое незнакомцев, и в мгновение ока выбежал за дверь. Но вскоре с любопытством заглянул в комнату, а за ним появилось смущенное, но заинтересованное лицо Уоллинджера-младшего. Брэдли постарался вспомнить его имя.
— Привет, Джерри, — сказал он, устраивая Корта на кушетке. — Папа уже пришел?
Мальчик промолчал, но мгновением позже в комнате появилась его сестра и ответила за него:
— Я позвонила папе, он скоро вернется. А что с этим дядей?
— Он… попал в аварию. С ним все будет хорошо.
Девочка без стеснения разглядывала Корта. Тот начал приходить в себя. Он беспокойно мотал головой и что-то невнятно бормотал. Мальчик, девочка и котенок смотрели на него из-за двери, и в их взглядах читалось почти пугающее равнодушие. Очевидно, никому из этой троицы пока не доводилось испытывать настоящего сочувствия. Взрослые и их страдания были для детей чем-то далеким, не имеющим к ним отношения. В глазах всех троих было только холодное любопытство.
Но почему они должны ставить себя на место андроида? Брэдли вспомнились его мысли на этот счет: верно, детей андроидам не обмануть! Ведь дети не отягощены предрассудками, которые ослепили взрослых, допустивших это страшное вторжение в наш мир.
Дети должны знать правду.
— Сью, тебя ведь так зовут? Послушай. Я хочу сказать тебе кое-что очень важное. Я… я хочу услышать, что ты думаешь.
Брэдли отчаянно пытался вспомнить себя в семилетием возрасте. Эгоцентризм, непоседливость, ожидание похвалы, интерес лишь к своим играм, когда во внешнем мире тебя может заинтересовать только что-то из ряда вон выходящее… Как же привлечь внимание девочки?
— Сью, ты одна можешь мне помочь. Я хочу узнать, что ты знаешь о… — Он снова помолчал. — Так, хорошо. Ты знаешь, что существуют…
Какие же слова подобрать? Как он может узнать, видела ли она андроидов среди знакомых взрослых?
Видела ли она их вообще? От ее ответа многое зависело, ведь если окажется, что об андроидах знает даже ребенок, то их гораздо больше, чем ожидал Брэдли.
— Сью, ты знаешь о людях вроде него? — Он показал на беспокойно ворочающегося андроида. — Ты знаешь, что в мире есть два вида людей?
Он затаил дыхание в ожидании ответа.
Девочка насторожилась. Ее взгляд словно говорил: поди пойми этих взрослых, смеются они над тобой или говорят всерьез!
— Нет, я серьезно. Я не хочу… я просто хочу узнать, что ты знаешь. Не все дети могут увидеть разницу, и я…
— Ах, вы об этом! О таком все дети знают. — В ее голосе послышалась насмешка.
— Знают… о чем?
— О них.
У Брэдли перехватило дыхание. Все дети знают о них…
— А твой папа знает? — услышал он свой слабый голос.
Сью снова смерила его подозрительным взглядом, проверяя, не дразнится ли он. Похоже, вид гостя ее успокоил, и девочка рассмеялась:
— Думаю, да. А что, кто-то не знает?
Перед глазами у Брэдли все поплыло. Их так много, гораздо больше, чем он думал…
— Но другие, — его голос звучал почти просительно, — другие люди! Сколько их?..
В прихожей раздались голоса. Один из них принадлежал Уоллинджеру, второй был незнакомый.
— Сюда, офицер, — говорил Уоллинджер. — Идите сюда! Поторопитесь!
— Сколько их в мире? — Сью закончила за Брэдли и рассмеялась: — Мы проходили в школе, но я не помню. Но я могу сказать, сколько настоящих людей в этой комнате. Один! Только один!
— Ты скажешь это папе? — попросил Брэдли в спешке. — Когда он войдет, ты скажешь ему, что здесь только один настоящий человек? Сью, ты…
— Сьюзен, уходи.
Уоллинджер показался на пороге. Он был мрачен, отчего казался значительно старше. Первым делом он взглянул на своих детей — не пострадали ли они? За его спиной виднелся румяный человек в форме, бдительно осматривавший комнату через плечо доктора. Полицейский явно был готов к самым решительным действиям.
На какое-то время в библиотеке повисла тишина.
Внезапно Корт тихо застонал и попытался сесть. Уоллинджер поспешил ему на помощь.
— Что вы с ним сделали? — спросил он у Брэдли. — Безумец, как далеко вы зашли?
— С ним все в порядке, — помедлив, ответил Брэдли. — Он… им нельзя причинить вред!
Уоллинджер посмотрел на него поверх головы Корта.
— Значит, это вы. Я узнал вас даже через улицу, хоть вы сегодня и без маски… Откроете нам свое имя?
— Брэдли, — решительно ответил он. — Джеймс Филипс Брэдли.
Игра в прятки закончилась. Брэдли не ожидал увидеть здесь полицейского — будет тяжело все объяснить в присутствии этой огромной недоверчивой туши, — но если Сью повторит то, что сказала ему, возможно, их удастся убедить…
— Спросите о них у своей дочери, — потребовал Брэдли. — Она знает. Уоллинджер, говорю вам, она знает! Помните, я говорил вам о детях? Что им не удастся обмануть детей? Сью говорит, все дети это знают…
— Я хочу вас предупредить, Брэдли. У Сью очень богатое воображение. Я не знаю, что за сказки она тут рассказывала, но… Офицер, не могли бы вы…
— Подождите!
Весь план летел в тартарары. Брэдли постарался говорить как можно убедительнее.
— Вы обещали выслушать меня, Уоллинджер. Помните, вы обещали? Я знаю, что тогда у меня был пистолет, но, пожалуйста, дайте мне только минуту — я расскажу вам все, что знаю. Этот человек — один из них.
Брэдли облизал пересохшие губы. Уоллинджер ему нисколько не верил…
— Он не пострадал. Я говорил вам, что вернусь с доказательством, и вот оно. Этот человек. Я просто не мог привести его сюда по-другому. Говорю вам, их не повредить! Под кожей он — сплошь провода и металл. Я докажу это! Я…
Он оборвал речь на полуслове, потому что полицейский схватил его за руки. На лице Уоллинджера читались жалость и ужас. Бесполезно. Надо было заранее сделать надрез на синтетической коже Корта. А сейчас, они, конечно, этого не позволят. Для них он всего лишь сумасшедший, готовый зарезать невинную жертву ради своих бредней.
— А теперь, молодой человек, просто успокойтесь, — мягко пробасил полицейский. — Мы пройдемся на свежем воздухе, и…
— Нет! Подождите!
Собственный голос показался Брэдли полным отчаяния. Он постарался взять себя в руки, чтобы сделать последнюю попытку. Ведь доказательство так близко…
Корт следил за ним стеклянными глазами из-под насупленных бровей. Где-то в этом холодном нечеловеческом теле работал безжалостный нечеловеческий мозг. Он даже не смеялся над поражением противника — откуда машине знать, как смеяться?
Эта машина так близко, так близко… Их отделяет всего несколько футов и тонкий слой синтетической кожи, скрывающей механическое тело.
— Подождите! — снова сказал Брэдли, повернулся к Уоллинджеру и попытался вложить в свой голос всю энергию, чтобы силой убеждения пробить броню предрассудков, ослепивших всех взрослых в этой комнате. — Уоллинджер, послушайте! Когда я уйду, вы поговорите со своей дочкой, ладно? Вы дадите мне хоть эту возможность оправдаться? Она знает! И это не фантазии! Все дети знают. Вы думаете, вы будете в безопасности, когда Корт уйдет? Они вам не доверяют. Не могут доверять. Они будут опасаться, что когда-нибудь ночью вы проснетесь и поймете, что я был прав. Подумайте о своей дочери, Уоллинджер! Корт все слышит. Он знает, что она его распознала. Не рискуйте ее жизнью, Уоллинджер! Если хотите, не думайте о своей, но не забывайте о Сью!
По лицу Уоллинджера пробежала первая тень тревоги. Хватка полицейского немного ослабла. Он нетерпеливо передернул плечами. Минутное сомнение физика, наверное, передалось офицеру, а может, и отчаянное убеждение в голосе Брэдли сделало свое дело. Он решил воспользоваться моментом.
— Подумайте о Сью! — продолжал он. — Корт не решится что-либо предпринять, но вы же не знаете, сколько их. Вы же не знаете! Вы даже не догадываетесь! Может, такие, как Корт, — просто брак, они так несовершенны, что могут выдать себя. Наверняка они создали новых, настолько похожих на людей, что никто не заподозрит неладного. Эти новые много опаснее, Уоллинджер! Даже если существует всего один такой робот, он будет знать, что, пока вы живы, он в опасности. Я вам слишком многое рассказал…
— Хорошо, офицер, — сказал Уоллинджер с легким вздохом. — Простите, Брэдли, но вы должны понять.
Брэдли снова взглянул на Корта. Андроид неподвижно сидел на кушетке. Робот, собранный из шестеренок и проводов, в своей искусственной плоти он чувствовал себя как в кольчуге. Все законы защищают плоть. Люди сделали ее неприкосновенной и вот теперь отдали в железные руки врагов. Если бы только ему позволили сделать один надрез на податливой, обманчивой коже, которая отнюдь не была ею… Вдруг Брэдли рассмеялся.
Даже робота несколько удивил этот смех, а полицейский глухо зарычал, несомненно приняв смех за припадок. Но на самом деле Брэдли понял, что делать. Теперь он сможет убедить даже Уоллинджера.
— Автокатастрофа!
Он использовал автомобиль как таран. Он знал. Помнил. Каждый, кто сражается, всегда знает, слегка ли он задел врага или попал в точку. До сих пор это не имело значения. Не до того было. Но Корт, зажатый между машиной и стеной, не ушел невредимым. Он упал, совсем как человек, но сейчас он сидел совсем не по-человечески — выпрямившись и беззвучно дыша…
Брэдли помнил, как подались ребра, как он услышал звук гнущегося металла там, где не должно быть ничего металлического. Ни один человек не будет так сидеть после того, как был вжат в стену автомобилем, а ведь именно это Брэдли сделал с Артуром Кортом.
Брэдли рванулся так неожиданно, что полицейский разжал руки. Он побежал через комнату и рванул куртку Корта, прежде чем его жертва успела понять, что он задумал.
Офицер охнул и в один скачок настиг его. Массивное тело оттолкнуло Брэдли в сторону. Оставалось всего полсекунды. Но Брэдли успел. Его руки вцепились в куртку и рубашку Корта, когда полицейский навалился на него, и они оба полетели в сторону, порвав ткань.
Короткая куртка Корта распахнулась, и Брэдли инстинктивно заслонился рукой. Куртка и рубашка порвались, и на один бесконечно долгий миг в комнате воцарилась полная тишина. Казалось, никто даже не дышал. Брэдли показалось, что вместе с дыханием замерло и его сердце, ведь до этой последней проверки он не мог быть уверен…
Под рубашкой обнаружился загорелый торс, гладкая искусственная кожа. Но радиаторная решетка автомобиля оставила свой след. В момент удара Брэдли слышал металлический скрежет. Теперь он видел. Видел блестящий стальной каркас в груди, где не должно быть никакого металла, а в середине — переплетение проводов и маленькие прозрачные трубки, по которым текла красная жидкость…
Это был мозг андроида.
В глубине, под погнутой сталью, виднелось нечто маленькое и блестящее. Оттуда бил пульсирующий свет, зловеще освещавший грудную клетку робота. Жидкость окрашивала его в красные тона, и на металлических ребрах плясали кровавые блики. В тех местах, где жидкость была озарена этим светом, она текла быстрее, и по ней пробегали пузырьки. Этот источник света, мерцавший в разбитой грудной клетке, вполне мог быть и сердцем, и мозгом.
Брэдли даже не успел подумать. Он действовал чисто рефлекторно. Невероятное зрелище на секунду парализовало полицейского, и никто не мог помешать Брэдли.
Он прыгнул вперед, вытянув руки, и одним ударом кулака выбил светящийся предмет из корпуса андроида.
На какую-то долю секунды Брэдли как в тумане увидел свою руку в недрах пустой груди автомата, увидел, как волны от его удара, словно круги по воде, проходят по ребрам, увидел свои пальцы в неярком алом свете, исходящем из прозрачных вен.
А затем свет погас.
Он услышал хруст, как будто треснуло стекло. А потом скорее не услышал, а почувствовал короткий пронзительный свист. Затем все смолкло. Артур Корт перестал быть и человеком, и андроидом.
Человекоподобная фигура в человеческой одежде наклонилась вперед, словно металлический манекен, и тяжело упала на ковер. Трудно было поверить, что когда-то она дышала, жила, разговаривала…
Брэдли с трудом поднялся на непослушные ноги. Полицейский все еще лежал на полу и ошалело таращился, не пытаясь встать. Его лицо, только что такое румяное, посерело, а обескровленные губы беззвучно шевелились в тщетных потугах описать словами невероятное зрелище, свидетелем которого он стал. Брэдли с трудом удерживался от смеха. Даже человеческий организм не может эффективно функционировать в подобной шоковой ситуации.
Первым в себя пришел Уоллинджер. Брэдли бросил взгляд на лицо физика, бледное, перекошенное и застывшее от ужаса. Но тем не менее доктор был в состоянии двигаться, по крайней мере ноги его слушались. Он едва взглянул на Брэдли, обошел груду металла на полу и нагнулся над полицейским…
А потом резко вскинул руку и обрушил на офицера точно рассчитанный удар ребром ладони. Тот мгновенно отключился. Уоллинджер пристально посмотрел на Брэдли.
— Вы… на их стороне? — с трудом выдавил Брэдли, почему-то шепотом. Голова совершенно отказывалась соображать, и он не отдавал себе отчета, почему его объял внезапный ужас и перехватило дыхание. — Вы… с ними?
Уоллинджер медленно выпрямился, оставив тело в униформе на полу. Он отвел глаза, окинул взглядом комнату и посмотрел на входную дверь. Брэдли настороженно следил за ним.
Дети по-прежнему были в комнате и все видели. Без всякой тревоги, ничего не понимая, они просто с интересом наблюдали за происходящим, как будто смотрели кино.
— Сью, Джерри — быстро наверх! — Голос Уоллинджера звучал твердо и спокойно. — Быстро! И закройте за собой двери.
Дверь захлопнулась. Уоллинджер вздохнул, встретился взглядом с Брэдли, поморщился, попытался что-то сказать, но передумал.
— Ответьте мне. — Голос Брэдли окреп, и в нем зазвучала настойчивость. — На чьей вы стороне?
Уоллинджер помолчал, а потом начал издалека:
— Это не записано в документах, — бесстрастно произнес он, — но, думаю, вам следует знать… Дети не мои.
— Нет…
— Я их усыновил.
— Но… значит…
Продолжать не имело смысла. Брэдли выбрал этого человека, потому что был уверен: в его принадлежности к роду человеческому можно не сомневаться, ведь он отец, а машины бесплодны.
Уоллинджер пожал плечами. Он опустил глаза на тяжело дышащего человека у своих ног.
— Я был вынужден так поступить. А теперь мне надо придумать, как заставить офицера поверить, что ему все приснилось. Мне очень не хочется, но в данный момент я не могу придумать ничего… кроме, пожалуй… — Он бросил взгляд на стол. — Попробуем так.
В верхнем ящике стола обнаружилась бутылка виски. Уоллинджер извлек ее, открыл, достал из того же ящика металлические стаканчики и наполнил их. Затем перевернул бутылку над телом постанывавшего полицейского.
Брэдли пришлось крепко обхватить свой стакан, чтобы удержать его в трясущихся руках. Обжигающе крепкое пойло едва не встало колом в горле, однако все же просочилось в желудок и наполнило тело приятным успокаивающим теплом.
— Вы же понимаете, что все должно остаться между нами, — произнес Уоллинджер.
— Но я не… вы хотите сказать, что вы знали… все это время? Уоллинджер, вы?..
— Эта история должна остаться между нами, — спокойно повторил доктор, пропустив вопрос мимо ушей. — Конечно я знал. Но мы должны сохранить это в тайне.
— Вы на их стороне или на нашей? — Брэдли так повысил голос, что начал хрипеть. — Вы человек или… или…
— Если они обнаружат, что именно мы о них узнали, не думаете ли вы, что они начнут действовать? Мы должны каким-то образом избавиться от обломков Корта, причем так, чтобы они не смогли нас вычислить. Мне жаль этого полицейского, но он должен решить, что напился и все придумал. Говорю вам, Брэдли, нам надо, чтобы они ничего не узнали!
Брэдли выронил пустой стакан, сделал шесть неуверенных шагов навстречу физику и тяжело опустил руки ему на плечи. Кожа Уоллинджера казалась настоящей, под ней ощущались крепкие кости. Хотя, может, и не кости, а сталь… Сразу и не скажешь. Но их могут выдать поведение, реакции, ход мыслей… И то, что для них важно.
— Дети! — воскликнул Брэдли. — Ни одна машина не станет в первую очередь беспокоиться о детях, как это сделали вы. Правда, Уоллинджер? Даже если они не ваши, для вас они важнее всего. Зачем вы сказали мне, что они не ваши? Вы имели в виду… что же вы имели в виду, Уоллинджер? Что дети много для вас значат?
Уоллинджер улыбнулся.
— Да разве у андроида нет глаз? — процитировал он с легкой иронией. — Разве у андроида нет рук, чувств, привязанностей? Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь?
Брэдли опустил руки. Он отошел назад и посмотрел на собеседника, жалея, что нельзя сквозь кожу разглядеть, кости или сталь скрываются за его кроткой улыбкой.
— Некогда был сотворен андроид, — продолжал Уоллинджер. — По образу и подобию человеческому. Его тело и мысли были созданы настолько близкими к человеческим, насколько это могли обеспечить самая передовая наука и лучшие мастера. — Он помолчал, печально улыбнувшись. — Что ж, они добились слишком многого. У них получилось. Боюсь, они создали… человека.
— Вас?
Уоллинджер улыбнулся.
— Не верю, — исступленно вскричал Брэдли. — Этого не может быть!
Уоллинджер бросил на него испытующий взгляд. А затем выдвинул другой ящик стола, покопался в нем и достал перочинный нож. Раскрыв его, доктор плавным движением сделал надрез на тыльной стороне своей кисти.
Брэдли затаил дыхание. Ему не хотелось смотреть, что будет, но отвести взгляд он не мог.
С неизменной улыбкой Уоллинджер протянул руку.
— Видите, я могу остановить кровь. Именно так Корт поначалу и скрывал свою рану. Если надо, мы можем контролировать кровотечение.
Крови не было. Края синтетической кожи были чистыми и гладкими, а под ней двигались стальные сухожилия, и прозрачные трубки, тонкие, как волоски, пульсировали, передавая красную жидкость с пузырьками воздуха. Это была рука живого механизма. Рука андроида.
— Довольны?
Уоллинджер неповрежденной рукой стянул края ранки. Кожа склеилась, как воск, будто и не было никакого пореза. Брэдли все еще тяжело дышал, не желая верить своим глазам.
— Вот, выпейте еще. — Довольный голос Уоллинджера доносился будто издалека, пробиваясь сквозь шум в ушах.
— Но… почему вы мне не сказали? Вы уверены, что они не подозревают? Удастся ли нам спастись после этого — после уничтожения Корта? Я не понимаю, Уоллинджер! Если вы действительно андроид и вы против андроидов… что мы будем делать дальше? Мы должны как-то выяснить, что происходит с каждым из них. А что с Кортом? Уоллинждер, если все это правда, то почему вы не помогли мне с Кортом? Вы могли бы…
— Подождите! Задавайте вопросы по одному, — прервал Уоллинджер этот истерический поток сознания. — Сначала о Корте. Я не мог пойти против него, Брэдли. Я и сам очень несовершенный механизм, учитывая цель моего создания. Они уничтожат меня, если узнают, что я собираюсь сделать… Однако есть правила, которым даже мне приходится следовать. Эти правила — часть меня. Я не могу повредить другого андроида. Не могу. Так мы устроены. Так же как вы не можете остановить кровь, порезавшись. Может, я и несовершенная машина, но не настолько.
— Так что же нам делать? Позвать полицию? Или журналистов?
— Нет! Не будьте глупцом. Как только андроиды узнают, что их тайна раскрыта, они ударят быстро и решительно. У них все продумано. Не заблуждайтесь на этот счет. Все, что мы можем, — это оставаться в тени, пока сами не придумаем план действий.
— Но вы же могли сказать раньше, — укоризненно заметил Брэдли. — Когда я пришел в первый раз…
— И как бы я вам сказал? Я же не знал, кто вы, в этой вашей маске. Вас могли подослать они. А сегодня я не мог говорить при Корте. Мне надо было вести себя как обычно… и вся эта полиция… надо было реагировать, как все. Только когда вы напали на Корта, я поверил.
— Хорошо. Тогда мы теряем время. Что будем делать?
— Хотел бы я знать… — Уоллинджер резко встал и принялся мерить комнату быстрыми нервными шагами.
Невероятно, что не нервы, а провода, стальные пружины, а не мышцы приводили в действие эту точную копию человека. Даже его мысли были так похожи…
— Замкнутый круг, — озадаченно сказал Брэдли. — Если все так и есть, они перехитрили сами себя. Они создали такого совершенного андроида — если все это правда, — что он хочет истребить весь их род. Они не могут позволить ему жить. Как только они его заподозрят, им надо будет его убить. Это палка о двух концах. С того дня, когда был создан первый удачный андроид, человечество было обречено — до тех пор, пока андроиды не создали первого удачного гуманоида. Он так же опасен для них, как они для нас. — Он задумчиво смерил Уоллинджера взглядом. — Что вы думаете о них… об андроидах? — спросил Брэдли.
— Не знаю. — Уоллинджер робко улыбнулся. — Конечно, это началось довольно давно, но до сих пор мне не приходилось принимать решительных мер. Я не знаю, что чувствую. Я запутался. По-настоящему я не принадлежу ни к одной стороне. Наверное, отношение к людям у меня такое же, как у вас, — я часть человечества. Меня сделали слишком хорошо. Но сколько людей признают меня своим, если узнают правду? А предав андроидов, я не смогу вернуться. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Я знаю только, что я…
Он замолчал, потом вдруг усмехнулся и решительно произнес:
— Я по-человечески говорю, по-человечески мыслю. Я бросил андроидов. Видите? Когда я пытаюсь рассказать вам, что чувствует гуманоид, мне на ум приходят слова Шекспира или святого Павла. Человеческие слова, описывающие человеческие чувства. Но я все равно вижу сквозь тусклое стекло… — Он прикоснулся к глазам, которые, как теперь знал Брэдли, были всего лишь линзами. — Я все равно вижу сквозь тусклое стекло, гадательно…
В комнате надолго повисла тишина.
— Ладно, — устало произнес Уоллинджер. — Действовать придется мне. Я их знаю. А вы нет.
— Что вы хотите от меня?
— Идите домой. Дайте мне ваш телефон и ждите, пока я вам позвоню. Хорошо? У меня есть идея, как избавиться от этого… — Он махнул в сторону валявшейся на полу груды проводов, стали и кожи в человеческом обличье. — Я должен сделать это один. А завтра я вам позвоню. Но что бы вы ни делали, Брэдли, не выходите из дома до моего звонка. Даже дверь не открывайте! И самое главное, не бегите рассказывать миру о случившемся. Если вы…
— Если я расскажу, я попаду в психушку. Знаю. Никто мне не поверит, кроме андроидов, а они будут очень рады, если меня заберут в дурдом. Не волнуйтесь, я буду держать язык за зубами. Но, прошу вас, не заставляйте меня ждать слишком долго!
— Я постараюсь, — пообещал Уоллинджер.
Спускаясь с крыльца, Брэдли оглянулся. В прихожей двое детей стояли и наблюдали за ним. Девочка улыбалась. Она показала на брата, кивнула и помахала Брэдли рукой. Брэдли почудилось, будто она пыталась что-то сказать. Но ее улыбка таила детские тайны, понятные только детям и недоступные для взрослых.
Брэдли помахал в ответ и пошел по дороге.
Когда он проснулся, было еще темно. Он лежал в постели, пытаясь понять, где он и что его разбудило. Часов не было видно, но в воздухе чувствовалась предрассветная свежесть.
Потом он заметил свет за дверью и услышал голоса, что-то негромко обсуждавшие. Брэдли понял, что лежит в собственной кровати у себя дома. Но почему горит свет и что это за голоса?
Брэдли встал и босиком пошел к двери. Приоткрыв ее, он увидел пятерых незваных гостей. Они уютно расположились в гостиной и негромко переговаривались, как будто ждали чего-то или кого-то.
И первым, кого он увидел, был Артур Корт.
— Хватит, Брэдли, — тут же послышался знакомый голос директора. — Хватит. Входите.
Брэдли так и не узнал, то ли андроиды действительно могут видеть сквозь предметы, то ли он сам чем-то выдал свое присутствие. Какая разница? Ему уже не помочь. Ни ему, ни роду человеческому…
Брэдли тихо вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Остановился и вгляделся в людей в гостиной. Все они сидели неподвижно, глядя на него. Никто не курил. Никто не шевелился. Никто не знал, что такое натянутые нервы несовершенных людей, а значит, им не нужны были бесцельные движения. Никто из них не был человеком.
Тишина стала невыносимой, и Брэдли не выдержал:
— Что с Уоллинджером?
— Ничего, — улыбнулся Корт.
— Ничего? Но…
— Нам было нужно выиграть время. Уоллинджер нам помог. Вот и все.
Брэдли охватило отчаяние. Как легко Уоллинджер провел его! Как жалок и наивен нелогичный человеческий разум перед изобретательной логикой машины! Уоллинджер наверняка знал, какие доводы усыпят страхи Брэдли. И невозмутимый мозг машины даже не лгал — что механизму до правды и лжи?
Им нужно было время… для чего? Чтобы починить разбитого Корта, собрать силы и атаковать. В первую очередь им было необходимо заставить Брэдли молчать, пока они готовили ему гибель. Какую? Что они с ним сделают? Может, даже в эти последние мгновения все же существует способ их перехитрить? Он решил, что нет, но в отчаянии еще пытался найти выход.
— Хорошо, мне вас не остановить. Делайте что хотите. Но прошу вас, Корт! Мы же работали вместе — вы не можете винить меня в том, что мне пришлось совершить. Мы же так долго работали вместе… Я прошу вас об одном: не позволяйте упрятать меня в сумасшедший дом! Лучше застрелите меня — вам же безопасней! Все лучше, чем психушка!
Он чуть не подавился этими словами. Никто не должен умолять машину! Но раз это единственный путь к спасению, он нашел в себе силы упрашивать конструкцию из стали и проводов. Можно попробовать их перехитрить, пользуясь непоследовательной человеческой логикой, подобно тому, как в сказке Братец Кролик просил Братца Лиса: только не бросай меня в колючие кусты! Если они запрут Брэдли в сумасшедший дом, по крайней мере он останется в живых, он еще повоюет… К тому же о них знают дети. Рано или поздно он кого-нибудь убедит, только бы остаться в живых.
— Пожалуйста, Корт, что угодно, только не сумасшедший дом!
Андроид усмехнулся. Подумать только: этот механизм так совершенен, что даже может улыбаться! Брэдли бросало в дрожь при мысли о том, что слова, слетающие с губ Корта, рождаются в недрах бездушного механизма.
— Успокойтесь, Брэдли, — сказал андроид. — Сумасшедший дом вам не грозит.
Брэдли вжался в дверь. Значит, остается одно. Он попытался перехитрить их и не смог. Он перепробовал все возможное, и ничего не получилось. Но Брэдли не собирался позволить им прикончить себя. Решающий выбор все еще оставался за ним, и больше он не позволит унижать себя. Если ему суждено умереть, то он умрет свободным, по своей собственной воле.
Он прикинул расстояние до окна, собираясь с силами для последнего рывка. Сколько всего так и останется загадкой, уныло подумал Брэдли. Он умрет, так и не узнав о судьбе человеческой расы, за которую безрезультатно боролся. Он подумал об Уоллинджере, так похожем на человека по поведению, андроиде, чьи слова кажутся словами человека, несмотря на его предательство. В конце концов, может, Уоллинджер говорил правду, сам того не зная. Может, они действительно создали андроида-человека…
Поздно. В голове раздался голос Уоллинджера и прекрасные слова апостола Павла: «Если я говорю языками человеческими…» Уоллинджер говорил языками человеческими, желая погубить человека. Соответствие этой главы Послания к Коринфянам тому, что происходило сейчас, было просто пугающим: «И языки умолкнут, и знание упразднится…»
В отчаянном порыве Брэдли кинулся к окну. Ближайший андроид вскочил, но не успел его перехватить. Брэдли отдернул шторы и с размаху ударил кулаком в стекло, отделявшее их от городского шума двадцатью этажами ниже. От шума городских улиц, которые скоро станут принадлежать отнюдь не людям…
Вскочив на подоконник, Брэдли заглянул в пропасть — прямо у него под ногами стена обрывалась головокружительной пропастью.
Его остановил голос Корта:
— Подождите, Брэдли! Сначала узнайте правду!
Он замер, опасно балансируя на кромке окна. Брэдли казалось, что его уже ничто не удержит и сила притяжения не выпустит его из своих объятий. Однако он оказался сильнее, чем полагал, и смог устоять.
Лицо Корта было суровым. Брэдли стоял в разбитом окне, готовый в любую минуту выпрыгнуть. Его колени дрожали, а голова кружилась. Через всю комнату он посмотрел на андроида.
— Глупец! — воскликнул Артур Корт. — И вы пытаетесь уничтожить всех нас?
— Но я…
— Вы все еще не понимаете? Вы еще не поняли, что Уоллинджер сказал правду?
— Уоллинджер… сказал правду?
— Да, отчасти. Думайте же, Брэдли!
Он не мог думать. Его мозг отказывался что-либо соображать после такого множества ошеломляющих новостей. Однако Брэдли знал ответ еще несколько часов назад, просто до сих пор не понимал этого. Его память вернулась в прошлое, и он услышал голос Сью Уоллинджер, раздающийся в тишине библиотеки. Он вспомнил, как она смотрела ему вслед, когда он уходил из их дома, вспомнил ее жест и улыбку:
— Но я могу сказать, сколько в комнате настоящих людей. Один! Только один!
И она улыбнулась ему, прикоснувшись к плечу брата.
Девочка имела в виду, что в комнате не было других людей, кроме этого ребенка. Он спросил о людях — она коснулась плеча брата. Все дети знают… Все андроиды знают. Слепы только люди… И Джеймс Брэдли.
— Посмотрите на пол, — мягко сказал Корт.
Брэдли посмотрел. На полу была кровь. Он почувствовал острую боль в руке и поднял ее, чтобы выяснить, в чем дело. А, ну да, он ведь пробил кулаком стекло, поскольку ему было все равно — порежет он руку или нет… Да и сейчас все равно.
Но тут Брэдли оцепенел: он увидел, что края его кожи аккуратно разошлись, из раны сочилась кровь, а под кожей обнажились стальные сухожилия, мерцающие красным светом. Мельчайшие пружины откликались на каждое движение пальцев.
— Мы сделали вас слишком хорошо, — сказал Артур Корт. — Так хорошо, что в вас нашлась червоточина. Брэдли, вас надо изменить. Ни один андроид не должен нападать на свою расу. От этого закона зависит наше будущее. Теперь вы понимаете, что хотел вам сказать Уоллинджер? Опасность, заключающаяся в попытках создать идеального гуманоида, слишком велика. А вы идеальны. Брэдли, вы понимаете, о чем я?
Он не мог ответить. Теперь он знал правду, но его чувства не изменились. Он по-прежнему был человеком. Все его сердце было отдано людям, с которых он был так безжалостно скопирован. Пока они не изменили его, уничтожив червоточину, он должен продолжить свою борьбу против машин ради человечества. Пока они не сделали из него, несовершенного андроида, совершенного представителя расы машин.
«Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится».— Апостол Павел изложил все так ясно. «Если я говорю языками человеческими… я медь звенящая».
— Мы не хотим потерять вас, Брэдли, — сказал Корт. — Вы хороший механизм. Вы нам очень нужны. Еще многое предстоит сделать, и нам нужна ваша помощь.
— Нет, — ответил Брэдли. — Нет…
На этот раз им было его не остановить. Окно уже выбито, в двадцати этажах внизу — улица. Там его разбитое тело обязательно увидят люди и, возможно, обратят внимание, что оно состоит из стальных ребер и хитросплетения проводов, некогда приводивших их в движение.
Где-то в недрах его груди мерцающий сгусток рождал в этот миг человеческие мысли. Брэдли спросил себя: «Это ли чувствует человек, отдающий жизнь за свой народ? Или я всего лишь действую так, как способна действовать машина, слепо подчиняющаяся приказам, которые ей задали при рождении? Наверняка они поставили передо мной задачу вести себя как человек. Но вот на это способны только люди… не машины!»
Он прыгнул. Могущественная сила земного притяжения увлекла его вниз. В сущности, этим он мало помог расе, по образу и подобию которой был сотворен, но это все, что он мог для нее сделать. Может быть, этим он поможет людям. Может быть, нет. Ему этого уже не суждено будет узнать.
Столпившись у окна, роботы следили за его падением.

Исполнение желаний

Конец истории

Эта история закончилась вот так. Джеймс Келвин сосредоточил все мысли на рыжеусом химике, который пообещал ему миллион долларов. Для этого просто — напросто следовало настроить свой мозг на волну мозга того учёного и поймать нужный сигнал. Недавно Келвин уже такое проделал. Однако сейчас, когда он собирался установить этот контакт в последний раз, добиться успеха было во сто крат важней, чем прежде. Он нажал на кнопку устройства, которое дал ему робот, и напряжённо задумался.
На невообразимо огромном от себя расстоянии Келвин уловил сигнал.
Он принял его.
И тот унёс его вдаль…
Рыжеусый мужчина поднял на него взгляд, ахнул и радостно улыбнулся.
— Наконец-то, вы явились! — воскликнул он. — А я и не слышал, как вы вошли. Черт побери, я ведь разыскиваю вас уже две недели.
— Скажите мне ваше имя, да побыстрее, — выпалил Келвин.
— Джордж Бейли. Кстати, а вас как зовут?
Но Келвин не ответил. Он вдруг вспомнил кое-что ещё из того, что говорил ему робот об этом устройстве, с помощью которого, нажимая на кнопку, он устанавливал раппорт.
Келвин тут же нажал на неё — и ничего не произошло.
Устройство бездействовало. Видимо, свою задачу оно выполнило, а это означало, что он обретёт наконец здоровье, славу и богатство. Робот же предупредил его, что это устройство запрограммировано на выполнение одного-единственного задания. Как только Келвин получит желаемое, оно перестанет функционировать.
И Келвин получил свой миллион долларов.
А потом жил счастливо, не ведая ни горя, ни забот…

Середина истории

Вот вам середина этой истории.
Когда он откинул холщовый занавес, какой-то предмет — кажется, небрежно повешенная верёвка — мазнул его по лицу, сбив набок очки в роговой оправе. В тот же миг ослепительный голубоватый свет ударил ему в незащищённые глаза.
Он почувствовал, что теряет ориентацию и все внутри и вне его как-то странно сместилось, но это ощущение почти сразу же прошло.
Предметы стали на свои места. Он отпустил занавес, который свободно повис, и на нём снова можно было прочесть выведенную масляной краской надпись:
«Гороскопы. Загляните в своё будущее». А сам он оказался лицом к лицу с удивительнейшим хиромантом.
Это был… О, да ведь такое невозможно!
— Вы — Джеймс Келвин, — ровным голосом отчеканил робот.
— Вы репортёр. Вам тридцать лет, вы холосты, а в Лос-Анджелес приехали сегодня из Чикаго, следуя совету своего врача. Правильно?
Изумлённый Келвин чертыхнулся, поправил на переносице очки и попытался вспомнить некогда написанное им expose о шарлатанах. Есть же какой-то простой способ, которым они пользуются, творя подобные «чудеса».
Робот бесстрастно взирал на него своими фасеточными глазами.
— Прочтя ваши мысли, — педантично продолжал он, — я понял, что год сейчас 1949— й. Мне придётся несколько изменить свои планы. Дело в том, что в мои намерения входило прибыть в год 1970-й. Я попрошу вас помочь мне.
Келвин сунул руки в карманы и осклабился.
— Разумеется, деньгами, так? — сказал он. — На минуту вам удалось задурить мне голову. Кстати, как вы это проделываете?
— Я не машина и не оптический обман, — заверил его робот.
— Я живой организм, созданный искусственным путём в далёком будущем вашей цивилизации.
— А я не такой уж лопух, как вам кажется, — любезно заметил Келвин. — Я зашёл сюда, чтобы…
— Вы потеряли квитанцию на свой багаж, — сказал робот.
— А пока размышляли над тем, как быть дальше, немного приложились к спиртному и ровно… ровно в восемь тридцать пять вечера сели в автобус, направлявшийся в Уилшайр.
— Чтение мыслей оставьте при себе, — сказал Келвин. — И не пытайтесь убедить меня в том, что свой притон с этакой вывеской вы содержите с незапамятных времён. За вас давно уже взялись фараоны. Если, конечно, вы настоящий робот.
Ха, ха!
— Этот притон, — сказал робот, — я содержу примерно минут пять. Мой предшественник в бессознательном состоянии лежит в углу, вон за тем шкафом. Ваш приход сюда — случайное совпадение.
Он на миг умолк, и у Келвина создалось странное впечатление, будто робот вглядывается в него, словно желая убедиться, удачно ли он пока справляется с изложением своей истории.
— Я тоже появился здесь совершенно случайно, — продолжал робот. — По ряду причин теперь требуется внести кое-какие изменения в мою аппаратуру. Придётся заменить некоторые детали. А для этого, как я понял, прочтя ваши мысли, мне необходимо приноровиться к вашей весьма необычной экономической системе, основанной на товарообмене. Словом, мне нужны так называемые монеты либо свидетельство о наличии у меня золота или серебра. Вот почему я на время стал хиромантом.
— Как же, как же, — сказал Келвин. — А почему бы вам попросту не заняться грабежом? Если вы робот, совершить ограбление века для вас, что раз плюнуть: крутанёте какой-нибудь там диск — и дело в шляпе.
— Это привлекло бы ко мне внимание, а для меня превыше всего полная секретность. Честно вам признаюсь, я… — робот порылся в мозгу Келвина, отыскивая нужное выражение, и закончил фразу: — Я в бегах. В мою эпоху наложен строгий запрет на перемещения во времени; даже случайность не служит оправданием. Такие перемещения осуществляют только по особому заданию правительства.
«А ведь он загибает», — подумал Келвин, но так и не сумел определить, какая именно неувязка навела его на эту мысль.
Прищурившись, он вгляделся в робота, вид которого отнюдь не развеял его сомнений.
— Какие вам нужны доказательства? — спросило стоявшее перед ним существо. — Ведь стоило вам войти, и я сразу прочёл ваши мысли, не правда ли? Вы не могли не почувствовать, что на секунду утратили память, когда я изъял из вашего мозга всю информацию, а потом тут же вернул её на место.
— Так вот что тогда произошло, — промолвил Келвин. Он осторожно сделал шаг назад: — Пожалуй, мне пора.
— Погодите! — скомандовал робот. — Я вижу, вы теряете ко мне доверие. Вы явно сожалеете, что посоветовали мне заняться грабежом. Боитесь, что я претворю эту идею в жизнь. Позвольте вас разубедить. Мне действительно ничего не стоит отнять у вас ваши деньги, а потом, чтобы замести следы, вас убить. Но мне запрещено убивать людей. Остаётся одно — приспособиться к вашей системе товарообмена. Исходя из этого, я могу предложить вам что-нибудь достаточно ценное в обмен на небольшое количество золота. Дайте подумать. — Взгляд фасеточных глаз обежал палатку, на миг впился в Келвина. — К примеру возьмём гороскоп. Считается, что он человеку обеспечивает человеку здоровье, славу и богатство.
Однако я не астролог, и в моем распоряжении всего лишь разумный научно обоснованный метод, с помощью которого вы могли бы достичь тех же результатов.
— Угу, — скептическим тоном произнёс Келвин. — И сколько вы с меня сдерёте? Между прочим, почему бы вам самому не воспользоваться этим методом?
— Я стремлюсь к иной цели, — туманно ответил робот. — Вот, возьмите.
Раздался щелчок. На груди робота откинулась створка. Из скрывавшейся за ней ниши он извлёк небольшую плоскую коробочку и вручил её Келвину, и, когда этот кусок холодного металла оказался у него на ладони, он машинально сомкнул пальцы.
— Осторожнее! Не нажимайте на кнопку, пока…
Но Келвин нажал…
И вдруг словно бы оказался за рулём некоей воображаемой машины, которая вышла из-под контроля, и кто-то чужой расположился у него в голове. Локомотив— шизофреник, окончательно свихнувшись, неудержимо нёсся по рельсам, а рука Келвина, вцепившись в дроссель, ни на секунду не могла умерить скорость этого взбесившегося механизма. И штурвал его мозга сломался.
За него уже думал кто-то другой!
Существо не человеческое в полном смысле слова.
Вероятно, не совсем здоровое психически, если исходить из представлений Келвина о норме. Но более чем в здравом уме по его собственным стандартам. Достаточно высокоразвитое интеллектуально, чтобы ещё в детстве понять и усвоить самые сложные принципы неевклидовой геометрии.
Из взаимодействия ощущений в мозгу Келвина синтезировался своего рода язык, причём язык усовершенствованный. Одна его часть была рассчитана на слуховое восприятие, другая состояла из образов, и ещё в него входили запахи, вкусовые и осязательные ощущения — порой знакомые, а иногда с совершенно чуждым оттенком. И в языке этом царил хаос.
Вот, например…
«В этом сезоне развелось слишком много Больших Ящериц… однако у ручных треварсов такие же глаза вовсе не на Каллисто… скоро отпуск.. лучше галактический… солнечная система стимулирует клаустрофобию… скоростну завтра, если квадратный корник и воскользящая тройка…»
Но то был всею лишь словесный символизм. При субъективном восприятии этот язык был намного сложней и внушал ужас. К счастью, пальцы Келвина, повинуясь рефлексу, почти мгновенно отпустили кнопку, а сам он вновь оказался в палатке. Его била мелкая дрожь.
Теперь он перепугался не на шутку.
Робот произнёс.
— Вам не следовало устанавливать раппорт, пока я вас не проинструктирую. Теперь вам грозит опасность. Постойте-ка.
— Его глаза изменили цвет. — Да… точно… Это Тарн.
Берегитесь Тарна.
— Я не желаю с этим связываться, — быстро сказал Келвин.
— Возьмите свою коробочку назад.
— Тогда ничто не защитит вас от Тарна. Оставьте это устройство себе. Оно, как я обещал, обеспечит вам здоровье, славу и богатство с большей гарантией, чем… какой-нибудь там гороскоп.
— Нет уж, благодарю. Не знаю, как вам удалось проделать такой фокус, — может, с помощью инфразвука… но я не…
— Не спешите, — сказал робот. — Нажав на эту кнопку, вы мгновенно проникли в сознание одного человека, который живёт в очень далёком будущем, и возникла межвременная связь. Эту связь вы можете восстановить в любое время, стоит только нажать на кнопку.
— Избави бог, — произнёс Келвин, все ещё слегка потея.
— Вы только подумайте, какие это сулит возможности…
Попробуйте представить, что какой-нибудь троглодит из далёкого прошлого получил бы доступ к вашему сознанию. Да он смог бы удовлетворить все свои желания.
У Келвина почему-то возникло убеждение, что очень важно выдвинуть против доводов робота какое-нибудь логически обоснованное опровержение. Подобно Святому Антонию — или то был Лютер? — словом, подобно тому из них, что ввязался в спор с дьяволом, Келвин, преодолевая головокружение, попытался собрать разбегающиеся мысли.
Голова у него разболелась пуще прежнего, и он заподозрил, что перебрал спиртного. И только промямлил:
— А как смог бы троглодит понять мои мысли? Ведь без соответствующей подготовки и моего образования ему не удалось бы использовать полученную информацию в своих интересах.
— Вам в голову когда-нибудь вдруг приходили идеи, явно лишённые всякой логики? Словно кто-то извне заставляет вас думать о каких-то неведомых вещах, что-то вычислять, решать чуждые вам проблемы? Так вот, тот человек из будущего, на котором сфокусировано моё устройство, — он не знает, что между ним и вами, Келвин, теперь установлена связь. Но он очень чувствителен и живо реагирует, если его к чему-нибудь принуждают. Вам нужно только мысленно сосредоточиться на той или иной проблеме, а затем нажать на кнопку. И тот человек решит вашу проблему, каким бы нелогичным ни было это решение, с его точки зрения. А вы тем временем прочтёте его мысли. Вы сами потом разберётесь, как пользоваться этим устройством. Возможности его не безграничны — это вы тоже поймёте. Но оно обеспечит вам здоровье, богатство и славу.
— Если б ваше устройство работало так на самом деле, оно б обеспечило мне все что угодно, я стал бы всемогущим.
Поэтому-то я отказываюсь его купить!
— Я же сказал, что его возможности ограниченны. Как только вы успешно достигнете цели — обретёте здоровье, славу и богатство, оно перестанет функционировать. Но до того, как это произойдёт, вы сможете пользоваться им для решения всех своих проблем, потихоньку выуживая нужную информацию из сознания человека будущего с более высоким интеллектом. Но учтите, что крайне важно сосредоточить свои мысли на той или иной проблеме перед тем, как вы нажмёте на кнопку. Иначе за вами увяжется кое-кто почище Тарна.
— Тарна? А кто…
— Мне думается, это… это андроид, — произнёс робот, устремив взгляд в пространство. — Человеческое существо, созданное искусственным путём… Однако пора заняться моей собственной проблемой. Мне нужно небольшое количество золота.
— Так вот где собака зарыта, — проговорил Келвин, почувствовав странное облегчение. — Нет у меня никакого золота.
— А ваши часы?
Келвин резким движением поднял руку, из-под рукава пиджака показались часы.
— Ну нет. Эти часы стоят очень дорого.
— Мне нужна только позолота, — сказал робот и стрельнул из глаза бурого цвета лучом. — Благодарю вас.
Металлический корпус часов стал тускло-серым.
— Эй, вы! — вскричал Келвин.
— Если вы воспользуетесь этим устройством, предназначенным для установления контакта с человеком из будущего, вам обеспечены здоровье, слава и деньги, — быстро произнёс робот — Вы будете счастливы, насколько может быть счастлив человек этой эпохи. С помощью моего устройства вы решите все свои проблемы… включая ваши отношения с Тарном. Минуточку.
Существо попятилось и исчезло за висевшим в палатке азиатским ковром, которому никогда не пришлось побывать восточнее Пеории.
Стало тихо.
Келвин перевёл взгляд со своих облинявших часов на загадочный плоский предмет, лежавший у него на ладони.
Размером он был примерно в четыре квадратных дюйма (два на два) и не толще изящной дамской сумочки, а на одной из его боковых сторон находилось углубление с утопленной в нём кнопкой.
Он опустил этот предмет в карман и, сделав два шага вперёд, заглянул за псевдоазиатский ковёр, но ничего не обнаружил, кроме пустого пространства и хлопающих на ветру краёв разреза в холщовой стенке палатки. Судя по всему, робот улизнул. Келвин выглянул через прорезь. Снаружи на ярко освещённой пристани Приморского парка шумела толпа гуляющих, а за пристанью, вся в серебристых искорках, колыхалась чёрная поверхность Тихого океана, простираясь вдаль, где за невидимым сейчас изгибом прибрежных скал мерцали огоньки Малибу.
Келвин вернулся на середину палатки и огляделся. За украшенным резьбой шкафом, на который ему несколько минут назад указал робот, спал крепким сном какой-то толстяк в костюме свами.
Он был мертвецки пьян.
Не зная, чем ещё заняться, Келвин снова чертыхнулся. Но вдруг обнаружил, что думает о ком-то по имени Тарн, который был андроидом.
Хиромантия… перемещение во времени… межвременная связь… Нет, этого быть не может! Защитное неверие словно одело его сознание в непроницаемую броню. Такого робота, с которым он только что разговаривал, создать невозможно.
Уж это Келвин знал точно. Это не прошло бы мимо его ушей. Он же репортёр, верно?
Разумеется.
Затосковав по шуму и людской суете, он отправился в тир и сбил несколько уток.
Плоская коробочка жгла ему карман. Матово-серый металлический корпус его часов жёг память. Воспоминание о том, как ему сперва опустошили мозг, а затем изъятую информацию вернули на место, огнём пылало в сознании.
Вскоре выпитое в баре виски обожгло ему желудок.
Он покинул Чикаго из-за назойливого рецидивирующего синусита. Самого что ни на есть обыкновенного синусита. А вовсе не потому, что страдал галлюцинаторной шизофренией, не под влиянием исходящих из стен голосов, которые его за что-то укоряли. Не потому, что ему мерещились летучие мыши и роботы. То существо не было роботом. У всего этого есть какое-то наипростейшее объяснение. О, несомненно.
Здоровье, слава и богатство. И если…
«ТАРН»!
Эта мысль молнией пронзила его мозг.
А за ней сразу же последовала другая: «Я схожу с ума!»
Ему в уши забормотал чей-то голос, настойчиво повторяя одно лишь слово: «Тарн… Тарн… Тарн… Тарн…»
Но голос рассудка полностью заглушил это бормотание.
Келвин тихой скороговоркой произнёс:
— Я — Джеймс Келвин. Я репортёр, пишу статьи на оригинальные темы, собираю и обрабатываю информацию. Мне тридцать лет, я не женат. Сегодня я приехал в Лос-Анджелес и потерял квитанцию на свой багаж. Я… я собираюсь ещё немного выпить чего покрепче и потом снять номер в каком-нибудь отеле. Как бы там ни было, а здешний климат, кажется, уже немного подлечил мой синусит.
«ТАРН», — приглушённой барабанной дробью прозвучало почти за порогом его сознания. «ТАРН, ТАРН».
«Тарн».
Он заказал ещё выпивку и полез в карман за мелочью. Его рука коснулась металлической коробочки. И он тут же почувствовал, как что-то слегка сдавило ему плечо.
Он инстинктивно оглянулся.
Его плечо сжимала семипалая паукообразная рука… без единого волоска и без ногтей… белая и гладкая, как слоновая кость.
Единственной, но всепоглощающей потребностью Келвина стало страстное желание до предела увеличить расстояние между собой и обладателем этой омерзительной руки.
Но как это сделать?
Он смутно сознавал, что стискивает пальцами лежащую у него в кармане плоскую коробочку, как будто бы в ней — его единственное спасение. А в мозгу билась лишь одна мысль:
«Я должен отсюда бежать». И он нажал на кнопку.
Чудовищные, невыносимо чуждые мысли того существа из будущего, бешено закрутив его, вовлекли в своё течение. Не прошло и секунды, как могучий отточенный ум блестящего эрудита из невообразимо далёкого будущего столь необычным способом был принуждён решить эту внезапно возникшую у него в мозгу проблему.
Келвин получил сведения сразу о трех способах транспортировки. От двух, как неприемлемых, он отказался: авиамотокресло человечеству, видимо, ещё только предстояло изобрести, а квирление, для которого требовался сенсорный шлем с антенной, вообще оказалось выше его понимания. Но третий способ…
Суть его уже начала стираться из памяти. А та рука продолжала сжимать ему плечо. Келвин мысленно ухватился за полученную информацию, которая грозила бесследно исчезнуть, и отчаянным усилием воли заставил своё сознание и тело двинуться по тому неправдоподобному пути, который подсказало ему воображение человека из будущего.
И он, обдуваемый холодным ветром, очутился на улице, по-прежнему в сидячей позе, а между его спиной и тротуаром была пустота.
Он шлёпнулся на землю.
Прохожие на углу Голливудского бульвара и Кауэнги не очень удивились, узрев сидевшего на краю тротуара смуглого худощавого мужчину. Из всех только одна женщина заметила, каким образом здесь появился Келвин, да и то полностью осознала это, когда уже была далеко.
Она сразу же поспешила домой.
С хохотом, в котором звучали истерические нотки, Келвин поднялся на ноги.
— Телепортация, — проговорил он. — И как мне удалось это проделать? Забыл… Трудновато вспомнить, когда все позади, верно? Придётся снова таскать с собой записную книжку. — И чуть погодя: — А как же Тарн?
Он в страхе огляделся. Уверенность в том, что ему нечего бояться, он обрёл лишь по истечении получаса, за которые больше не произошло ни одного чуда. Келвин, бдительно ко всему присматриваясь, прошёлся по бульвару. Тарна нигде не было.
Он случайно сунул руку в карман и коснулся холодного металла коробочки. Здоровье, слава и богатство. Так он мог бы…
Но он не нажал на кнопку. Слишком уж свежо было воспоминание о потрясшем его и таком чуждом человеческому естеству ощущении полной дезориентации. Иная плоскость мышления, колоссальный объём знаний и навыки существа из далёкого будущего действовали подавляюще. Он как-нибудь снова прибегнет к помощи этой коробочки — о да, непременно.
Но незачем спешить. Сперва нужно продумать кое— какие стороны этого вопроса.
От его скептицизма не осталось и следа.
Тарн появился на следующий вечер. Репортёр так и не нашёл квитанций на свой багаж, и ему пришлось удовольствоваться двумя сотнями долларов, которые оказались в его бумажнике. Заплатив вперёд, он снял номер в средней руки отеле и принялся обдумывать, как выкачать побольше пользы из этой скважины в будущее. Он принял разумное решение вести свой обычный образ жизни, пока не подвернётся что— нибудь, заслуживающее внимания. В любом случае ему не мешает наладить связь с прессой. Он копнул «Таймс», «Икземинер», «Ньюс» и ряд других периодических изданий. Но дела такого рода требуют времени — репортёры быстро добиваются успеха только в кинофильмах.
В тот вечер, когда его посетил незваный гость, Келвин находился у себя в номере.
И разумеется, этим гостем был Тарн.
На нем был огромный белый тюрбан, примерно вдвое больше его головы. У него были щегольские чёрные усы с опущенными вниз концами, как у китайского мандарина или сома. И он в упор глядел на Келвина из зеркала в ванной комнате.
Келвин колебался, нужно ли ему побриться перед тем, как выйти куда-нибудь пообедать. Он в раздумье потирал подбородок, когда перед ним возник Тарн, и факт его появления дошёл до сознания Келвина со значительным опозданием, потому что ему вначале показалось, что это у него самого вдруг непонятным образом выросли длинные усы.
Он потрогал кожу над верхней губой. Никакой растительности.
Но чёрные волоски в зеркальце затрепетали, когда Тарн приблизил лицо к поверхности стекла.
Это настолько потрясло Келвина, что у него из головы вылетели все мысли. Он быстро попятился и упёрся ногами в край ванны, что мгновенно отвлекло его и вернуло способность мыслить — к счастью для его психики. Когда он снова посмотрел в сторону зеркала, висевшего над раковиной умывальника, он увидел в нём только отражение своего испуганного лица. Однако через две-три секунды вокруг его головы начало проявляться облачко белого тюрбана и штрихами наметились усы китайского мандарина.
Келвин прикрыл рукой глаза и быстро отвернулся. Секунд через пятнадцать он немного раздвинул пальцы, чтобы сквозь щёлку украдкой взглянуть на зеркало. Ладонь он с силой прижал к верхней губе в отчаянной надежде воспрепятствовать этим внезапному росту усов. Некто, тоже украдкой посматривавший на него из зеркала, вроде бы походил на него.
Во всяком случае, тот, другой, был без тюрбана и в таких же, как у него, очках. Келвин отважился на миг убрать с лица руку, но тут же шлепком вернул её на место — и как раз вовремя, — чтобы помешать физиономии Тарна вновь возникнуть в зеркале.
По-прежнему прикрывая лицо, он нетвёрдой походкой прошёл в спальню и вынул из кармана пиджака плоскую коробочку. Но он не нажал на кнопку, ибо вновь возникла бы связь между мозговыми клетками двух человек из разных эпох с несовместимым образом мышления. Он понял, что внутренне противится этому. Мысль о проникновении в столь чуждое ему сознание почему-то пугала его больше, чем то, что с ним сейчас происходило.
Он стоял перед письменным столом, а из зеркала в щель между отражёнными в нём пальцами на него смотрел один глаз.
У глаза, глядящего сквозь поблёскивающее стекло очков, было безумное выражение, но Келвину показалось, что всё-таки это его глаз. В порядке эксперимента он убрал с лица руку…
Зеркало над столом показало Тарна почти во весь рост.
Келвин предпочёл бы обойтись без этого. На ногах у Тарна были высокие, до колен, белые сапожки из какого-то блестящего пластика, а между ними и тюрбаном одежда отсутствовала, если не считать клочка такого же блестящего пластика в виде набедренной повязки. Тарн был очень худ, но, видно, шустрый малый. Достаточно шустрый, чтобы запросто выпрыгнуть из зеркала в номер отеля. Кожа у него была белее тюрбана, на каждой руке — по семь пальцев. Все сходилось.
Келвин стремительно отвернулся, но Тарн был находчив.
Поверхности тёмного оконного стекла вполне хватило, чтобы отразить тощую фигуру в набедренной повязке. Оказалось, что ступни у Тарна босые и их строение ещё дальше от нормы, чем его руки. А с полированного медного основания лампы на Келвина смотрело маленькое искажённое отражение лица, отнюдь не его собственного.
"Чудненько, — с горечью подумал он. — Куда ни сунешься, а он уж тут как тут. Чего хорошего ждать от этого устройства, если Тарн собирается посещать меня ежедневно?
Впрочем, может, я просто-напросто свихнулся. Надеюсь, что так оно и есть".
Возникла острая необходимость что-то предпринять, иначе Келвину было уготовано прожить жизнь с закрытым руками лицом. Но самое ужасное — он не мог отделаться от ощущения, будто облик Тарна ему знаком. Келвин отверг не меньше дюжины предположений, начиная с перевоплощения и кончая феноменом deja vu, однако…
Он незаметно посмотрел в просвет между руками — и вовремя: Тарн поднял какой-то предмет цилиндрической формы и навёл на него, точно это был револьвер. Этот жест Тарна заставил Келвина принять решение. Он должен что-то сделать, да побыстрее. И, сосредоточившись на мысли: «Я хочу выбраться из этого помещения», он нажал на кнопку плоской коробочки.
Начисто забытый им метод телепортации мгновенно прояснился в его сознании до малейших подробностей. Однако другие особенности того чужеродного мышления он воспринял сейчас более спокойно. Например, запахи — ведь тот, из будущего, думал — они как бы дополняли… словами не выразишь, что именно… некое поразительное звуко-зрительное мышление, которое вызвало у Келвина сильное головокружение. Но оно не помешало ему узнать, что кто-то по имени Три Миллиона Девяносто Совершенств написал свой новый плоскостник. И ещё было ощущение, будто он лижет двадцатичетырехдолларовую марку и наклеивает её на почтовую открытку.
Но что самое важное — человек из будущего был (или будет?) вынужден подумать о методе телепортации, и, как только Келвин вернулся в своё время и стал мыслить самостоятельно, он тут же им воспользовался…
Он падал.
Ледяная вода встретила его враждебно. Каким-то чудом он не выпустил из пальцев плоской коробочки. Перед его глазами в ночном небе закружились звезды, сливаясь с серебристым отблеском лунного света на фосфоресцирующей поверхности моря. А морская вода жгучей струёй хлынула в ноздри.
Келвин не умел плавать.
Когда он, пытаясь крикнуть и вместо этого пуская пузыри, в последний раз пошёл ко дну, он буквально ухватился за соломинку: его палец снова нажал на кнопку.
Пузырьки воздуха плыли вверх мимо его лица. Келвин их не видел, только ощущал. И со всех сторон его окружала эта алчная, страшная масса холодной солёной воды…
Но он уже познал некий метод и понял механизм его действия. Мысли его заработали в том направлении, которое указал человек из будущего. Его мозг испустил какое— то излучение — для его определения более всего подошло бы слово «радиация», — и оно удивительным образом воздействовало на его лёгочную ткань. Кровяные клетки приспособились к окружающей среде…
Он дышал водой — она больше не душила его.
Но Келвин знал также, что эта вызванная чрезвычайными обстоятельствами адаптация продлится недолго. Оставалось одно — снова прибегнуть к телепортации. Теперь-то он должен вспомнить, как это делается. Ведь, удирая от Тарна, он воспользовался этим методом всего несколько минут назад.
Но он не вспомнил. Информация бесследно исчезла из его памяти. Единственный выход — снова нажать на кнопку, и Келвин крайне неохотно подчинился этой необходимости.
Промокший до нитки, он стоял на какой-то незнакомой улице. И хотя он не знал этой улицы, по всей видимости, она была на его планете и время соответствовало тому, в котором он жил. К счастью, судя по всему, телепортация имела свои границы. Дул холодный ветер. Келвин стоял в быстро увеличивающейся вокруг его ног луже. Он огляделся по сторонам.
Тут он увидел на улице вывеску, приглашавшую посетить турецкие бани, и пошлёпал в том направлении. Размышлял он в основном на отвлечённые темы…
Выходит, его занесло в Нью-Орлеан. Надо же! И, не теряя времени, он здорово надрался в этом Нью-Орлеане. Его мысли разбегались кругами, а виски действовало, как универсальный бальзам, как идеальный тормоз. Необходимо подчинить их своей власти. Ведь он обладает почти сверхъестественным могуществом и хочет получить от этого реальную пользу, пока ему вновь не помешает какое-нибудь неожиданное событие.
Тарн…
Келвин сидел в номере отеля и потягивал виски. Надо бы под собраться с мыслями!
Он чихнул.
Беда в том, конечно, что очень уж мало общего между его мышлением и мышлением того человека из будущего. Да и на связь с ним он выходил только тогда, когда его припирало к стенке. А это всё равно, что получать доступ к рукописям Александрийской библиотеки на пять секунд в день. За пять секунд и начать-то перевод не успеешь.
Здоровье, слава и богатство. Он снова чихнул. Робот все наврал. Его здоровье явно ухудшилось. Кстати, а что такое этот робот? Откуда он взялся? Если принять на веру его слова, он вроде как свалился в эту эпоху из будущего, но ведь роботы отъявленные лгуны. Ох, подсобраться бы с мыслями.
Видно, будущее населено существами немногим симпатичнее героев фильмов о Франкенштейне . Всякими там андроидами, роботами и так называемыми людьми, которые мыслят настолько по-иному, что оторопь берет… Апчхи! Ещё добрый глоток виски.
Робот сказал, что коробочка перестанет функционировать, когда Келвин обретёт здоровье, славу и богатство. А что, если после того, как он успешно достигнет столь завидной цели и обнаружит что кнопка бездействует, вновь объявится Тарн? Нет, лучше не думать. Надо ещё выпить.
В трезвом состоянии немыслимо решить вопрос, столь же безумный, как бред при белой горячке, хотя Келвин и понимал, что научные открытия, с которыми он столкнулся вполне можно сделать. Но не сегодня и не в этом веке. Апчхи!
Вся штука в том, чтобы суметь правильно сформулировать вопрос и использовать для его решения коробочку в такое время, когда ты не тонешь в морской пучине и тебе не угрожает усатый андроид с семипалыми руками и зловещим, похожим на жезл, оружием. Итак, продумаем вопрос.
Но до чего отвратительное мышление у того человека из будущего.
И тут Келвин в каком-то алкогольном просветлении вдруг осознал, как глубоко он погрузился в этот едва просматривающийся затенённый мир будущего.
Он не мог представить себе его модель полностью, но почему-то воспринимал этот мир эмоционально. Неведомо откуда, но он знал, что то был мир правильный, куда лучше нынешнего, в котором он жил. Если б он стал этим незнакомцем из будущего и оказался в том времени, все бы наладилось.
«Смиряться должно пред судьбы веленьем», — скривив рот, подумал он. «А, да ладно». Он встряхнул бутылку. Сколько же он принял? Чувствовал он себя превосходно.
Надо бы подсобраться с мыслями.
Уличные огни за окном то вспыхивали, то гасли. Неоновые сполохи разрисовали ночную тьму какими-то колдовскими письменами. Келвину это показалось чем-то чуждым, непривычным, как, впрочем, и его собственное тело. Он было захохотал, но чихнул и поперхнулся.
«Мне нужны только здоровье, слава и богатство, — подумал он. — Тогда я угомонюсь и заживу счастливо, не зная ни горя, ни забот. И мне больше не понадобится эта волшебная коробочка. Ведь все мои желания исполнятся».
Повинуясь внезапному порыву, он вынул из кармана коробочку и внимательно её осмотрел. Попытался открыть её, но безуспешно. Его палец в нерешительности повис над кнопкой.
«Сумею ли я…» — подумал он, и палец опустился на полдюйма…
Сейчас, когда он был пьян, все уже не казалось ему таким чужим и странным.
Того человека из будущего звали Куарра Ви. Удивительно, что он не узнал этого раньше, хотя часто ли человек вспоминает своё имя?
Куарра Ви играл в какую-то игру, чем-то напоминающую шахматы, но его противник находился в некотором отдалении — на одной из планет Сириуса. Все фигуры на доске были иной, незнакомой формы. Келвин, подключившись, слушал, как в мозгу Куарра Ви молниеносно сменяли друг друга головокружительные просранственно— временные гамбиты. Но тут в его мысли ворвалась проблема Келвина и, подобно удару, вынудила его.
Получилась некоторая путаница. На самом-то деле проблем было две. Как вылечиться от простуды, в частности от насморка. И как стать здоровым, богатым и прославиться в почти доисторическую — с точки зрения Куарра Ви — эпоху.
Но для Куарра Ви такая проблема — сущий пустяк. Он с ходу решил её и продолжил игру с сирианином.
А Келвин снова оказался в номере отеля в Нью-Орлеане.
Не будь он пьян, он бы на такое не решился. Подсказанный ему метод заключался в настройке его мозга на мозговые волны другого человека, живущего в том же двадцатом веке, что и он сам, причём мозг этого человека должен был испускать волны определённой, нужной ему длины.
Она зависела от множества разнообразных факторов, как-то: от профессиональной квалификации, умения использовать благоприятные обстоятельства, взгляда на окружающее, эрудиции, богатства воображения, честности; но в конце концов Келвин нашёл то, что ему было нужно.
После некоторого колебания он выбрал один мозг из трех — все три по сумме показателей почти полностью отвечали требованиям. Но сумма показателей одного была чуть больше — на три тысячных доли единицы.
Келвину удалось настроить свой мозг на волну этого выбранного им мозга, поймать нужный сигнал, ухватиться за него, и методом телепортации он перенёсся через всю Америку в прекрасно оборудованную лабораторию, где, читая книгу, сидел неизвестный ему мужчина.
Он был лыс, на лице его топорщились жёсткие рыжие усы.
При появлении Келвина он раздражённо вскинул голову.
— Эй! — воскликнул он. — Как вы сюда попали?
— Спросите у Куарра Ви, — ответил Келвин.
— У кого???
Незнакомец отложил книгу в сторону.
Келвин призвал на помощь свою память. Оказалось, что недавно полученная информация уже частично стёрлась. Он на миг ещё раз воспользовался коробочкой и восстановил её.
Сейчас контакт с будущим был не столь неприятен, как прежде.
Он уже начал немного понимать мир Куарра Ви. И этот мир ему нравился. Впрочем, он полагал, что забудет и это.
— Усовершенствование белковых аналогов Вудворда, — сказал он рыжеусому. — С помощью простого синтеза.
— Кто вы такой, черт бы вас побрал?
— Зовите меня просто Джим, — ответил Келвин. — А теперь заткнитесь и слушайте. — И начал объяснять, словно имел дело с малолетним тупицей. (Перед ним был один из самых именитых химиков Америки.) — Белки состоят из аминокислот.
А их — тридцать три вида…
— Нет, меньше.
— Тридцать три. Заткнитесь. Из аминокислот можно создать множество комбинаций. Таким образом, мы получаем почти бесконечное число разнообразных белковых соединений.
А все живое является той или иной формой этих соединений.
Полный синтез белка предполагает создание цепи из взаимосвязанных аминокислот, достаточно длинной, чтобы её можно было признать молекулой белка. В этом-то вся трудность.
Рыжеусый явно заинтересовался.
— Фишер получил такую цепочку из восемнадцати аминокислот, — мигнув, произнёс он. — Абдергальден — из девятнадцати, а Вудворд, как известно, создал цепи длиной в десять тысяч единиц. Но что касается контрольных тестов…
— Полная молекула белка состоит из последовательного набора аминокислот. Но если подвергнуть тестированию лишь один или два отрезка цепи аналога, нельзя поручиться за остальные. Минуточку, — Келвин снова прибегнул к помощи коробочки. — Ага, ясно. Итак, из синтезированного белка можно изготовить почти все. Шёлк, шерсть, волосы, но что самое главное… — он чихнул, — лекарство от насморка.
— Послушайте… — начал было рыжеусый.
— Некоторые вирусы помимо прочего содержат цепи аминокислот, верно? Так измените их структуру. Сделайте их безвредными. А заодно займитесь бактериями. И синтезируйте все антибиотики.
— О, если б я мог. Однако, мистер, э…
— Зовите меня просто Джим.
— Хорошо. Однако все это не ново.
— Хватайте карандаш, — сказал Келвин. — Отныне это будет научно обосновано и обретёт реальность. Метод синтеза и экспериментальной проверки заключается в следующем…
И он подробно и чётко объяснил, в чём именно. Ему только дважды понадобилось посредством той коробочки связаться с Куарра Ви. А когда он кончил, рыжеусый отложил в сторону карандаш и изумлённо уставился на него.
— Невероятно, — проговорил он. — Если из этого что-нибудь получится…
— Мне нужно стать здоровым, богатым и прославиться, — упрямо заявил Келвин. — Значит, получится.
— Да, но… дорогой мой…
Однако Келвин настоял на своём.
К счастью для него, краткое обследование сознания рыжеусого выявило у того честность и умение пользоваться благоприятными обстоятельствами, так что в конце концов химик согласился подписать документ о совместном сотрудничестве с Келвином. С коммерческой точки зрения новый метод синтеза белковых соединений сулил безграничные возможности. Фирмы «Дюпон» или «Дженерал моторс» будут счастливы купить патент на это открытие.
— Мне нужно много денег. Целое состояние.
— Вы заработаете на этом миллион долларов, — ровным голосом сказал ему рыжеусый.
— В таком случае я желаю получить расписку. Черным по белому. Если только вы не отдадите мне мой миллион долларов прямо сейчас.
Нахмурившись, химик отрицательно покачал головой.
— Это невозможно. Мне ведь следует сперва провести ряд экспериментов, все проверить, потом начать переговоры с фирмами… но вы не беспокойтесь. Ваше открытие безусловно стоит миллион. Вдобавок вы прославитесь.
— И стану здоровым?
— Через некоторое время исчезнут все болезни, — спокойно объяснил ему химик. — Вот в чём истинное чудо.
— Пишите расписку, — потребовал Келвин, повысив голос.
— Ладно. Официальный документ о нашем сотрудничестве можно будет оформить завтра А пока сойдёт и это. Я понимаю, что на самом-то деле честь этого открытия принадлежит вам.
— Расписка должна быть написана чернилами. Карандаш не годится.
— Тогда вам придётся с минуту подождать, — сказал рыжеусый и отправился на поиски чернил.
Келвин, сияя от радости, окинул взглядом лабораторию.
Тарн материализовался от него в трех футах.
В руке Тарн держал своё жезлоподобное оружие. Он поднял его…
Келвин тут же схватился за коробочку. Он показал Тарну нос и телепортировался на значительное расстояние.
Он мгновенно очутился неведомо где, на каком-то кукурузном поле, но зерно, не прошедшее соответствующей обработки, не представляло для него никакого интереса. Он сделал ещё одну попытку. Теперь его занесло в Сиэтл.
С этого начался незабываемый двухнедельный период — запои вперемежку с бегством от охотившегося на нею Тарна.
Его одолели безрадостные мысли.
Он был в состоянии ужасного похмелья, а в кармане — неоплаченный счёт за номер в отеле и десять центов. Две недели непрерывных усилии обогнать Тарна с помощью телепортации на один прыжок в пространстве истощили его нервную систему.
Келвин застонал и тоскливо заморгал глазами. Он снял очки, протёр их, но легче ему не стало.
Ну и болван.
Ведь он даже не знал имени того химика!
Здоровье, богатство и слава ждали его буквально за углом, но за каким? Быть может, в один прекрасный день, когда в прессе появится сообщение об открытии нового метода синтеза белка, он это узнает, но сколько времени ему придётся ждать?
А пока это произойдёт, как быть с Тарном?
Да и сам химик тоже не может его разыскать. Он знает только, что Келвина якобы зовут Джим. Тогда эта выдумка показалась ему удачной, а теперь…
Келвин вытащил из кармана ту самую коробочку — устройство для связи с будущим — и уставился на неё покрасневшими глазами. Куарра Ви, да? Пожалуй, сейчас он испытывал к этому Куарра Ви тёплые чувства. Но вот беда — через полчаса после сеанса связи, а то и раньше он, как правило, забывал всю полученную им информацию.
На этот раз он нажал на кнопку почти в тот же миг, как Тарн принял телесное обличье и возник в нескольких от него футах.
Снова телепортация.
Теперь он очутился в какой-то пустыне. Пейзаж оживляли только кактусы и кусты юкки.
Вдали отливала багрянцем горная цепь.
Но зато не было Тарна.
Келвина начала мучить жажда. А вдруг коробочка уже не функционирует? Нет, так больше продолжаться не может.
Некая идея, которая уже с неделю вызревала в его сознании, наконец оформилась, и он принял решение, настолько простое, что ему захотелось выдрать себя за промедление. Это же проще простого!
Почему он не додумался до этого в самом начале?
Он сосредоточил мысли на вопросе: «Как мне избавиться от Тарна?» И нажал на кнопку…
Спустя секунду он получил ответ. Оказывается, это и в самом деле несложно.
Гнетущее ощущение необходимости все время быть начеку в миг исчезло. Это освежило его мышление. Все прояснилось.
Он ждал Тарна.
Ждать пришлось недолго. Задрожал раскалённый воздух, и белая фигура в тюрбане стала осязаемой реальностью.
На Келвина нацелилось жезлоподобное оружие.
Не желая рисковать, Келвин повторил в уме свой вопрос, нажал на кнопку и сразу убедился в том, что хорошо усвоил подсказанный ему способ. Он просто перестроил своё мышление, стал думать по-иному, на особый манер — так, как научил его Куарра Ви.
Тарна отбросило назад на несколько футов. Из его обрамлённого усами широко разинутого рта вырвался крик.
— Не делайте этого! — завопил он. — Я же хотел…
Келвин ещё больше сосредоточился на своей мысли.
Он чувствовал, как энергия его мозга, изливаясь наружу, струёй бьёт в андроида.
Тарн захрипел:
— Я пытался… вы… не дали мне… возможность…
Тарн уже лежал на горячем песке, глядя вверх невидящими глазами.
Семипалые руки судорожно дёрнулись и застыли. Жизнь, которая стимулировала деятельность этого созданного искусственным путём существа, покинула андроида. Навсегда.
Келвин повернулся к нему спиной и глубоко, прерывисто втянул в лёгкие воздух.
Опасность миновала.
Он выбросил из головы все мысли, кроме одной, все проблемы, кроме той, единственной.
Как найти рыжеусого?
Он нажал на кнопку.

Начало истории

Началась же эта история вот с чего. Куарра Ви и его андроид Тарн сидели в изгибе времени и проверяли, все ли до конца отлажено.
— Как я выгляжу? — спросил Куарра Ви.
— Сойдёте за своего, — ответил Тарн. — В эпохе, в которой вы объявитесь, никто ничего не заподозрит. Кстати, на синтезирование вашего снаряжения ушло совсем немного времени.
— Верно. Надеюсь, что материал, из которого сделаны предметы моего одеяния, достаточно похож на шерстяную ткань и льняное полотно. Наручные часы, деньги — все в полном порядке. Часы… странно, не правда ли? Только представь, что есть люди, которые, чтобы определить время суток, нуждаются в каком-то механизме!
— Не забудьте очки, — сказал Тарн.
Куарра Ви надел их:
— Ух ты! Однако мне думается…
— С ними безопаснее. Оптические свойства линз предохранят вас от мозговых излучений, а это вам пригодится.
Не снимайте их: ведь робот может попытаться каким-нибудь хитрым способом надуть вас.
— Пусть лучше не пробует, — сказал Куарра Ви. — Этот беглый робот, так его разэтак. Хотел бы я знать, что он задумал? Он всегда был чем-то недоволен, но, по крайней мере, знал своё место. Как жаль, что я его создал. И не предугадаешь, что он может вытворить в эту почти доисторическую эпоху, если мы его не поймаем и не вернём в наше время.
— Он сейчас вон в той палатке хироманта, — сказал Тарн, выглянув из изгиба времени. — Только что прибыл. Вы должны захватить его врасплох. И вам понадобится вся ваша смекалка. Постарайтесь не впадать в то ваше состояние, когда, углубившись в свои мысли, вы полностью отключаетесь от действительности. Эти приступы могут навлечь на вас беду. Стоит зазеваться, и ваш робот не преминет воспользоваться одной из своих уловок. Не знаю, какие ещё способности он развил в себе самостоятельно, но мне доподлинно известно, что сейчас он уже первоклассный гипнотизёр и специалист по стиранию памяти. Если вы не примете мер предосторожности, он в мгновение ока уберёт из вашего мозга всю информацию и заменит её ложной. В случае нежелательного развития событий я подправлю вас реабилитационным лучом, хорошо?
И он показал небольшой, похожий на жезл, лучемет.
Куарра Ви кивнул:
— Не беспокойся. Я мигом вернусь. Ведь я обещал тому сирианину, что сегодня вечером мы доиграем партию. Это обещание он так никогда и не выполнил. Куарра Ви вылез из изгиба времени и зашагал по дощатому настилу к палатке.
Одежда казалась ему тесной, неудобной, ткань — грубой.
Из-за этого он на ходу слегка поёживался. И вот уже перед ним палатка с выведенным ней масляной краской призывом заглянуть в своё будущее.
Он откинул холщовый занавес, и какой-то предмет — кажется, небрежно повешенная верёвка — мазнул его по лицу, сбив набок очки в роговой оправе.
В тот же миг ослепительный голубоватый свет ударил ему в незащищённые глаза.
Он почувствовал, что теряет ориентацию и все внутри и вне его как-то странно сместилось, но это ощущение почти сразу же прошло.
— Вы — Джеймс Келвин, — сказал робот.

И вечность впереди…

Сэм Дайсон открыл секрет бессмертия через пятьсот лет после Взрыва. В те времена подобного рода исследования были под запретом, и потому он не на шутку испугался, когда к нему в кабинет зашел чиновник из администрации и этак небрежно заявил, что бессмертие вовсе не ново под луной.
— Это совершенно секретная информация. — Представитель администрации бросил пачку документов на стол Дайсона. — Разумеется, не эти бумаги, а то, что я вам расскажу, и то, что вам предстоит увидеть. Мы практически никого не посвящаем в эту тайну. Для вас решено сделать исключение, поскольку вы, пожалуй, единственный, кто способен провести необходимые эксперименты и интерпретировать результаты. В вашей работе так много тонкостей, что мы не можем выделить вам помощников.
Дайсон в то время работал над направленными мутациями мозга. Именно эти исследования и подтолкнули его к открытию бессмертия. Он откинулся в кресле и уставился на чиновника, стараясь не выдать своего смятения.
— Я думал, что Архивы…
— Архивы — пропагандистская выдумка. Нет никаких Архивов. Несколько разрозненных артефактов, вот и все, чем мы располагаем. После Взрыва мало что уцелело, кроме самого человечества.
А ведь Архивы, находящиеся в ведении государства, считались источником всех знаний!
— Это государственная тайна, Дайсон. Но вы не проговоритесь. Иногда нам приходится стирать память отдельным болтунам, однако среди тех, кто имеет допуск вашего уровня, болтунов нет. Вы умеете держать язык за зубами. Итак, суть дела в том, что все обрывки научных знаний, накопленных человечеством до Взрыва, мы почерпнули из человеческого мозга. Из голов тех, кто выжил, когда бушевала радиация. Мы изолировали бессмертных старцев, чтобы мир не узнал об их существовании. Иначе появилось бы много недовольных.
Дайсон почувствовал, как по спине у него стекает холодный пот.
— До меня, конечно, доходили слухи о бессмертных…
— В Смутные Времена, наступившие после Взрыва, зародилось множество легенд. И чтобы не допустить распространения той из них, что имела под собой правдивую основу, мы создали серию лживых. Простое отрицание ни к чему бы не привело. Вот мы и запустили слухи о существовании бессмертных, только в нашей версии продолжительность их жизни не превышала несколько столетий, и к тому же жуткая мутация напрочь лишила бедолаг рассудка. Те, кто верит этим сплетням, бессмертным не завидует. Кстати, о легендах — вы никогда не слышали о Незримом Змее, карающем за плотский грех? Только заново открыв микроскоп, мы поняли, что Змей — это спирохета. В мифах часто скрыта истина, но подчас разумнее сохранить ее в тайне.
Дайсон мучительно гадал, известно ли администрации о его противозаконных исследованиях. Он не знал о существовании бессмертных, только скрупулезное изучение народных преданий да собственные опыты с направленной радиацией и мутациями мозга указали ему путь к открытию.
Представитель администрации еще немного поразглагольствовал, а потом посоветовал связаться по видеофону с Роджером Пизли, который приходился Дайсону дядей.
— Пизли был в приюте и видел бессмертных. Не удивляйтесь — конечно же, он поклялся молчать. Но сейчас он все вам расскажет — он знает, что вам предстоит посетить… м-м… Архивы.
Дайсон сидел как на иголках, пока странный посетитель не ушел, и тогда сразу позвонил дяде, большой шишке в отделе радиации.
— Думаю, ты будешь удивлен, — сочувственно улыбнулся Пизли. — Возможно, по возвращении тебе даже придется пройти психологическую реабилитацию. То, что тебе предстоит, здорово выбивает из колеи. С другой стороны, пока мы не умеем путешествовать во времени, это единственный способ вернуться в дни до Взрыва.
— Ни подумать не мог, что…
— Разумеется, не мог. Что ж, вскоре ты увидишь приют своими глазами. У тебя будет переводчик, который расскажет все, что необходимо знать. Кстати, получишь полезный жизненный опыт. Ты ведь едешь в «Уютный уголок», да?
— Кажется, да… А что, их несколько?
Пизли кивнул.
— Возможно, ты встретишь там кого-нибудь из своих предков. Насколько я знаю, в «Уютном уголке» живет одна из твоих прапрабабушек. Это действительно странно: разговаривать с человеком, который пятьсот лет назад сделал то, благодаря чему в конце концов на свет появился ты. Но не говори ей, что она твой предок.
— Почему?
— Таковы правила. Переводчик все объяснит. Тут необходимы разнообразные меры предосторожности. Существуют целые школы психологов, специализирующиеся на приютах. А сейчас меня ждут дела, Сэм. Увидимся, когда вернешься. Слышал, ты собрался жениться?
— Так и есть. И мы оба с государственными сертификатами.
Улыбка Дайсона при этих словах вышла несколько натянутой.
— Бунтарь, — усмехнулся Пиз ли и отключился.
Изображение померкло, сменившись медленным калейдоскопом приглушенных цветовых пятен. Дайсон откинулся на спинку стула и задумался.

По-видимому, рассуждал Дайсон, неорадар не обнаружил его тайной лаборатории, иначе бы не удалось так просто отделаться. Нет, конечно, серьезных гонений можно не опасаться. Нынешняя администрация с ее отеческой заботой о людях на такое не пойдет. Провинившегося заставят участвовать в дискуссиях, где профессиональные демагоги будут упражняться в казуистике, пока он не обнаружит, что сам оспаривает собственную точку зрения. Эти люди знают, как вывернуть логику наизнанку. И вероятно, они в чем-то правы. Если власти запретили исследовать некоторые области радиогенетики, значит, у них были на то причины — весомые, как тяжелая вода.
Бессмертие…
Конечно, не абсолютное. Принципы полураспада и энтропии никто не отменял. Ничто не вечно. Но все относительно. По нынешним меркам открытие Дайсона можно было назвать бессмертием.
Итак, однажды отдельным людям уже удалось обрести жизнь вечную, пусть и непреднамеренно, по несчастливой случайности. По той самой случайности, которая повергла планету в хаос на много сотен лет и создала новую цивилизацию на слишком шаткой основе. Как будто какой-то архитектор заново построил дом без чертежей, использовав камни и балки рухнувшего старого здания. Отсюда и многочисленные трещины, и пропавшие перистили…
Дайсон поворошил свои записи, лежащие на столе. В них были намечены основные направления и проблемы исследований — нет, не запретных опытов в тайной лаборатории, а проекта, одобренного правительством: изучения направленных мутаций мозга. Несведущему человеку некоторые термины показались бы китайской грамотой, но Дайсон был отличным специалистом в своей области.
Параграф 24. Изучение психопатологии гениев эпохи до Взрыва и последующих лет вплоть до нашего времени… 
Он оставил сообщение переводчику, надел плащ и, воспользовавшись планером, отправился к Марте Халлам. Марта, хорошенькая хрупкая девушка, пила мате на веранде. Она поцеловала Дайсона и тут же вставила серебряную соломинку во второй калебас. Дайсон сел рядом и задумчиво потер лоб.
— До нашего отпуска осталась всего пара недель, — заметила Марта. — Ты слишком много работаешь. Я позабочусь, чтобы уж в отпуске ты отдохнул.
Он взглянул на невесту и увидел ее сквозь дымку времени — спустя тысячи и тысячи лет. Марта постарела, однако оставалась по-прежнему хороша собой. И сам Дайсон тоже постарел. Но они не умерли. А ведь бессмертие не означает стерильности. Перенаселения Земли можно избежать, если человечество начнет завоевывать космос. Ракетное топливо уже открыли заново… Вернее, просто узнали о нем в одном из приютов, подумал Дайсон.
Его размышления прервал голос Марты:
— Отчего ты так мрачен? Нашел себе другую невесту?
Он знал только один способ ответить…
Немного погодя Дайсон проворчал, что его тошнит при воспоминании о том, как его проверили и поставили штамп, будто и не человек он, а бутылка молока.
— Когда у нас будут дети, ты порадуешься, что получил сертификат, — возразила Марта. — Если бы наши гены были не в порядке, это могло сказаться на малышах.
— Знаю. Просто мне не нравится…
— Послушай меня. — Она посмотрела ему в глаза. — В худшем случае нам пришлось бы пройти курс лечения, чтобы на потомстве не сказался отрицательный резус-фактор или что-нибудь в этом роде. Ну, или наших детей поместили бы в инкубаторную клинику. Максимум год-два разлуки с ними. Это можно и потерпеть, зато из клиники дети выйдут уже здоровыми.
— Все было бы гораздо проще, если бы не было никакого Взрыва, — уклончиво ответил Дайсон.
— Все было бы гораздо проще, если бы мы были одноклеточными бактериями, — передразнила его невеста. — Всегда приходится выбирать — либо вкусное печенье, либо здоровые зубы.
— А ты, оказывается, философ. Ладно, бог с ним. Я вот думаю…
Он так и не закончил фразы. Некоторое время Дайсон просто сидел, потягивал мате и любовался точеным профилем Марты, вырисовывающимся на фоне темнеющего неба. Вскоре объявился переводчик, который получил оставленное сообщение, и они вышли из дома в ночную прохладу.

Пятьсот лет назад ученые расщепили атом, что нарушило баланс сил. Если до этого открытия некоторым людям нравилось, образно выражаясь, играть в перетягивание каната, то с изобретением атомной бомбы у них появились ножи, и кто-то догадался, что можно перерезать канат… Слишком поздно они поняли, что игра шла на вершине скалы, со всех сторон обрывающейся в бездонную пропасть.
Ножи оказались одновременно и ключами, открывающими двери, за которыми ждали фантастические возможности. В результате произошел Взрыв. Был бы это простой ядерный взрыв, человечество смогло бы подняться на ноги гораздо раньше — конечно, если б на планете вообще уцелела жизнь. Но одна из открытых дверей вела в странный и опасный мир, где не действуют законы физики. Истина, как оказалось, — величина переменная. И когда на рынке появилась безграничная мощь ядерной энергии, человечество научилось менять значение этой переменной.
Это могло повлечь за собой буквально все, что угодно. И на деле повлекло очень многое. Хотите, называйте это войной. Хотите — хаосом. Взрывом. Калейдоскопом, где узоры постоянно пребывают в движении. Когда в конце концов все улеглось, человек догладывал кости последних крыс, но все же оставался разумным животным. И едва он почувствовал твердую землю под ногами, он начал возрождать культуру.
Это оказалось нелегко. Прошли сотни лет, и от прежней цивилизации остались жалкие крохи.
Только представьте себе всю пирамиду человеческих знаний: пенициллин открыли, потому что кто-то изобрел микроскоп, а появление микроскопа стало возможным, потому что еще кто-то понял, как гранить стекло, — понял благодаря тому, что люди научились это самое стекло плавить, потому что научились разводить костер… После Взрыва эта цепь оказалась разорвана, многих звеньев не хватало. Если бы планета сгорела в пламени ядерной войны, если бы ядерная зима опустошила ее, то разрушение было бы быстрым — и, возможно, непоправимым. Однако если бы жизнь все же уцелела, то сохранились бы и следы прошлой деятельности человека, его изделия и записи. Но Взрыв был растянут во времени — время само было лишь переменной в этой смертоносной, самоубийственной, братоубийственной борьбе — и уничтожил накопленные человечеством знания.
Точнее, их большую часть. А те знания, что уцелели, были слишком беспорядочны и разрозненны. В конце концов города возродились из руин, и все же в новой науке оставалось слишком много нелепых белых пятен. Некоторые из них затянулись сами собой, к тому же иногда при раскопках попадались ценные находки, но единственной настоящей нитью к утраченным знаниям прежней эпохи оставалось то единственное, что смогло пережить атомный катаклизм изменчивой реальности.
Коллоид человеческого мозга.
Живые свидетели.
Бессмертные старцы из секретных приютов, живущие на свете уже более пятисот лет.

Уилл Маккензи, переводчик, оказался худощавым веснушчатым мужчиной лет сорока, с медленными плавными движениями, которые скорее бы подошли человеку покрепче и поупитаннее. Взгляд его голубых глаз лениво переползал с предмета на предмет, мурлыкающий голос убаюкивал, а когда Дайсон запутался в непривычном костюме, Маккензи помог ему ленивым, но сноровистым движением.
— Галстук? — спросил Дайсон. — Это ведь так называется, да?
— Ну да, галстук, — подтвердил Маккензи. — Не спрашивайте, зачем он нужен. Среди старцев есть такие, кто не обращает внимания на подобные мелочи, но большинство из них очень капризны. Когда разменяешь вторую сотню лет, знаете ли, становишься несколько консервативным.
Дайсон поборол чувство неловкости, возникшее у него, и вознамерился достойно исполнить свою роль. Пусть даже администрация пронюхала о его тайных опытах, ему нет причин бояться. Самое страшное, что его ждет, — зверски убедительные доводы демагогов. А может, никто вообще ни о чем и не подозревает. Кроме того, внезапно осенило Дайсона, в любом споре есть две стороны, а значит, остается возможность, что ему удастся отстоять свою точку зрения, пусть раньше это никому и не удавалось. А пока его задача — раздобыть нужную информацию у бессмертных старцев и… Собственно, и все.
Он во все глаза уставился на огромный гардероб с рядами нелепых костюмов.
— Вы хотите сказать, они все время ходят… вот в этом?!
— Угу, — кивнул Маккензи. Он стащил с себя замечательную практичную одежду, чтобы облачиться в такой же наряд, как у Дайсона. — К такому быстро привыкаешь. Я должен вам кое-что рассказать. Времени у нас достаточно. Бессмертные старцы рано ложатся спать, так что ваша работа начнется только завтра. Да и то на многое не рассчитывайте — поначалу они всегда настроены довольно подозрительно.
— Так зачем мне эта одежда сейчас?
— Чтобы вы к ней привыкли. Садитесь. Поддерните штанины на коленях, вот так. А теперь садитесь.
Дайсон натянул грубую непривычную ткань, уселся и взял сигарету. Маккензи опустился на стул с такой элегантной непринужденностью, что Дайсон только позавидовал, и нажал кнопки, после чего из ниши в стене появились стаканы и скользнули на стол.
— Пока что мы не в самом «Уютном уголке», — сказал переводчик. — Это зона адаптации, здесь же расположен диспетчерский пост. Ни один старец не догадывается о жизни снаружи. Они думают, что там до сих пор идет война.
— Но…
— Вы раньше никогда не были в приюте. Так что запомните: все бессмертные немного чокнутые. — Он пожал плечами. — В общем, сами увидите. Но я обязан прочитать вам лекцию, так что начнем. Итак, во время Взрыва радиация вызвала различные мутации. В результате одной из них и появились так называемые бессмертные. На самом деле они вовсе не вечны…
На этот счет Дайсон уже провел свои исследования. Радий со временем превращается в свинец. Рано или поздно энергетические показатели бессмертных опустятся ниже уровня, необходимого для поддержания жизни. По меркам Вселенной это произойдет довольно быстро, но с точки зрения человека, пройдет почти вечность. Возможно, целых сто тысяч лет. Выяснить это со всей достоверностью можно только опытным путем.
Маккензи тем временем говорил:
— Многие бессмертные погибли во время Взрыва. У них невероятно высокий иммунитет, но от несчастных случаев он не спасает. Только после Взрыва и начала реконструкции люди узнали о природе бессмертных старцев. А сначала об этом лишь шептались в отдельных племенах — ну, знаете, слухи, что местный шаман живет вечно, и тому подобное. Мы собрали эти легенды, нашли в них зерно истины и изучили феномен. Бессмертных старцев исследовали в лабораториях. Технические подробности мне неизвестны, но я знаю, что эти люди подверглись какому-то особенному облучению и их организмы изменились.
Дайсон поинтересовался:
— А сколько им примерно лет?
— В среднем около пятисот. Они живут с тех самых пор, когда бушевала радиация. По наследству бессмертие не передается, а тот особенный тип излучения, который его вызывает, с тех пор больше нигде не проявлялся, если не считать нескольких областей с запаздывающей радиоактивностью.
Вопрос явно выбил Маккензи из накатанной колеи. Он отпил из стакана и продолжил:
— Вы все поймете, когда увидите старцев. Нам приходится содержать их здесь в изоляции. У них есть знания, которые необходимы нам. И хотя мозг бессмертного похож на огромную беспорядочную библиотеку, это единственная наша связь с эпохой до Взрыва. Конечно, нам приходится делать все, чтобы старцы были счастливы и довольны, а это отнюдь не легко. Они очень чувствительны и капризны…
Переводчик взял новый стакан и нажал на кнопку.
Дайсон спросил:
— Но они же остались людьми?
— Физически — безусловно. Правда, все страшны как смертный грех. Однако они страдают весьма странными психическими отклонениями.
— В приюте содержится одна из моих родственниц.
Маккензи посмотрел на него как-то странно.
— Не встречайтесь с ней. Там есть человек, Фелл, во время Взрыва он занимался точными науками. Есть еще женщина по имени Хобсон — она видела кое-что из того, что вы исследуете. Может, вам будет достаточно поговорить с ними. Не идите на поводу у любопытства.
— Почему? Мне действительно интересно.
Маккензи залпом осушил бокал.
— Чтобы работать переводчиком, нужна специальная подготовка. А те, кто отвечает за то, чтобы старцы были довольны жизнью, сиделки… Такое вообще может выдержать далеко не всякий.
И он поделился с Дайсоном еще некоторыми фактами.

На следующее утро Маккензи показал гостю маленькое устройство, которое вставлялось в ухо: наушник, позволяющий незаметно переговариваться, просто формируя слова в мыслях. Естественные шумы тела обеспечивали нужный уровень громкости, и как только Дайсон привык постоянно слышать биение собственного сердца, наушник показался ему весьма удобным.
— Им очень не нравится, когда в их присутствии говорят на эсперанто, — сообщил Маккензи. — Так что постарайтесь изъясняться на английском. Если вам нужно сказать что-нибудь мне конфиденциально, используйте наушник. Иначе они решат, что мы обсуждаем их. Готовы?
— Конечно.
Дайсон нервно поправил галстук. Следом за переводчиком он прошел через мембрану люка, спустился по пандусу и миновал еще один люк. Теплые отфильтрованные лучи солнца обрушились на Дайсона. Он стоял на ступеньке эскалатора, который медленно вез их вниз к деревушке, которая и была приютом «Уютный уголок».
Приют окружала высокая стена, небо над ним было затянуто зелено-коричневой маскировочной сетью. Дайсон вспомнил: бессмертным старцам говорят, что война еще не закончилась. Под сеткой проглядывали извилистые улочки, парки и дома.
Дайсон был поражен.
— Их так много? Маккензи, тут же добрая сотня домов!
— В некоторых живут переводчики, психологи, сиделки и гости. Старцев не так уж много — человек сорок — пятьдесят.
— Похоже, они в неплохой форме. — Дайсон смотрел на фигуры, движущиеся по улицам. — Я не заметил никаких машин.
— И планеров тоже, — подтвердил Маккензи. — Здесь приходится пользоваться только эскалаторами и пневмотуннелями. Впрочем, тут все равно особенно негде разгуляться. Мы всячески стараемся угождать старцам, а если им дать побольше места, многие захотят ездить на собственных автомобилях. Но реакция у них замедленна, никакие меры безопасности не помогут избежать аварий. Давайте спустимся. С кем вы хотите поговорить вначале, с Феллом или Хобсон?
— Ну… Фелл технарь, правда? Давайте попробуем пообщаться с ним.
— Приехали, — объявил Маккензи, и они сошли с эскалатора.
Пока они спускались, Дайсон разглядывал деревню с высоты и успел заметить, что кроме вполне современных зданий там разместились настоящие гости из прошлого: деревянный коттедж, чудовищное строение из красного кирпича, уродливое сооружение из стекла и бетона с кривыми поверхностями и углами… Но обитатели приюта заинтересовали его гораздо больше.
Во время спуска пейзаж все время заслоняли деревья, а заканчивался эскалатор на мощенной плиткой площади, по периметру которой были расставлены скамейки с мягкими сиденьями. Какой-то человек стоял неподалеку и во все глаза наблюдал за прибытием гостей. Дайсон с любопытством взглянул на него.
В ухе раздался голос:
— Это один из бессмертных. — Это Маккензи включил незаметный наушник.
Человек на площади был стар. Пятисотлетний старик, подумал Дайсон. Эта мысль неожиданно потрясла его. Пять столетий минуло с тех пор, как этот человек появился на свет, а он все еще жив. И так и будет жить, ничуть не меняясь, а время будет течь мимо, не задевая его.
И как же сказалось бессмертие на этом человеке?
Он вовсе не обрел вечную молодость. Это опровергло бы фундаментальные законы физики. Он старился, но с каждым годом все медленнее. Он был очень сутулым (Дайсону объяснили, что сутулость — неотъемлемая черта всех бессмертных), его тело, казалось, болталось на ключицах, как одежда на вешалке. Абсолютно лысая голова безвольно свешивалась на грудь, но маленькие близорукие глазки с любопытством следили за Дайсоном. Нос и уши старца были нелепо большими. И все же он выглядел просто стариком, а отнюдь не чудовищем.
Он сказал что-то, но Дайсон ничего не разобрал. В интонации ему послышался вопрос, и наугад он ответил:
— Здравствуйте, меня зовут Дайсон…
— Замолчите!!! — рявкнул голос в ухе, и Маккензи поспешил перехватить старика, направившегося к эскалатору.
Переводчик что-то затараторил, и старец ответил ему. Иногда Дайсон улавливал знакомые слова, но в целом разговор казался полной бессмыслицей.
Вдруг старик повернулся и поспешно заковылял прочь. Маккензи пожал плечами.
— Надеюсь, он не разобрал, как вас зовут. Нет, думаю, не разобрал. Тут живет женщина с такой же фамилией — вы же сказали, что ваша родственница находится в «Уютном уголке», верно? Мы стараемся, чтобы старцы не вели счет годам. Это может травмировать их. Если Мэндер расскажет ей… — Переводчик покачал головой. — Да нет, пожалуй, не расскажет. Память у них дырявая… Давайте-ка поищем Фелла.
Он повел Дайсона по тенистым дорожкам. Множество блестящих глаз с любопытством следили за ними из темных дверных проемов. Большинство прохожих были служащими приюта, которых невозможно было спутать с их подопечными, но попадались и бессмертные.
— А чего хотел Мэндер? — поинтересовался Дайсон.
— Наружу, — кратко сказал Маккензи. — Ему всего сотни две лет. Результат внезапного всплеска радиации в некоторых районах двести лет назад.
— Он говорил по-английски?
— Да, но по-своему. Видите ли, им не понятна забота о других. Старцы забывают подумать о том, как их слова звучат для собеседника. Они глотают и путают звуки, потому для разговора с ними нужен опытный переводчик. Вот и дом Фелла.
Они взошли на крыльцо, прикоснулись к сенсорной панели, и дверь отворилась. На пороге появился молодой человек.
— Здравствуйте! — кивнул он Маккензи. — По какому делу?
— Научные исследования. Как Фелл?
Медбрат выразительно скривился.
— Входите, сами увидите. Он сейчас завтракает, но…

Они вошли. Фелл сидел у камина — сгорбленный, съежившийся старичок. Его голова свесилась так низко, что лица не было видно, только блестящая лысая макушка. Медбрат вышел, и Маккензи указал Дайсону на стул, а сам подошел к старцу.
— Профессор Фелл, — мягко позвал он. — Профессор Фелл. Профессор Фелл…
Так продолжалось долго, бесконечно долго. Дайсон напрягся. Он осматривался в комнате, уловив затхлый запах, от которого не спасал даже воздушный фильтр.
Тут не было и речи о человеке, достойно встретившем преклонные годы. Только дурно пахнущий горбатый старик, съежившийся в своем кресле. Фелл устало приподнял голову и тут же вновь уронил ее на грудь. Он заговорил, но Дайсон не разобрал ни слова.
— Профессор Фелл, — произнес Маккензи. — Нам нужно поговорить. Профессор...
Голова поднялась, послышалась череда звуков.
Маккензи пояснил, используя наушник:
— Они понимают английский — по крайней мере некоторые. Фелл не похож на Мэндера. Скоро он заговорит.
Но заговорил он совсем не скоро, и к тому времени, когда Фелл выдал первые крохи информации, голова у Дайсона просто раскалывалась. Бессмертный старец совершенно не различал, что важно, а что нет. Вернее, у него имелось собственное представление на этот счет. Он никак не мог придерживаться темы. Маккензи старался передавать только нужные сведения, но это было нелегко.
Тем не менее этот старик жил на свете уже пятьсот лет.
Дайсону вспомнилась соломинка для мате с несколькими дырочками на конце. Фелл был такой соломинкой, погруженной в таинственное прошлое, и в нем тоже были тысячи дырочек, через которые болезненными конвульсивными толчками просачивалась абсолютно ненужная информация. Кто-то когда-то приготовил яичницу… Цены на шерсть зашкаливали… Какой-то неизвестный политик совсем сгорбился… похоже, артрит… Как там звали этого мальчика? Тим, Том, что-то навроде… такой талантливый мальчик, но жаль его… в прежние-то времена теплее было…
Кто? Не морочьте мне голову! Не помню. Не трогайте меня, говорю! Вот что я вам скажу, я как-то создал такой реагент…
Кошмар, да и только. Упомянутый реагент был известен любому школьнику. Но Маккензи вынужден был сидеть и слушать бесконечную историю — Дайсона переводчик великодушно освободил от большей части старческой болтовни. Наконец Маккензи удалось исподволь вернуть Фелла к интересующей гостя теме.
О, такой талантливый мальчик… Он заработал мигрень. Никакие лекарства не помогали. Медицине еще развиваться и развиваться. Вот я помню…
Дайсон делал заметки.
Больше всего его интересовали генетические отклонения психосоматики гениев, вызванные Взрывом. В те времена Фелл был большим ученым. Но естественно, все его записи пропали в хаосе после Взрыва, когда с таким трудом восстановленная цивилизация вновь превратилась в руины и человечество растеряло воспоминания. Однажды Фелл начал говорить почти связно, и Дайсон принялся тщательно конспектировать его слова, но потом понял, что старик дает химическую формулу мартини.
Вскоре Фелл стал раздражительным. Он вяло постучал по подлокотнику кресла и потребовал гоголь-моголь. Маккензи пожал плечами, встал и препоручил старика заботе медбрата. Переводчик с Дайсоном вышли на улицу под фильтрованные солнечные лучи.

— Ну как?
— Кое-что есть. — Дайсон сверился с записями. — Но сплошные обрывки.
— Учтите, старцы часто преувеличивают. Все их утверждения приходится перепроверять. По счастью, Фелл не относится к патологическим лжецам, как некоторые. Хотите зайти к этой Хобсон?
Дайсон кивнул, и они пошли через селение. Ученый чувствовал внимательные, настороженные взгляды, направленные на него, но большинство бессмертных старцев занимались своими делами.
— А над чем вы работаете? — спросил Маккензи. — Или это секретная информация?
— Мы пытаемся найти способ наращивать интеллект, — начал объяснять Дайсон. — Помните, какие были способности у детей, родившихся сразу после Взрыва? Хотя бы легенды вы наверняка слышали.
— Гении… Ага. Некоторые были сумасшедшими, как мартовские зайцы, верно?
— И это тоже. Вы, должно быть, слышали об Ахмеде. Гений в военном деле, он так и не смог прийти в себя после окончания войны. Он умер абсолютно счастливым, играя в оловянных солдатиков в отдельной больничной палате. Проблема в том, Маккензи, что существует естественное равновесие, нарушать которое опасно. Нельзя искусственно нарастить интеллект, не качнув стрелку весов. Тут столько подводных камней… Мы пытаемся увеличить умственные способности без ущерба в других областях. Обычно чем человек умнее, тем менее устойчива его психика. Такие люди склонны найти себе занятие по душе и посвятить ему всю жизнь. Я слышал о некоем Фергюсоне, родившемся триста лет назад. Он был почти сверхчеловеком, но увлекся шахматами и забыл обо всем остальном.
— Бессмертные старцы не играют в игры, особенно соревновательные. Но они уж точно не гении.
— Ни один?
— С наступлением климакса их рассудок коченеет, полностью теряя гибкость, — пояснил Маккензи. — Именно это позволяет определять их возраст. Прически, одежда, лексикон — все остается таким, какими застал их климакс. Думаю, старость — это просто остановка.
Дайсон задумался о периоде полураспада, но отвлекся, услышав дребезжащий звук, который разнесся по всей деревне. Почти мгновенно улицы заполнились людьми. Бессмертные старцы сбивались в толпы и шли на звук.
— Пожар, — пояснил Маккензи.
— А как же противопожарная безопасность?
— От поджога никакие меры не спасут. Наверное, какой-нибудь идиот решил, что его преследуют или игнорируют, и в отместку устроил пожар. Давайте…
Тут толпа оттеснила переводчика от Дайсона. Затхлый запах стал просто невыносимым. Дайсон, зажатый со всех сторон гротескными изуродованными фигурами старцев, отчаянно твердил себе, что внешность — не главное. Если б только он чаще сталкивался с уродством…
Он протиснулся на свободное пространство, как вдруг почувствовал, что его взяли под руку. Он посмотрел вниз и увидел лицо Мэндера, бессмертного, которого они встретили у эскалатора. Мэндер отчаянно кивал и подмигивал. Его невнятное бормотание звучало очень настойчиво. Он потянул Дайсона за руку.

Дайсон оглядывался в поисках Маккензи, однако переводчика нигде не было видно. Старец все бормотал, и попытки вставить в его монолог хоть слово ни к чему не привели. Так что Дайсон позволил оттащить себя на несколько ярдов в сторону и остановился.
— Маккензи, — медленно произнес он. — Где Маккензи?
Лицо Мэндера скривилось в попытке понять, потом старец закивал лысой головой. Он куда-то показал, снова схватил Дайсона за руку и повел прочь. Дайсон, терзаемый тяжелыми предчувствиями, отправился следом. Действительно ли старик его понял?
Место, куда так настойчиво тащил ученого Мэндер, оказалось совсем недалеко. Это был старинный деревянный дом. Дайсон, конечно, не ожидал, что переводчик ждет его в этой развалине, но в нем вдруг разгорелось любопытство. Они вошли в темную комнату, по которой разносился противный сладковатый запах (позже Дайсон понял, что это был запах пачули). Бесформенная груда тряпья в кресле, почувствовав его взгляд, шевельнулась и подняла голову. Все лицо оказалось белым, заплывшим жиром, с синими дорожками вен. Жирные обвислые щеки затряслись, когда существо открыло рот и заговорило.
В комнате почти не было света. Мебель — копии старинных предметов, сделанных по описанию старцев, — темнела вдоль стен жутковатыми силуэтами. Сквозь аромат пачули пробились и другие запахи, неописуемые и неуместные в чистом, стерильном, современном мире.
— Я… м…с…н… — пролепетала женщина.
Дайсон сказал:
— Простите, я ищу Маккензи…
Мэндер больно сжал его руку, и два старца отчаянно заспорили. Пронзительный голос женщины заставил Мэндера замолкнуть. Она поманила Дайсона пальцем, и он подошел ближе. Ее рот с трудом шевельнулся, и она выдавила:
— Я Джейн Дайсон. Мэндер сказал, что ты здесь.
Его прабабка. Дайсон воззрился на старуху. Он не заметил никакого внешнего сходства и уж точно не испытал никакого ощущения родства, но почувствовал себя так, словно его ущипнуло окоченевшее прошлое. Эта женщина родилась пятьсот лет назад, а он был ее прямым потомком, плоть от плоти.
Слова застряли у Дайсона в горле — он понятия не имел, что можно сказать в такой невообразимой ситуации. Мэндер снова болботал, а Джейн Дайсон подалась вперед и прошипела:
— Им меня не обмануть… нет никакой войны… Я знаю, что нет никакой войны! А меня держат здесь. Помоги мне выбраться!
— Но… подождите! Давайте я приведу Маккензи…
Мэндер опять пронзительно заговорил. Джейн Дайсон вяло пошевелилась. Казалось, она улыбнулась.
— Некуда торопиться. Я ведь твоя тетя, в конце-то концов. Выпьем чаю.
Мэндер подкатил столик. На нем уже все было готово к чаепитию: напиток был разлит по термокружкам, где он долго мог оставаться горячим.
— Чашку чая? — настаивала Джейн. — Мы все обсудим. Ну? Садись же!!!
Дайсону хотелось одного: бежать. Он раньше и не думал, что может так мучиться от неловкости при встрече с престарелой родственницей — с настолько престарелой… Но он сел, взял чашку и сказал:
— Меня ждут дела, так что мне скоро придется уйти. Может, в другой раз…
— Ты можешь вытащить нас отсюда. Существуют специальные двери — мы знаем, где они, но не можем открыть. На них смешные металлические пластины…
В аварийных выходах не было ничего необычного, но почему бессмертные старцы не могут их открыть? Может, замки запрограммированы не реагировать на химизм бессмертных? Пытаясь придумать, как сбежать от прабабки, Дайсон отхлебнул обжигающего горького чая…
У старцев уже атрофировались вкусовые ощущения — им не разобрать, вкусна ли еда. Среди них нет гурманов. Острый карри, чили…
И тут наркотик, подмешанный в чай, подействовал, в голове у Дайсона помутилось, и медленные, вязкие волны сна поглотили его.

Несомненно, это было какое-то психотропное средство. Мозг Дайсона бодрствовал, но тело не подчинялось ему. Он стал роботом. Автоматом. Он помнил, как его затащили в какое-то темное помещение и оставили до прихода ночи. Потом он помнил, как его вели по улицам к выходу. Как его руки ловко открывают замок. Эти двери должны были использоваться в чрезвычайных ситуациях, но сопротивляться он не мог. Он вышел под лунный свет с Джейн Дайсон и Мэндером.
Вокруг приюта расстилались дикие земли. Беглецы не подозревали, что автотрасс больше не существует, они собирались выбраться на шоссе и по нему добраться до города. Беспрестанно перебраниваясь, они увлекали Дайсона все дальше в глубь безжизненных земель.
У них была цель. Джейн Дайсон, обладавшая более сильной волей, отметала робкие возражения Мэндера. Она шла домой, к мужу и детям. Но подчас она забывала об этом и задавала Дайсону вопросы, на которые он не мог ответить.
Все происходящее не казалось ему сном, не было окутано дымкой. Напротив, он видел все с безжалостной четкостью: двое стариков, пыхтящих и хромающих рядом, ведут его куда-то, что-то бормочут на своем странном неразборчивом языке, и он, не способный предупредить их, не способный сказать ни слова — только отвечающий на прямые приказы. Потом он узнал, что наркотик являлся одной из производных пентотала.
— Я видела, как его используют, — просипела Джейн. — Я вошла и взяла бутылочку. Мне повезло. Но я же знала, что делаю. Они меня за идиотку держали…
Понять Мэндера Дайсон не мог, но Джейн нашла общий язык со своим потомком, хотя она не все слова произносила достаточно четко.
— Им нас не обмануть… не запереть! Мы все устроим. Я вернусь к семье… ох. Надо передохнуть…
Она была неимоверно толстой, а Мэндер, сгорбленный в дугу, хромал и страдал от судорог. В четком лунном свете это выглядело особенно гротескно. Это просто не могло происходить на самом деле. Но старики упорно брели вперед, с трудом сползали в овражки, поднимались на холмы. Почему-то они решили двигаться на север. Спустя какое-то время их руки уже не толкали Дайсона, но опирались на него. Старцы совсем выдохлись и цеплялись за пленника. Они приказали ему продолжать путь, навалились на него с двух сторон, однако не остановились.
Впереди показалось расчищенное поле. Дом. Свет в окнах. Джейн Дайсон нетерпеливо постучала. Дверь отворилась, и путники увидели на пороге девчушку лет семи с гладкими волосами. Девочка вопросительно смотрела на гостей. Дайсон, парализованный наркотиком, заметил, как в глазах ее появились удивление и испуг.
Впрочем, малышка сразу успокоилась, когда вперед выдвинулась Джейн Дайсон и проскрипела:
— Мама дома? Позови маму, девочка. Вот что нам нужно.
Девчушка ответила:
— Дома никого нет. Все вернутся только к одиннадцати.
Старуха протиснулась в дверь, потом Мэндер протолкнул Дайсона через порог. Девочка отступила назад, не сводя взгляда с Джейн, — та, тяжело дыша, плюхнулась в кресло:
— Надо передохнуть. Где твоя мама? Позови ее. Вот что нам нужно. Мне бы чашку хорошего чая.
Девочка зачарованно смотрела на беспомощного Дайсона. Она чувствовала: что-то не так, но делать выводы пока не умела. Не найдя другого выхода, она решила быть вежливой.
— Я могу принести вам мате, мэм.
— Чай? О да. Поторопись, Бетти.
Девочка ушла. Мэндер свернулся у батареи, что-то бормоча. Дайсон стоял столбом, по спине у него бегали мурашки.
Джейн Дайсон пробубнила:
— Как хорошо снова быть дома. Бетти — моя четвертая. Говорят, радиация небезопасна… Этот идиот ученый заявил, что я в группе риска, но с детьми-то все в порядке. Всю мебель зачем-то переставили… Где же Том? — Она посмотрела на Дайсона. — Нет, ты не Том. Я… что это такое?
Девочка вернулась с тремя калебасами. Джейн жадно схватила свой.
— Нельзя слишком долго кипятить воду, Бетти, — заметила она.
— Я знаю. Это выводит воздух…
— А сейчас успокойся. Сядь и помолчи.
Джейн с хлюпаньем принялась за питье, ничего не говоря по его поводу. Дайсону пришла в голову мысль, что пути этой женщины и ребенка на один миг пересеклись во временном измерении. Они были во многом похожи. У девочки было слишком мало опыта, у старухи — слишком много, но ее опыт давно стал бесполезен. И, несмотря на это, они не смогут поладить: единственным преимуществом Джейн был возраст, она была неспособна снизойти до уважения к ребенку или даже просто общаться с ним на равных.
Джейн Дайсон задремала. Девочка тихонько сидела, смотрела на нее и ждала, лишь изредка бросая озадаченные взгляды на Мэндера и Дайсона. Один раз Джейн приказала ей пересесть на другой стул, чтобы ее не продуло у окна, которое, кстати, было закрыто. Дайсон думал о бессмертии, понимая, каким глупцом был.
Потому что человек развивается лишь до определенных пределов как в трех пространственных измерениях, так и в четвертом, временном. Когда он достигает этих пределов, то перестает расти и совершенствоваться, а лишь заполняет собой жесткую форму ограничивающих стен. Развитие останавливается, а это, если окружающий мир не стоит на месте, ведет к деградации. Тот, кто уперся в свой потолок, со временем становится неполноценным. Бессмертие может принести пользу, только если человек шагнет дальше и превратится в сверхчеловека как в пространстве, так и во времени.
Мозг Дайсона, единственный по-прежнему подчиняющийся ему орган, продолжал работать. Возможно, правильный ответ кроется не вовне, а внутри… Бессмертия можно достичь и не раздвигая рамок жизни. Если мысль достаточно быстра, то размышления, на которые обычному человеку нужен год, займут лишь день или даже минуту…
Например, каждая нынешняя минута длится сто лет.
Джейн Дайсон вдруг проснулась и поднялась на ноги.
— Нам нельзя здесь оставаться. Мне надо быть дома к обеду. Скажи маме… — буркнула она и поковыляла к выходу.
Мэндер последовал за ней, безразличный и молчаливый. О Дайсоне вспомнила только Джейн, которая и позвала его с порога. Девочка во все глаза смотрела, как Дайсон неуклюже двинулся за стариками.
Они шли и шли, но больше домов не попадалось. Наконец бессмертных одолела усталость, и они устроились на отдых в канаве. Мэндер свернулся под кустом и попытался заснуть, но вскоре замерз. Он встал, похромал назад и стянул со слабо сопротивляющейся женщины плащ. Отвоевав плащ, старик вернулся к кусту и захрапел. Дайсону же оставалось только неподвижно стоять.
Джейн засыпала, просыпалась, что-то говорила и вновь погружалась в сон. В ее памяти возникали разрозненные, ничего не значащие обрывки прошлого, и она предлагала Дайсону оценить их. Ей необычайно повезло: слушатель не мог ни прервать ее, ни уйти.
— Думают, они могут надурить меня. Но я не так стара. Делать из меня старую каргу… Разве я карга? Как-то мне пришлось пережить тяжелое время. Где Том? Да оставьте же меня в покое…
— Заявить мне, что я буду жить вечно! Ох уж эти ученые! Но он оказался прав. Я узнала об этом. Я действительно была восприимчива к радиации. И это меня напугало. Все вокруг разрушалось, Том умер, а я все жила… Я раздобыла таблетки. Много раз я хотела проглотить их. Ведь, выпив яд, ты не будешь жить вечно. Но я не так проста. Я решила подождать. У тебя же вечность впереди, сказала я себе. Холодно тут…
Ее жирные морщинистые щеки задрожали. Дайсон ждал. Он начинал приходить в себя. Действие наркотика заканчивалось.
Со стороны невидимого в темноте Мэндера доносился тяжелый громкий храп. По канаве гулял холодный ветер. Заплывшее лицо Джейн Дайсон белело в слабом свете далеких безразличных звезд. Она шевельнулась и звонко рассмеялась.
— Мне приснилась такая глупость. Как будто Том умер, а я состарилась…

Через полчаса Дайсона с бессмертными старцами нашел вертолет. Но никаких объяснений не последовало, пока он не вернулся в город. И даже тогда власти дождались, пока Дайсон съездит в свою секретную лабораторию и вернется. А потом к нему в квартиру пришел его дядя, Роджер Пизли. Он сел, не дожидаясь приглашения, и сочувственно посмотрел на племянника.
Дайсон был страшно бледен и обливался потом. Он поставил стакан, до краев наполненный виски, и взглянул на Пизли.
— Все было запланировано, да?
Пизли кивнул.
— С помощью логики можно убедить человека в ошибке, если использовать правильные аргументы. А иногда таких аргументов не найти.
—&gt; Когда администрация послала меня в приют, я подумал, что они проведали о моих поисках бессмертия.
— Так и есть. И как только они узнали об этом, тут же отправили тебя в «Уютный уголок». Это и был аргумент.
— Что ж, очень убедительно. Целая ночь в компании этих…
Дайсон сделал глоток виски, но даже не почувствовал его. Он все еще был смертельно-бледен.
— Как ты понял, побег тоже устроили мы, — сообщил Пизли. — Но мы все время наблюдали за тобой и старцами, чтобы чего не вышло.
— Для них это был удар.
— Вовсе нет. Они решат, что все им только снилось. Большую часть времени они не подозревают о своем возрасте. Просто защитный механизм старости. Что же до девочки, признаюсь, это не входило в наши планы. Но ничего страшного не произошло. Бессмертные старцы не поразили и не испугали ее. Кроме того, ей никто не поверит, что тоже неплохо, потому что миф об Архивах нам пока нужен.
Дайсон молчал. Пизли пристально посмотрел на него.
— Не принимай это слишком близко к сердцу, Сэм. Ты проиграл в споре, только и всего. Ты теперь знаешь, что, если нет движения вперед, от дополнительных лет жизни нет никакого прока. Ты должен продолжать работу. Застой неизбежен. Но если мы найдем, как преодолеть его, то сможем без всякого риска сделать бессмертными многих людей. Ты согласен со мной?
— Согласен.
— Мы хотим посмотреть на твою лабораторию, прежде чем уничтожить ее. Где она?
Дайсон рассказал, потом налил себе еще виски, залпом проглотил его и встал. Он взял со стола лист бумаги и бросил его дяде.
— Может, вам это тоже пригодится. Я сделал несколько анализов в лаборатории. И их результаты пугают меня.
— Хм?
— Джейн Дайсон была чрезвычайно восприимчива к тем видам радиации, которые вызывают бессмертие. Ну, бывают же люди, восприимчивые к раку. Сама болезнь по наследству не передается, зато передается предрасположенность к ней. И я вспомнил, что много работал с такой радиацией в тайной лаборатории. Тогда я проверился.
Пизли приоткрыл рот, но ничего не сказал.
— Для большинства эта радиация абсолютно безвредна, — продолжал Дайсон. — Но по наследству от Джейн я получил особую восприимчивость. Просто случайность. Однако… я работал с этой радиацией. Так что же администрация до сих пор не пришла за мной?
— Ты имеешь в виду… — медленно проговорил Пизли.
И Дайсон отвернулся, увидев, как в глубине дядиных глаз появляется особенное выражение…

Час спустя он стоял один в ванной, сжимая в руке острое лезвие. Зеркало вопрошающе взирало на него. Он напился, но не слишком — отныне ему будет тяжело стать достаточно пьяным. Отныне… 
Он приложил нож к запястью. Один порез — и из бессмертного тела хлынет кровь, его бессмертное сердце остановится, и он превратится из бессмертного человека во вполне мертвое тело. Его лицо заострилось. Даже привкус виски во рту не мог искоренить мускусный запах старости.
В голове пронеслось: «А как же Марта? Девяносто — это нормальный возраст. Если я распрощаюсь с жизнью прямо сейчас, то потеряю столько лет… Вот доживу до девяноста — и хватит. Лучше мне пожить еще немного, жениться на Марте…»
Дайсон перевел взгляд с ножа на зеркало и вслух пообещал:
— В девяносто я совершу самоубийство.
Его молодое лицо, обтянутое здоровой и упругой кожей, загадочно посмотрело на него из зеркала. Конечно, годы возьмут свое. Что же до смерти… У него впереди еще целая вечность — пройдет шестьдесят лет, прежде чем он посмотрит в зеркало и увидит, что больше уже не взрослеет, не становится лучше, а катится в темные годы старости. И тогда он поймет, что время пришло. Конечно поймет!
В «Уютном уголке» Джейн Дайсон стонала во сне — ей снилось, будто она состарилась.